Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России

2018 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Анатолий ЩЕЛКУНОВ

Дипломат России

Историческое повествование

Часть первая

Посол с пистолетом в руке

 Следующий день был занят подготовкой к походу в Бухару. Игнатьев готовился уже ко сну, когда явился адъютант Сеид-Мохаммеда с приглашением срочно явиться в ханский дворец. Несколько смущённо он добавил:

 – Ваше превосходительство, хан желает вас видеть на аудиенции одного и без оружия.

 Игнатьев тут же отреагировал:

 – Передайте хану, что, несмотря на неурочный час, я прибуду во дворец немедленно. Но возьму с собой переводчика и секретаря. Что касается оружия, то я явлюсь в той форме, которая предписана царским уставом. И с шашкой не собираюсь расставаться.

 Когда ханский посыльный удалился, Николай Павлович сел к столу и при мерцающем свете свечи быстро написал письмо начальнику конвоя Буренину. Зная трусливое вероломство повелителя Хивы, он понимал, что ночная аудиенция задумана неслучайно. И те условия, которые Игнатьев должен соблюсти, явившись во дворец, вызвали у него вполне оправданную подозрительность. Неоднократно Азбирген и другие казахские вожди передавали ему тайную информацию о том, что Сеид-Мохаммед замыслил «извести русскую миссию и конвой» или заманить посола во дворец и не выпускать живым до тех пор, пока не будут приняты все требования хана.

 Запечатав в конверт, написанный на листе бумаги короткий текст, Николай Павлович крикнул камердинера:

 – Митя, срочно вызови ко мне Кюлевейна и Буренина.

 Они явились незамедлительно. Игнатьев коротко рассказал им о ночном визитёре и, передавая начальнику конвоя конверт, приказал:

 – Есаул, распечатаете конверт через час после моего отъезда. А сейчас свободны.

 Оставшись вдвоём с Кюлевейном, Николай Павлович сказал ему:

 – Не нравится мне этот ночной вызов. Вы знаете, что от хана можно ожидать любой дикости. В моё отсутствие вы остаётесь за старшего дипломата! … Я не могу не явиться по вызову Сеид-Мохаммеда. Поэтому решил пренебречь личной безопасностью и хочу продемонстрировать ему, что я не боюсь и не допускаю возможного насилия с его стороны. В случае несчастного исхода моего ночного визита вам поручается продолжить переговоры и вместе с Бурениным принять меры по благополучному возвращению всей экспедиции в Россию.

 Заметив испуг на лице Кюлевейна, посол добавил:

 – Не бойтесь! И старайтесь не допускать паники в отряде! Если кто-то доставит вам какие-либо приказания от моего имени, их не исполнять, пока я снова лично не появлюсь перед посольством!

 Отпустив Кюлевейна, растерянного от вдруг свалившейся на него ответственности, Николай Павлович вызвал Скачкова:

 – Митя, передаю тебе на хранение наши семейные портреты, вещи и деньги. Если со мной что-нибудь случиться, держись Кюлевейна. А дома передашь всё это отцу.

 Не ожидавший такого поворота событий, Дмитрий начал слёзно упрашивать:

 – Ваше превосходительство, не рискуйте! Не ходите во дворец! Не верьте азиатам! Они хотят вас извести! А мы без вас тогда пропадём!

 Николай Павлович, тронутый таким проявлением искренних чувств, успокоил слугу:

 – Не беспокойся, Митя! Всё в Божиих руках. Всё ещё, может, обойдётся благополучно. Помоги-ка мне надеть мою парадную форму.

 Посол надел свой парадный мундир и велел камердинеру вызвать урядника. Ожидая его, Николай Павлович проверил, заряжены ли пистолеты и спрятал их в карманы. Явившемуся Ерёмину он приказал взять с собой ещё одного лихого уральского казака, обоим иметь при себе по два спрятанных пистолета и следовать за ним на приём к хану.

 Игнатьеву показалось, что на сей раз особенно душной была атмосфера ночи. И ханский дворец походил скорее на пристанище разбойников, нежели на хоромы повелителя страны. У ворот дворца были воздвигнуты два огромных кола, на которых в смертных муках корчились две несчастные жертвы варварской казни. Они освещались заревом большого костра.

 «Наверное, хан распорядился специально устроить этот дикий спектакль для того, чтобы подавить мою нервную систему», – подумал потрясённый этой жестокой картиной Николай Павлович. Чтобы быстрее миновать её, он пришпорил своего коня.

 Спешившись перед самым входом во дворец, Игнатьев, сопровождаемый своими верными спутниками, пошёл следом за церемониймейстером мимо других костров, но меньших размером, по тёмным, извилистым коридорам, ведущим во внутренний дворик. Их зловещий красноватый оттенок мерцал на суровых, словно каменных, лицах вооружённых стражников, облачённых в пестрые халаты и высокие туркменские шапки.

 Хан принимал посла в небольшом дворике, восседая на довольно высоком возвышении, покрытом ковром. Перед ним на низком столике лежали кремневый пистолет и блестевший булатом кинжал. За ханом, как и во время первой аудиенции, находились государственный флаг и несколько вооружённых воинов. По бокам на ступеньках также стояли увешанные оружием стражники.

 Хан без лишних церемоний, придавая голосу металлический оттенок, заявил:

 – Я не могу допустить опасного для моей страны плавания русских судов по реке Амударья, если вы не согласитесь на проведение граничной линии между нашими государствами по рекам Эмба и Сырдарья и не признаете Усть-Урт и кочевья киргизов и туркмен до пределов Персии моими владениями.

 Это абсурдное требование настолько возмутило Игнатьева, что он, забыв о грозных ханских нукерах, резко бросил:

 – Я решительно отвергаю это дерзкое предложение.

 Хан, конечно, ожидал отрицательного ответа посланника, убедившись за время пребывания русской миссии в Хиве в его способности твёрдо отстаивать свою позицию. С нахальной усмешкой он заметил:

 – Вам, посол, следовало бы быть скромнее и сговорчивее. Вы находитесь сейчас в моей полной власти.

 – Ни при каких условиях я не соглашусь на такие требования! – решительно заявил посол. – И будет вам известно, что у государя императора много полковников. Если один пропадёт, то для России не будет большой беды. Всякого, кто вздумает меня задержать и ко мне подойдёт, я застрелю!

 С этими словами он вынул револьвер из кармана.

 Не ожидавший такой вспышки негодования собеседника и увидев сверкнувшее дуло пистолета, хан невольно вздрогнул и отшатнулся назад. С его головы свалилась шапка.

 В наступившей тишине вновь раздался голос Игнатьева:

 – Я вижу, что здесь мне больше нечего делать!.. Дальнейшие переговоры бесполезны!..

 Поклонившись, он направился к выходу из дворца, пользуясь всеобщим смятением. Ерёмин и другой уральский казак, вошедшие следом за послом под предлогом внесения его складного стула, также выхватили свои револьверы, чтобы держать ханских телохранителей на почтительном расстоянии. В этот момент в коридорах дворца раздалась отборная русская ругань. Осипшим голосом Дмитрий кричал на преграждавших ему путь стражников, что он «всех мошенников хивинцев перекрошит, если они не пропустят его к барину». В сопровождении ещё трёх казаков, размахивая шашкою и револьвером, он появился перед Николаем Павловичем.

 Оказалось, внезапный ночной отъезд посла вызвал крайнее беспокойство Скачкова и Буренина, в чьём воображении возникали самые ужасные картины. Их беспокойство передалось и казакам конвоя. Буренин, не дожидаясь обусловленного часа, распечатал конверт, в котором прочитал приказ Игнатьева, в его отсутствие поднять всех людей и приготовиться к бою. В случае неблагоприятного визита посла к хану действовать в согласии с Кюлевейном, спасая миссию, пробиваться в Россию. Конвойные по приказу Буренина вооружились, оседлали коней и стали упрашивать Буренина вести их на выручку посла.

 Поддавшись уговорам, он отпустил Дмитрия с пятью наиболее ретивыми казаками. Домчавшись на рысях до дворца, они со страшной суматохой, расталкивая вставших на их пути стражников хана, стали пробиваться во внутренний двор. Наверное, дело бы закончилось кровавой потасовкой, задержись Игнатьев дольше. Увидев его вдруг в конце коридора целым и невредимым, они с громким криком «Ура!!!» приветствовали своего посла.

 Перепуганные хивинцы отхлынули от них. Окружив своего патрона, казаки вывели его из «опасного логова», как назвал дворец хана Дмитрий, обрадованный благополучным финалом. Сев на своих коней, все участники этого злополучного приёма вернулись в своё пристанище.

 С рассветом к послу, как ни в чём не бывало, явился Диван-беги. Он сбивчиво, приняв свою обычную согбенную позу, начал объяснять ночное происшествие «непонятным недоразумением».

 – Ваше превосходительство, наш великий хан и не думал вас задерживать. Он отпускает ваше посольство с миром, куда вы сами захотите далее проследовать. Он повелел мне сообщить, что через несколько часов вам будут доставлены подарки для поднесения русскому государю императору.

 Действительно, к середине дня прибыли посланцы хана, передавшие Игнатьеву двух прекрасных ахалтекинцев в полной сбруе и живописный ковёр ручной работы. Чиновник канцелярии вручил ему ответное послание хана российскому императору.

 Принимая конверт с посланием, посол поинтересовался:

 – Когда хан примет меня на прощальную аудиенцию?

 – Великий хан примет ваше превосходительство, вероятно, этим вечером, – ответил чиновник.

 – Мне необходимо получить копию письма, находящегося в запечатанном конверте, – заявил Николай Павлович. – Если до аудиенции я её не получу, то об этом вынужден буду говорить с ханом.

 Напрасно прождал Игнатьев до ночи приглашения от владыки Хивы. Явившийся с извинениями сановник сообщил, что Сеид-Мохаммед поспешно выехал в свой загородный дворец, поручив от его имени пожелать посольству «доброго пути».

 – В таком случае я прошу вас, – обратился посол к хивинцу, – подождать несколько минут. Я напишу письмо Куш-беги, которое вы ему вручите немедленно.

 Он сел за стол и написал ханскому зятю, пользующемуся среди ханского окружения большим влиянием, что требует ответа Сеид-Мохаммеда на свои предложения и просит доставить ему копию письма, написанного императору.

 На следующий день от Куш-беги пришёл ответ, что он не смог доложить хану просьбу посла. Но Игнатьев не желал удовлетвориться этим. Он направляет Кюлевйна и драгомана к Куш-беги для получения запрашиваемой копии. Видимо, поняв, что уклончивым ответом от Игнатьева не отделаться, Куш-беги вынужден был объяснить Кюлевейну:

 – Передайте послу, что великий хан не даёт ему особой прощальной аудиенции лишь потому, что хивинский посланец Фазиль-Ходжа был принят государем императором только единожды. Тогда как русский посол неоднократно вёл личные переговоры с великим ханом. Копии с письма великого хана мы не готовили потому, что Фазилю-Ходжи не было дано подобной копии с письма вашего императора великому хану. О содержании письма вашему послу известно. В нём говорится о несогласии на свободное плавание русских судов по Амударье, пока Россия не признает за Хивой границ, о которых великий хан ему говорил. Посол не может считать себя обиженным, ибо был принят с почётом и несравненно лучше, чем Фазиль-Ходжа в Санкт-Петербурге.

 Дальнейшее пребывание в Хиве Игнатьев посчитал бессмысленным. Он решает не унижаться перед ханом, выпрашивая у него встречи. Перед самым выступлением в Бухару посол получает сведения, что два торговых каравана были разграблены шайкой туркмен, переправившихся для грабежа на противоположный берег реки. Увидев всадников ханского конвоя, приданного для сопровождения мисси, Николай Павлович подумал, что при нападении туркмен они скорее обратятся в бегство или присоединяться к разбойникам, чем будут драться с ними. Верные послу казахи предупреждали его, что именно такими были истинные намерения этого конвоя. Эту информацию подтвердили два бухарских торговца, побывавшие ранее по своим делам в России. Они сообщили Николаю Павловичу, что разгневанный Сеид-Мохаммед подговорил туркмен из племени чаудур напасть на посольство, когда оно переправится на правый берег Амударьи и благополучно покинет пределы Хивы. Тем самым, по его замыслу, на него не падёт подозрение. О туркменских грабителях, жаждущих поживиться богатой добычей, Игнатьева предупредил также Чарджуйский губернатор через своего гонца, когда узнал о том, что посольство направляется по приглашению бухарского эмира. По распространившимся на хивинских просторах слухам, русский караван в каждом из многочисленных ящиков, навьюченных на верблюдах, везёт много дорогих вещей. Поводом для этих слухов, по соображению Игнатьева, были невиданные здесь подарки, вручённые хану и его сатрапам.

 Хотя часть подарков была поломана дорогою, но кое-что удалось починить своими силами. Механиком парохода была исправлена шарманка. Среди уральских казаков нашёлся слесарь, который поправил орган и часы с летающими и поющими птицами. Хан, получив шарманку, заставлял своего министра по целым дням вертеть её. А когда она поломалась, просил Игнатьева прислать мастера починить «ценный музыкальный инструмент». Николай Павлович направил уральца, довольно быстро исправившего поломку. Сеид-Мохаммед предложил казаку остаться у него министром. Но тот не согласился.

 Чтобы задобрить старшего брата хана, ему поднесли подарки от имени его императорского высочества наследника государя. На вопрос, почему нет письма, граф разъяснил, что наследник до совершеннолетия не имеет права подписывать грамоты. Не обошлось и без обид. Когда Куш-беги узнал, что от имени Горчакова было вручено письмо мехтеру, а ему приветственного письма нет, он воспринял это как принижение его достоинства. Тут и подарки не помогли. Он враждовал с мехтером. Сумел очернить его в глазах хана, ссылаясь на то, что мехтер был готов согласиться с доводами русского посла. Хан посадил его в тюрьму и, по слухам, ослепил. Вместо него дела с иностранцами стал вести Куш-беги. Он направил Игнатьеву подарки для Горчакова и Ковалевского и подписал им адресованные письма. Присланы были также халаты для раздачи членам посольства и конвою.

 На случай нападения шайки разбойников Игнатьев приказал всем членам посольства и конвою иметь заряженное оружие. Отпраздновав царское тезоименитство и выпив за здоровье государя последнюю чарку водки, привезённой из Оренбурга (оставили только небольшой бочонок для больных), 31 августа посольский караван двинулся в путь. Переправа на правый берег Амударьи была произведена благополучно в районе города Ханки. Игнатьев имел в виду в ходе движения по правому берегу провести дополнительные топографические съёмки реки и ближайшей территории.

 Анализируя по пути результаты проделанной работы, Николай Павлович приходит к убеждению, что большего в тех условиях, в которых оказалось его посольство в Хиве, достичь было невозможно. Осуществлено исследование и сбор важных сведений на значительной азиатской территории, которых ранее никто не проводил.

 «Добросовестность и чувство долга, – размышлял он, – воспрепятствовали мне шарлатанить и заключить с ханом фиктивный дипломатический акт. Он бы не соответствовал тому положению, которое Россия должна занять в этом крае. Если бы я думал лишь о получении награды или об одобрении начальства, то мог бы сделать моё пребывание здесь более успешным. Ухожу, с чем пришёл. Но у правительства остаётся основательный предлог для иного образа действий в будущем году. Ведь о договоре, заключённом Данилевским семнадцать лет назад, которому у нас придавали особое значение, никто из ханских чиновников знать не знает и здесь его никогда не исполняли. Вот значение и польза договоров с Хивой, которые ничем не обеспечены! Конечно, Бутакову не следовало принимать беглого персиянина. Из-за одного человека чуждой нам национальности создались неожиданные затруднения посольству, и был скомпрометирован успех наших переговоров. Но если беглый, всё равно, какой национальности, с согласия командира вступил на русское судно, значит, он осенён русским флагом. Достоинство нашего Отечества не дозволяет выдавать его преследователям. В конце концов, я не достиг желаемого результата. Но действовал по долгу совести и чести, а при уступчивости рисковал бы унизить русское достоинство».

 По прибытии в Ханки посольству было приготовлено угощение от имени Сеид-Мохаммеда. Посол в знак неудовольствия отказался от него. Не заходя в город, караван проследовал на берег реки, где и был разбит посольский бивак.

 Николай Павлович, расположившись в своей палатке на берегу Амударьи, принялся за письмо Ковалевскому. Он сообщил директору Азиатского департамента, что хивинцы намерены направить в Россию посольство, которое могло бы присоединиться к их миссии при возвращении из Бухары. Спохватившись, что могут пострадать их интересы, они готовы принять все сделанные им предложения. В то же время посольство будет просить у его императорского величества определить границы между Россией и Хивой. Им также хотелось бы добиться согласия государя императора на направление в Хиву русских мастеровых и механиков для обучения своих людей различным ремёслам и построения парохода на реке. Взамен посольство доставит согласие хана на свободное плавание наших судов по Амударье и постоянное пребывание русского торгового агента в Хиве. Игнатьев охарактеризовал будущего посланца хана Даргу, занимающего в табели о рангах второе место среди ханских сановников, как человека влиятельного, умного, ловкого, отличающегося от других своей обходительностью и вежливостью. По мнению Николая Павловича, Даргу не следовало бы пускать далее Оренбурга, внушив ему, что ни одно хивинское посольство не будет принято государем императором, пока хивинцы не докажут, что они умеют ценить оказанное им внимание.

 Переход в Бухару Игнатьеву представлялся также весьма непростым. Он сообщил Ковалевскому, что по полученным им данным, эмир недоволен плохим приёмом его посла в Санкт-Петербурге и неудовлетворением русскими ряда его просьб. Направление посольства через Хиву он воспринял как предпочтение, оказанное хивинскому хану перед Бухарой. В самом преувеличенном виде до него доходят слухи о происшествии с посольством в Хиве и на «Перовском». В этой связи от «свирепого эмира», подчеркнул посол, можно ожидать, что он продержит его миссию в Бухаре до будущей весны.

 Чтобы в столице реально представляли, с какими трудностями приходится сталкиваться экспедиции, Игнатьев написал, что с середины августа в Хиве повально распространились лихорадки. Предыдущим летом здесь свирепствовала эпидемия со значительной смертностью, особенно среди детей. Она стала результатом охватившего страну голода из-за сильной засухи. Судя по рассказам жителей, признаки болезни указывали на холеру. Удушливый зной днём, сырые и холодные ночи, а также обилие фруктов при отсутствии необходимой санитарии стали причинами заболеваний восемнадцати членов экспедиции. Некоторых, особенно тяжёлых, посол вынужден отправить на родину. Чувствительной потерей для посольства стал отъезд доктора Пекарского и астронома Струве. Астрономическими наблюдениями он поручил заниматься лейтенанта Можайского. В виду возможности вступить в неравный бой во время дальнейшего путешествия, посол выразил готовность отпустить и других членов экспедиции. Но никто не захотел этим воспользоваться.

 Игнатьев уже запечатал конверт с письмом Ковалевскому, как к нему явился Скачков.

 – Ваше превосходительство, только что с депешей для вас прискакал чабар из форта на реке Сырдарья.

 – Возьми у него письмо, Митя, и принеси его мне, – велел Игнатьев.

 Письмо оказалось из министерства иностранных дел. Распечатав конверт, Николай Павлович прочитал предписание Горчакова, разрешающее посольству, «в виду встреченных затруднений и опасностей, не идти в Бухару, а отправиться в форт №1, где перезимовать и с раннею весною предпринять путешествие в Бухару». Вице-канцлер сослался на пожелание государя императора, «осведомившегося о тяжёлом положении, в котором оказалась миссия в Хиве», чтобы посланник не подвергался личным опасностям, ему и миссии угрожающим.

 Игнатьев задумался: «Что же предпринять?.. Каковы могут быть последствия, если я исполню предписание министра?.. Это неизбежно повлечёт увеличение казённых расходов… Мы напрасно потеряем не менее полгода… И главное: изменение нашей первоначальной программы может произвести неблагоприятное для интересов России впечатление в Средней Азии… А что скажут мои недоброжелатели? Они не преминут тут же распустить нелестные для меня толки. Обвинят меня в трусости и неудаче. Ладно… Утро вечера мудренее…»

 Игнатьев положил бумагу в карман и пошёл спать.

Вернуться к огравлению книги

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев