Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России

2018 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Анатолий ЩЕЛКУНОВ

Дипломат России

Историческое повествование

Часть первая

Хивинские контрасты

 Перед аудиенцией всё внимание Николая Павловича было сконцентрировано на предстоящей встрече с ханом, поэтому он как бы не замечал величественных сооружений этого древнейшего на земле города. По окончании приёма церемониймейстер ознакомил посла и его сопровождающих с некоторыми архитектурными памятниками, находящимися в крепости и рядом с ней. Игнатьев с интересом рассматривал Джума-мечеть. Её дверь и колонны из дерева были покрыты филигранной резьбой. Большое впечатление на него произвёл минарет Культа-Минор, возвышающийся слева от портальной части крепости. Вся его поверхность украшена глазурной плиткой в три широкие горизонтальные полосы голубого и белого узоров. Верхнюю часть венчала красивая арабская вязь суры из Корана. Стояла невыносимая для человека с северных широт жара. Обливаясь потом в своих парадных одеяниях, Николай Павлович и сотрудники посольства, слушали объяснения, стараясь держаться поближе к тени. У восточных ворот крепости ханский чиновник пояснил, что они носят название Палван-Дервеза, что означает «богатырские ворота». Они имели форму высокого арочного портала, украшенного сверху бело-голубой майоликой. Игнатьев заметил, что мощные глиняные стены крепости, высота которых достигала около десяти метров, кое-где носили следы разрушений вследствие былых нашествий кочевых народов.

 На следующий день начались формальные переговоры с мехтером. Нанеся ему визит, посол вручил письмо с изложением российских предложений для включения в будущее двустороннее соглашение. Они содержали требование никогда не предпринимать враждебных действий против России и не настраивать туркменские, киргизские (казахские) и каракалпакские роды против России и друг против друга. Не потворствовать грабежам, захватам и содержанию в плену русских подданных; награбленное имущество выдавать российским властям. Обеспечивать безопасность русских подданных и торговых караванов, идущих из России или в Россию. Дозволять российским судам свободное плавание по Амударье. Установить постоянную пошлину на товары российских купцов не выше двух с половиной процентов от их стоимости. Для наблюдения за ходом торговли разрешить русскому торговому агенту (караван-баши) постоянно находиться в Хиве.

 Потянулись изнурительные дни томительного ожидания ответа от хивинской стороны. Бесконечные споры и пререкания на ежедневных переговорах с мехтером и другими чиновниками ни к чему не приводили. Потеряв терпение, Игнатьев вынужден был несколько раз лично объясняться с Сеид-Мохаммедом. Но дела по-прежнему продвигались очень туго.

 В одном из своих писем отцу, исчерпав весь запас своего терпения, он, изменил своей обычной деликатности, сорвался и написал: «Хивинцы – скоты, которые умеют только врать, подозревать, относиться ко всему с недоверием; они трусливы, подлы, злы и коварны. Извольте говорить о переговорах дипломатических и о заключении трактатов с людьми, которые отвечают на все ваши красноречивые доводы и доказательства, убедительные для всякого европейца: «Мы не желаем принять ваши предложения, потому что того совсем не требовали от наших предков, живших ещё счастливее нас; мы не желаем нововведений, мы не нуждаемся в богатствах, потому что довольствуемся тем, что уже имеем…»

 Довольно скоро Игнатьев пришёл к убеждению, что положение дел в хивинском ханстве было далеко неблагоприятное для пребывания здесь русского посольства и заключения предложенного договора. Годом ранее Сеид-Мохаммед расправился с бывшим мехтером, который своим лихоимством и грабительством сколотил огромное состояние и стал представлять опасность для престола. С тех пор хан никому из своих сановников не доверял, подозревал каждого в кознях и измене. Его доверием пользовались только двое: старший брат хана Эль-Омар и зять Куш-беги. Но посол не мог воспользоваться их влиянием, так как на беду у него не было адресованных им писем от российского правительства или членов императорского двора и соответствующих подарков. Это в местных традициях воспринималось с обидой.

 Сеид-Мохаммед оказался человеком трусливым, неопытным в делах и неспособным самостоятельно принимать ответственных решений. Он прибегал к помощи многочисленного совета, в который входили министры, различные сановники, а при решении внешних дел на его заседания приглашались муллы, дервиши и всевозможные фанатики. Члены совета никогда не достигали единого мнения, пока владыка не выскажет своей воли.

 В ходе переговоров к Игнатьеву пришло понимание, что Сеид-Мохаммед находился в ситуации, подобной волку, окружённому красными флажками. С одной стороны, он опасался воинственных туркмен, осаждавших некоторые населённые пункты хивинского ханства. С другой, – был напуган маневрами оренбургского генерал-губернатора и Аральской флотилии. Этим пользовался престарелый и хитрый бухарский эмир Насрулла, который умело запугивал его российской угрозой. Через своего посланца просил не пропускать выше по реке суда русских. Никто из окружения хана, в том числе и его самые близкие родственники, не осмеливались говорить ему что-либо в пользу доводов российского посла, боясь поплатиться жизнью за измену. Никому не разрешалось без дозволения хана вступать в переговоры с русскими. Жителям запрещалось под страхом смерти останавливаться на улицах, если кто-либо из русских появлялся там. Мехтер передал послу волю хана: без особого его разрешения не позволять сотрудникам посольства и конвойным отлучаться из гюмгюмдана. Посольство находилось, словно под арестом. Вооружённые хивинцы окружали мазанки, называемые дворцовыми строениями, в которых размещались члены посольства. Даже на их плоских крышах днём и ночью были хивинцы. Они подсматривали в отверстия в потолках, что делается внутри. Игнатьев приказал часовым и дежурным офицерам быть начеку на случай внезапного нападения.

 Несмотря на затворническое положение посольства, до Игнатьева доходили сведения, что среди хивинцев ходили самые нелепые и даже злонамеренные слухи. Будто бы русские бесчинствуют в степи, на взморье и в устье Амударьи. Возможно, их кто-то специально распространял.

 Проходя мимо ограды гюмгюмдана или случайно увидев кого-то из посольства на улице, хивинцы принимались ругать русских и грозить им расправой, напоминая об участи отряда Бековича-Черкасского. Нередко по вечерам, а иногда и на рассвете утром собирались толпы к гюмгюмдану и под сопровождение барабанов и оглушительной музыки сыпали в адрес посольства свои угрозы. Однажды с целью устрашения посольства мимо провели с барабанным боем колонну пленных персидских военных, которых захватили туркмены и продали в рабство Хиве.

 После Петербурга, Лондона и Парижа, где обычной дипломатической практикой были светские приёмы и рауты, на которых их участники состязались в богатстве и изяществе своих нарядов и в блеске остроумия, увиденное и пережитое здесь Игнатьеву показалось диким Средневековьем.

 Бесплодные дебаты с ханскими чиновниками вызывали у него минуты тягостных раздумий. Тогда ему приходили на ум такие мысли:

 «За считанные недели можно преодолеть расстояние, разделяющее европейские страны и эти ханства. Но потребуются многие века, чтобы была преодолена пропасть, существующая в их культурах и уровне развития».

 Хан не знал, как поступить с русской миссией. Каждый день в течение первой недели её пребывания в Хиве он собирал свой совет, приглашая на него, помимо традиционных участников, торговцев, вождей некоторых киргизских родов и подвластных ему туркмен. По несколько часов совет обсуждал, что делать с посольством, как его принять, как быть с его предложениями и каким образом от него избавиться.

 Однажды Ерёмин, сопровождая посла, как обычно, во время его прогулки по саду, воспользовался тем, что от них отстала хивинская стража, вполголоса сказал ему:

 – Ваше превосходительство, приказчик Панфилов просит встречи с вами. Говорит, у него есть для вас важные сведения.

 Игнатьев после прогулки вызвал к себе приказчика, который по торговым делам бывал в городе и общался со многими людьми. Войдя к послу, он сразу заявил:

 – Ваше превосходительства, мне удалось узнать от одного верного киргиза, что басурманы подозревают вас в желании убить хана.

 Это известие не на шутку встревожило Николая Павловича. Он понимал, что из-за этого нелепого подозрения от Сеид-Мохаммеда можно ожидать чего угодно. Чтобы убедиться, насколько правдивым является то, что Панфилову, как он выразился, сообщил «верный киргиз», посол хитростью сумел заманить к себе в гости Эль-Омара. Переводил беседу тот же Панфилов. После обильного угощения гость неожиданно разговорился. Наверное, где-то в душе у него сидела обида на младшего брата. В отличие от хана Эль-Омар был подтянут, в хорошей форме для своих пятидесяти лет, с живым улыбчивым лицом.

 – Мой брат боится всех послов, – беря поданную к чаю конфету, с иронией в голосе проговорил он.

 – А чем вы это объясняете? – искренне удивился Игнатьев.

 – Предшественника Сеида убил туркменский посол.

 – Кто это был?! И когда это произошло?! – с ещё большим удивлением произнёс Николай Павлович, не слышавший ранее ничего подобного.

 – Туркменский хан Атамурад направил своего посла Мохаммеднияза к бывшему хивинскому хану Кутлу-Мураду. Тот согласился принять его. Мохаммеднияз явился со своими нукерами во дворец и убил Кутлу-Мурада вместе с его министрами.

 – Чудовищный случай!! – произнёс потрясённый Игнатьев…

 Повисла тяжёлая пауза… Эль-Омар, довольный эффектом, который произвёл на Игнатьева его рассказ, взял ещё одну конфету и продолжил:

 – Мой брат боится, что и вы можете поступить так же, как Мохаммеднияз. В этом его пытаются убедить и наши муллы.

 – Уважаемый Эль-Омар, – как можно спокойнее произнёс Николай Павлович, хотя у самого всё клокотало от возмущения внутри, – прошу вас, убедите брата, что послы российского императора – люди мирные. Они никогда не совершат ничего подобного! Вся история Государства Российского доказывает, что его послы служили только миру и помогали установлению дружеских сношений с соседними государствами. Они следуют завету Евангелия: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими».

 Одарив гостя подарками, приобретёнными в Париже, Игнатьев несколько успокоился после того, как Эль-Омар пообещал передать брату заверения российского посла.

 «Судя по всему, Эль-Омар, как обещал, переговорил с братом», – догадался Николай Павлович, когда к нему пожаловали два особо приближённых к хану чиновника. Один из них – старший адъютант Якуб-Мехрем, поприветствовав Игнатьева низким поклоном, обратился к нему:

 – Ваше превосходительство, великий хан направил нас после заседания высшего совета, проходившего в течение всей прошедшей ночи, чтобы вы дали категорический ответ: являетесь ли вы мирным посланником и прибыли с дружелюбными намерениями или с войной?

 Обескураженный и одновременно возмущённый таким вопросом, Игнатьев решительно заявил:

 – Передайте хану, что его позиция вызывает у меня крайнее недоумение! На таком недоверии не могут строиться взаимоотношения между главой русской мисси и владетелем, к которому он аккредитован. Передайте также, что я уверен в лживости дошедших до него слухов и злобных донесений от Есаул-баши о мнимых враждебных замыслах нашей флотилии и о том, будто бы на наших судах находится много оружия, боеприпасов и солдат. У меня создаётся впечатление, что он намеренно вредит нам изо всех сил. Иначе как расценить его нелепые фантазии, будто бы у капитана Бутакова есть подводная лодка, которая незаметно может пробраться сюда под водой?! Для того чтобы доказать обратное, я готов командировать в Кунград сотрудника посольства с вашим чиновником, которые доставят необходимые сведения о происходящем там, и эти недоразумения будут развеяны.

 Игнатьев потребовал также, чтобы немедленно выпустили его рассыльных-чабаров, которых хивинцы бросили в зиндан. Из-за этого ни один из казахов не соглашался отправиться с почтой. По всем дорогам, ведущим из Хивы, были расставлены караулы с приказом хватать всех чабаров российского посольства. Двое, однако, были убиты, и почта пропала. Это преступление хивинцы свалили на бродячие шайки туркмен. Хотели схватить даже сына Исета и сделать его заложником. Узнав об этом, Николай Павлович помог ему скрыться у сородичей в степи, а затем пробраться к отцу. Лишь угроза посла немедленно покинуть Хиву заставила власти освободить всех арестованных, которые были благополучно отправлены в свои кочевья.

 К концу третей недели пребывания посольства в Хиве неожиданно к нему изменилось отношение: ханские чиновники стали обходительнее и начали проявлять даже любезность. Сотрудники и нижние чины могли свободно ходить по городу, посещать лавки, делать покупки. Однако хан запретил мехтеру и даже родственникам контактировать с посольством и вёл переговоры самостоятельно. Игнатьев понял, что хану хотелось получить царские подарки и, не принимая сделанных послом предложений, отпустить посольство с миром.

 Во время аудиенции 2 августа посол подробно разъяснил ему российскую позицию, указав на то, какую практическую пользу могут извлечь хивинцы благодаря установлению прочных торговых отношений с Россией. Сеид-Мохаммед был на этот раз внимателен и вёл беседу подчёркнуто любезно. Он возражал только против плавания российских судов по Амударье, ссылаясь при этом на сопротивление бухарского эмира и несогласие своих торговцев. Ранее в переговорах с хивинскими купцами Игнатьев доказывал им преимущества водного сообщения. Но они ему возразили, что при доставке товаров по воде вся торговля неминуемо перейдёт в руки русских купцов.

 В заключение беседы Николай Павлович оставил хану проект договора. Он предложил подписать его, скрепив тем самым дружественные отношения Хивы с Россией.

 Посол не испытывал иллюзий, что и после его личных контактов с Сеид-Мохаммедом дело с договором будет продвигаться быстрее. С каждым новым бесплодным днём он всё более убеждался в том, если хан и пойдёт на подписание обязывающего хивинцев акта, то в силу своего невежества и вероломства они при всяком удобном случае не будут его исполнять. Лишь присутствие рядом с ними внушительной военной силы и очевидная опасность могут понудить их оставаться верными принятым обязательствам.

 За короткое время своего пребывания в Хиве Николай Павлович на собственном опыте убедился, что русский торговый агент не должен находиться здесь постоянно. Если он будет стойко и твёрдо отстаивать российские интересы, то это грозит ему быть отравленным. Или, входя в столкновения с ханскими чиновниками, неминуемо вызовет недоразумения между Россией и Хивой. А если струсит и поддастся хивинцам, то окажется не только бесполезным, но и вредным. Поэтому выгоднее посылать временных агентов.

 – Мы считаем необходимым включить в договор наши права на владение Усть-Уртом, Аральским морем, его берегами и рекой Сырдарья, – заявил безапелляционно Сеид-Мохаммед, принимая на очередной аудиенции Игнатьева. – Также мы хотим возвращения в наше подданство тех каракалпакских родов, которые перекочевали в ваши степи…

 Это заявление озадачило посланника настолько, что лишь усилием воли ему удалось справиться с охватившим его возмущением.

 – В таком случае я буду вынужден, высокочтимый хан, – медленно, подбирая слова, начал Игнатьев после некоторых раздумий, – со своей стороны также предъявить новые требования, которые не касаются исключительно будущего торговых отношений. Ведь речь шла до сих пор в наших переговорах именно о них. Мы требуем тогда вознаграждения за разграбление двадцать лет назад наших караванов и за все грабежи наших подданных, произведённые хивинцами за все годы; за нападения на наши отряды в степи.

 В голосе Николая Павловича появились металлические нотки. По мере перевода его слов на лице Сеид-Мохаммеда, не ожидавшего такой резкой реакции посланника, появилась испарина. А посланник продолжал всё с той же твёрдостью.

 – Прямым нарушением после заключения между нами дружественного акта является незаконное отправление ханских фирманов к киргизским и туркменским племенам, подданным государя императора.

 Обеим сторонам стало очевидно, что переговоры зашли в тупик. Игнатьев, чтобы не усугублять ситуацию, предложил сделать паузу и продолжить дальнейшее обсуждение появившихся вопросов с ханскими сановниками.

 На следующий день в беседе с Диван-беги (он руководил канцелярией хана) посланник развил свою аргументацию:

 – В продолжение переговоров лишь в доказательство нашего дружеского и великодушного расположения к Хиве и наших миролюбивых намерений мы умалчивали об основательности выдвинутых мною претензий. Мы хотели бы предать забвению прошлое. Но странные требования хана вынуждают нас выступить с претензиями не только торгового свойства. Что касается определения восточной границы между Россией и Хивой, то об этом предмете хан был извещён письмом министерства иностранных дел. И эта тема исчерпана прежней перепиской.

 Сеид-Мохаммед продолжал настаивать на своём. Он решил путём обмана убедить Игнатьева, что казахи, кочующие в степях по левому берегу Сырдарьи, не признают себя российскими подданными и добровольно платят ему подати. В то же время он тайно направил своих эмиссаров в эти кочевья распустить слухи о том, что Россия признала их формально за Хивой и что на этом основании подати с них будут собраны осенью.

 Чтобы задобрить Игнатьева, хан распорядился устроить в честь посольства праздник от его имени в загородном доме Куш-беги. До Николая Павловича дошли слухи, будто бы ханский сатрап вызвался заманить посла и его сотрудников к себе на большой приём, затем окружить их толпой вооружённых людей и перебить, как когда-то сделали предки тех же хивинцев с экспедицией Бековича-Черкасского или персы с послом А.С.Грибоедовым. Игнатьев не стал отказываться от приглашения, дабы не дать повода хивинцам заподозрить его и российских дипломатов в трусости. Однако, он счёл нужным предупредить своих, чтобы у них на всякий случай было заряжено оружие. Под предлогом угостить хозяев русскими песнями вместе со свитой посла и тридцатью конвойными казаками на праздник явились также несколько казаков-песенников. Куш-беги торжественно встретил гостей и объяснил Игнатьеву, что хан не смог лично присутствовать, но со своего стола прислал богатое угощение.

 В обеде принимали участие три министра и два наиболее приближённых к хану сановника. Богато украшенный стол с дарами пустынной, но плодородной и заботливо возделанной земли свидетельствовал о желании хозяина показать послу своё искреннее расположение. После первых здравиц Игнатьева начали убеждать согласиться с требованиями хана. Он понял, что обед был только поводом, чтобы сговориться с ним – снять свои предложения. Терпеливо и настойчиво Игнатьев стал приводить им свои доводы. К концу четвёртого часа дебатов ханские чиновники единогласно объявили, что Саид-Мохаммед принимает все пункты проекта, кроме пропуска судов.

 – Я должен знать причину несогласия хана на свободное плавание русских судов по реке Амударья, чтобы дать отчёт государю императору, – вытирая пот, выступивший на лбу после очередной чашки зелёного чая, заявил посол.

 Наступила пауза. Отмахиваясь от мух, тучами круживших над столом и вокруг него, Николай Павлович ждал ответа. Хивинцы, молча, устремили взоры на Куш-беги. Тот тоже молчал.

 Посол, решив усилить свой аргумент, добавил:

 – Если я доложу его величеству об отказе хана в наших требованиях без указания причин, то это будет расценено государем как свидетельство того, что хан не дорожит приязнью могущественной России.

 После этой реплики собеседники начали оживлённо спорить между собой, не обращая внимания на переводчика Панфилова, который после приема рассказал послу о содержании их спора. Министры единодушно заявили Куш-беги, что русские суда могут проникнуть в реку и без ханского разрешения и что опасно отпускать посла с отказом. Зять хана возражал им, что до сих пор не возвратился из Бухары ханский посланник, который должен был привезти от Насруллы ответ, согласен ли он с проходом русских судов.

 Казаки-песенники уже в который раз принимались за свой репертуар. До них выступали хивинские музыканты, которых пригласил хозяин, узнав о казацком хоре. Продолжая доказывать свою точку зрения собеседникам, Игнатьев с интересом наблюдал за выступлениями хивинских артистов. Непривычными для него были мелодии и музыкальные инструменты. Виртуозно работая пальцами рук, музыкант выбивал на дойре дробь, которую сопровождал мелодичный звон её колец. В её звуках слышался то шелест листьев дерева от ветра, то раскатистый весенний гром. Дойриста сменил певец, исполнивший заунывную песню, аккомпанируя на струнном инструменте, похожем на небольшую виолончель, который называли рубоб. И только дутор, напоминавший балалайку, но с двумя струнами, звучал знакомо для Николая Павловича, потому что подобный инструмент он видел уже в кочевье Исета.

 Казалось, дискуссии не будет конца. После очередного аргумента мехтера Куш-беги задумался, затем, видимо, согласившись с предложением министра, произнёс:

 – Ваше превосходительство, мы готовы отправить уполномоченного хана с вашим посольством в Бухару, которому будет поручено там подписать с вами дружественный договор, если только эмир допустит плавание ваших судов по Амударье.

 Наступила очередь задуматься Игнатьеву. Взвесив все «за» и «против» такого странного предложения, он ответил:

 – Эмир может с недоумением воспринять появление ханского посланника вместе с российским послом. Поэтому я отклоняю ваше предложение, уважаемый Куш-беги… Но настоятельно прошу доставить мне в ближайшее время окончательный ответ хана о подписании договора. Я же, со своей стороны, не подпишу документа без требуемого нами права российским судам плавать по Амударье…

 Настойчивые требования Игнатьева имели все шансы на успех. Он заметил в поведении сановников и самого хана, что они начинают склоняться к тому, чтобы принять его требования. И в тот момент, когда, казалось бы, лёд непонимания окончательно растаял, и хивинцы были готовы подписать предложенный проект договорного акта, в Кунграде произошёл досадный случай.

 В жизни так часто бывает. Вроде бы всё складывается, как нельзя лучше. И вдруг какое-то нелепое происшествие рушит все надежды.

Вернуться к огравлению книги

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев