Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России

2018 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Анатолий ЩЕЛКУНОВ

Дипломат России

Историческое повествование

Часть вторая

Иркутский генерал-губернатор, сибирские купцы и каторжники

 В начале апреля отряд достиг Иркутска. Здесь Николая Павловича ждала радушная встреча с генерал-губернатором Восточной Сибири Николаем Николаевичем Муравьёвым, недавно получившим титул графа Амурского за заключение Айгунского трактата.

 Н.Н.Муравьёв сыграл видную роль в расширении российских владений в Сибири и на Дальнем Востоке. Он был сыном Николая Назарьевича Муравьёва – статс-секретаря и управляющего канцелярией его величества и Екатерины Николаевны – дочери порховского помещика Н. М.Мордвинова. По распоряжению императора Николая I вместе с братом Валерианом Николай был зачислен в Пажеский корпус. В 1824 году, будучи уже в старших классах Пажеского корпуса, Николай Муравьёв произведён в камер-пажи и назначен к великой княгине Елене Павловне, жене Михаила Павловича, младшего брата Александра I. Позже она способствовала назначению Муравьёва генерал-губернатором Восточной Сибири. По окончании Пажеского корпуса он поступил прапорщиком в лейб-гвардии Финляндский полк, принимал участие в русско-турецкой войне 1828-1829 годов. (19-летний Николай участвовал в осаде и взятии крепости Варны). В 1841 году его производят в генерал-майоры. В 1846 году Муравьёв был назначен на должность военного губернатора Тулы и тульским гражданским губернатором. Он первым из губернаторов поднял вопрос об освобождении крестьян: девять помещиков подписали подготовленное им обращение государю. Однако дело осталось без движения. Николай I обратил внимание на Муравьёва. Посетив Тулу в 1846 году, император объявил Муравьеву о назначении его на должность исполняющим обязанности генерал-губернатора Восточной Сибири. (Брат Валериан Николаевич позднее также назначается губернатором Псковской и Олонецкой губерний и вице-губернатором Ярославской губернии.)

 В течение четырёх месяцев Н.Н.Муравьёв изучал литературу и документы по Восточной Сибири, встречался с министрами, людьми, хорошо знающими проблемы Сибири. Полезным для него было общение с адмиралом Г.И.Невельским, исследовавшим устье Амура и остров Сахалин. Государь повелел Муравьёву вести сношения с китайским правительством по разграничению восточной окраины и разрешил произвести по Амуру сплав воинских подразделений. Начинается активное заселение дальневосточных земель. Принимаются меры по укреплению порта Петропавловск на Камчатке. Как показали дальнейшие события, во время Крымской войны это имело стратегическое значение для предотвращения агрессии Великобритании в этом регионе. Муравьёв трижды подавал проекты о строительстве Сибирской железной дороги. В 1856 году Александр II на докладную записку адмирала Невельского, где он писал о необходимости строительства железной дороги, наложил резолюцию: «С данной просьбой граф Н.Н.Муравьев-Амурский обращался к покойному батюшке Николаю Павловичу. Но Сенат отклонил данное предложение. И мы отклоняем этот дорогостоящий проект». В 1858 году по инициативе губернатора из переселённых казаков было создано Амурское казачье войско. В том же году Муравьёв заключил с Китаем Айгунский трактат, по которому Амур до самого устья стал границей России с Китаем. Но китайское правительство отказалось ратифицировать договор.

 Изображение памятника, установленного Н.Н.Муравьёву-Амурскому, можно увидеть сегодня на купюре в пять тысяч рублей.

 В Иркутске Игнатьев провёл несколько дней. Он использовал время пребывания в городе не только для того, чтобы отдохнуть самому и его спутникам перед самым трудным участком пути. Ему хотелось как можно больше узнать у губернатора о его сношениях с китайцами. Они провели много часов в доверительных беседах. Благодаря этому у них сложились подлинно дружеские отношения, несмотря на разницу в возрасте почти в двадцать три года. Их сближало и то, что оба были выпускниками Пажеского корпуса. Николай Павлович разделял многие взгляды Муравьёва на освоение новых российских земель и укрепление восточных рубежей. Общение с губернатором приводит его к убеждению, что от отдельного человека во многом зависит судьба конкретного дела: от его энергии, честности, знаний, ума, воли, чувства долга и чести.

 Графу же импонировало, что молодой, весьма образованный и энергичный генерал, близкий к правящей династии, превыше всего ставит интересы и благо родного Отечества.

 – Многие в Петербурге, ваше сиятельство, и не подозревают, какие плодородные и богатые земли в ваших краях, – поделился своими впечатлениями Игнатьев.

 – Дорогой Николай Павлович, если бы вы знали, сколько усилий мне приходится тратить, чтобы доказать очевидное – эти земли обладают несметными богатствами. И чем скорее мы их освоим, тем быстрее наше любимое Отечество станет могущественным и процветающим.

 – Мне Ганс Христианович рассказывал, что для привлечения в свой край людей он разрешил продавать казённые земли, – заметил Игнатьев, рассчитывая на то, что его реплика вызовет у самолюбивого Николая Николаевича желание поделиться своими нововведениями в руководстве обширными территориями. И он не ошибся. Граф поправил рукой свою волнистую, слегка подёрнутую сединой шевелюру, открывающую широкий, несколько выпуклый лоб, и самодовольно произнёс, делая ударение на последних словах:

 – У нас здесь земли видимо-невидимо. Её и продавать не надо. Бери – сколько сможешь обработать. А земля наша плодородная. А сколько богатств таят её недра?! Нужны только люди. Ещё почившему в Бозе императору Николаю Павловичу, Царствие ему Небесное! я подавал обращение об освобождении крестьян. Они бы и стали той силой, которая смогла бы поднять этот край. Так, не поддержал этого предложения государь император. Посчитал меня либералом и демократом. – Николай Павлович заметил, что глаза собеседника при этих словах блеснули иронией. – Насколько мне известно, – продолжал граф уже с улыбкой, – недавно его императорское величество Александр Николаевич утвердил комиссию по разработке проекта освобождения крестьян. Если он будет принят, то к нам потянутся переселенцы. Они-то и освоят эти богатства.

 – Проехав столько вёрст от Петербурга до Иркутска, я убедился, что без хороших дорог эти богатства не освоить.

 – И я так думаю. Поэтому три раза подавал государю императору предложение о строительстве Сибирской железной дороги.

 – И каков результат?

 – Его величество с ним не согласился. Посчитал его дорогостоящим.

 – Но ведь затраты могут быстро окупиться.

 – Я писал об этом. Но, видимо, чиновники в правительстве убедили его императорское величество в обратном.

 – А я с военной точки зрения считаю, что без хороших дорог, в том числе железных, и пароходов на реках Сибири нам не защитить эти земли. Нельзя в случае надобности перебросить нужное количество войск, обеспечить их бесперебойное снабжение. Для этого также необходимы города, порты и крепости. Дороги будут способствовать развитию промышленности и торгового дела. Необходимо также иметь телеграф от Петербурга до Иркутска. А в будущем и телеграфное сообщение с Амуром и теми портами на Тихом океане, которые будут построены.

 Граф слушал своего гостя с интересом и удивлением. Ему самому не раз приходили в голову эти мысли. Об этом же губернатору многократно говорили местные предприниматели и купцы: Баснин, Ланин, Медведников, Трапезников, Шелихов. При их поддержке он сумел создать казацкие поселения в Забайкалье, на Енисее и Амуре, открыть судоходство по этой дальневосточной реке. Они по его просьбе и движимые собственными благородными мотивами выделяли значительные средства на строительство больниц, школ, приютов, театров, библиотек и содержание церквей. Он развернул перед Игнатьевым географическую карту своего края и показал на реку, давшую гордое название его титулу.

 – Обратите внимание, Николай Павлович, какой удобный путь открывается к самым дальним рубежам нашего Отечества: летом на пароходах, а зимой по льду на повозках. Поэтому перед вашим посольством стоит стратегическая задача – добиться от нашего соседа ратификации Тяньцзиньского и подписанного мною трактата.

 При этих словах Игнатьев внимательно посмотрел на графа, чтобы убедиться, не скрывается ли улыбка в его густых усах, немного нависающих над верхней губой. Но губернатор говорил совершенно серьёзно:

 – Тогда никто не посмеет помешать нам – строить здесь и города, и крепости и заселять эти просторы. Мы сможем быстро доставлять на Камчатку и к берегам Тихого океана свои войска, чтобы защитить там наши поселения от возможных вылазок неприятелей… Около десятилетия тому назад на судне «Иртыш» я побывал в Петропавловске на Камчатке, – указал он порт карандашом на карте. – Если бы тогда по моему поручению не приняли мер по укреплению обороны, то англичане захватили бы порт, а в Париже на конференции требовали бы себе территорию всего полуострова Камчатка.

 – Я был на этой конференции в качестве военного эксперта и помню, как приходилось не просто графу Орлову отстаивать наши интересы перед англичанами и французами. Англия не упустила бы возможности урвать себе этот лакомый кусок, – поддержал предположения графа Игнатьев.

 – Не просто будет и вам, дорогой Николай Павлович, добиться согласия китайцев на ратификацию… Они умеют смотреть в перспективу. Умеют выжидать удобного момента… По своему опыту переговоров с ними в течение почти пяти лет знаю, как они хорошо чувствуют настроение своего партнёра, улавливают малейшие его колебания… Тянут до последнего момента, отстаивая свою позицию. И, порой, ими не воспринимаются никакие разумные аргументы… Одним словом, переговорщики они архитрудные.

 – То же мне говорил и граф Путятин. По его словам, если бы не подвернулся удобный случай, ему не удалось бы склонить их к подписанию договора.

 – Хотел бы надеется, что и вам будет сопутствовать удача. Уверен, что вы своего не упустите.

 Губернатор устроил торжественный обед в честь своего гостя. Он представил Николая Павловича своей супруге Екатерине Петровне. Игнатьеву было известно, что Муравьёв познакомился с ней пятнадцать лет назад в Париже, когда находился там на лечении. Она приняла православие. Её настоящее имя Катрин де Ришенон. Поэтому, представляясь, Николай Павлович заговорил с ней по-французски. Не ожидавшая этого графиня, милой улыбкой одарила его, сказав:

 – Какой прекрасный у вас французский! И безупречное произношение.

 – Этому я обязан своим преподавателям в Пажеском корпусе и академии, а также моим парижским приятелям, – улыбнулся в ответ Игнатьев.

 Николаю Павловичу запомнился разговор с присутствовавшим на обеде купцом Кокориным Иваном Степановичем. Он был известен здесь активным участием в благотворительности и заботой о благоустройстве города. Значительные суммы капитала, полученного благодаря торговле с китайцами, Иван Степанович пожертвовал на строительство первого в Иркутске театра. Своей импозантной внешностью, спокойными манерами, неспешной рассудительностью он внушал уважение всякому, кто с ним общался.

 – Наше купечество надеется, ваше превосходительство, что успех вашей миссии позволит нам расширить торговлю с китайцами. Мы понимаем так, что самая протяжённая граница империи требует огромных усилий и затрат государства, чтобы обеспечить её безопасность. Но в то же время, если отношения с соседями хорошие и стабильные, то эти затраты окупятся сборами с торговли. Китайцы очень заинтересованы торговать с нами. А нам есть, что им предложить. У нас лес, пушнина, железо. Им понравились наши кедровые орехи, омуль. Они охотно покупают мануфактуру и сукно. Мы приобретаем у них хлопчатобумажную ткань китайку, бархат, шёлк, байховый и кирпичный чай, сахар, разные фрукты, фарфор, табак. Большую часть товара направляем в Петербург и Москву. Вот только война, которую ведут с ними англичане и французы, стала мешать нашей торговле. Китайцы и в нас стали видеть угрозу.

 – И в чём, по-вашему, это выражается? – спросил, слушавший с большой заинтересованностью Игнатьев.

 – Они запретили нашим торговым караванам ходить в Пекин через Монголию. Раньше наши купцы могли создавать торговые фактории в китайских городах. Там были у нас склады для товаров. Это очень помогало торговле.

 Услышанное от опытного сибирского купца пригодилось Николаю Павловичу в будущих переговорах с правительством Китая.

 Пока Игнатьев вёл беседу с Кокориным, боковым зрением он уловил, что к ним подошёл губернатор с каким-то господином с явным намерением дождаться конца разговора. И действительно, как только возникла небольшая пауза, граф обратился к Николаю Павловичу:

 – Позвольте представить вам моего родственника Михаила Александровича Бакунина.

 Новому знакомому можно было дать немногим более сорока лет. Его внешний вид производил странное впечатление: он вроде бы был опрятно одет, но непокорные, свисающие поверх ушей вьющиеся волосы, усы, похожие на казацкие, и глаза с едва заметным восточным разрезом, обветренное, загорелое лицо придавали его облику образ человека, который совсем недавно приобщился к европейской культуре.

 – Он находился на поселении в Томске за грехи своей молодости, – с некоторой укоризной в голосе продолжил Муравьёв, – участвовал в беспорядках в Дрездене, за что оказался в австрийских казематах. Австрийцы выдали его нашему правительству. Сидел в Петропавловской, Шлиссельбургской крепости. Попав в Томск, остепенился, женился. Оттуда я его вытребовал в Иркутск. Тяжкие уроки жизни изменили его. Сейчас он на службе у откупщика.

 Заметив недоуменный взгляд Игнатьева, и понимая, что у него вполне естественно мог возникнуть вопрос: зачем губернатор знакомит его со своим ссыльным родственником? тот пояснил, явно желая польстить самолюбию своего гостя:

 – Зная ваши возможности при дворе, Михаил Александрович хотел обратиться к вам с просьбой.

 Неожиданно для Игнатьева Бакунин вдохновенным тоном заговорил о том, что в случае возвращения ему гражданских прав он хотел бы переселиться в родное поместье в Тверской губернии, где сейчас живёт его брат, и действовать для пользы отечества. Вдруг он стал горячо пророчествовать о будущих судьбах славянского мира, выражая симпатии в пользу западных славян. Речь свою украшал цитатами из Гегеля, Канта, Шеллинга, Фихте. Произведения этих немецких философов довольно хорошо знал и Николай Павлович ещё со времени учёбы в академии. Беседа заинтересовала его. Она стала приобретать характер увлечённого философского спора, в котором её участники находили много общего. Особенно Игнатьеву понравились патриотические высказывания Бакунина о славе и величие страны и торжестве славянского возрождения, которые, по его словам, возможны только при объединяющей роли России и разрушении Австрии. Николай Павлович невольно вспомнил свои беседы со славянскими деятелями во время пребывания в Праге и Вене, которые выражали похожие идеи.

 «Наверное, его антипатия к австрийцам объясняется тем, что он не может простить австрийскому правительству, приговорившему его к смертной казни», – мелькнуло у Николая Павловича.

 А когда его собеседник стал также энергично выражать «величайшую признательность государю императору» за готовящееся освобождение крестьян, то у Игнатьева возникла к нему искренняя симпатия, поскольку и для него были характерны подобные воззрения. Пожалуй, это не осталось незамеченным Бакуниным. Он плавно перевёл разговор к своей просьбе, суть которой заключалась в том, чтобы Николай Павлович походатайствовал перед его императорским величеством о помиловании Бакунина и разрешении ему жить в родовом имении вместе с братом. Игнатьев обещал исполнить просьбу после возвращения в Петербург.

 На обратном пути из Китая он вооружился необходимыми документами и передал их по назначению. К его просьбе отнеслись с пониманием.

 Но его «протеже» оказался человеком недостойным этого ходатайства. В 1861 году он получил разрешение губернатора на поездку вниз по Амуру. Добравшись до морского побережья, он пересел на американское судно, которое направлялось в Японию. Затем через Америку Бакунин прибывает в Англию, где сходится с Герценом. Готовя свой побег из Сибири, Бакунин разослал знакомым в Петербурге и Москве просьбы помочь ему деньгами, так как он хотел рассчитаться с откупщиком, которому задолжал шесть тысяч рублей. Откупщик, стремясь угодить губернатору, платил ему по две тысячи в год. За три года сумма и набежала. Набрав каким-то образом эти деньги, он их не вернул, а сбежал с ними за границу.

 Пожалуй, у кого-то из современных молодых людей его поступок вызовет одобрение: «Ай-да, молодец! Деловой и находчивый!» Как известно, не такое проворачивают сегодня создатели пресловутых финансовых пирамид. Но в те времена моральные принципы были другими. Отстаивая их, люди чести, не страшась, становились под дула дуэльных пистолетов.

 Во время польского восстания в 1863 году вместе с несколькими соотечественниками своей жены (она была дочерью сосланного в Томск поляка Квятковского) Бакунин предпринял морскую экспедицию против России, но в последний момент сообразил, что авантюра может стоить ему жизни, одумался и высадился на шведском берегу.

 Встреча с Игнатьевым произвела на Бакунина сильное впечатление. Обычно сдержанный в оценках людей, он весьма положительно отозвался о молодом генерале в письме Герцену. Его он характеризовал, как человека «вполне симпатичного и по высказываниям, мыслям и чувствам, и по всему существу своему, смелый, решительный и энергичный и в высшей степени способный. Он в меру честолюбив, но благородно горячий патриот, требующий в России реформ демократических и вовне – политики славянской».

 Не заключают ли в себе нечто обобщающего судьбы Игнатьева и Бакунина – этих неординарных русских людей, отмеченных талантом и движимых желанием сделать что-то полезное для своей страны? Один на протяжении всей жизни отдаёт свои силы, дарования, недюжинную энергию, огромные знания усилению своего государства, отстаиванию его интересов и укреплению авторитета в мире.

 Другой не меньшую энергию тратит на то, чтобы разрушить это государство, подорвать его устои, годами лить на него ушаты помоёв в прессе, натравливать на родное отечество внешних недругов, а если ему удаётся, то он принимает практическое участие в агрессивных вылазках против него.

 Подобные настроения были характерны для российского общества в прошлом. Они имеют место и в настоящем. Иначе говоря, эти две тенденции присущи российской ментальности в течение последних двух столетий. Когда-то интеллектуалы, тяготеющие к первой тенденции, составили группу, получившую название славянофилы. Вторую – западники. Ф.И.Тютчев, разделявший идеи славянофилов, так ответил соотечественникам, выступавшим с нападками на российскую власть во время польских событий:

 

Ты руки потирал от наших неудач.

С лукавым видом слушал вести,

Когда полки бежали вскачь

И гибло знамя нашей чести.

 

 Крайнюю степень ненависти к своему государству проявили представители второй тенденции во время Великой (Первой мировой) войны, выступавшие с лозунгами поражения в ней и приведшие на практике к гибели отечества.

 В наши дни их потомки выражали сочувствие международным террористам на Кавказе, а позже стали предлагать вернувшийся в родное лоно Крым отдать Украине.

 Наверное, эти два тренда останутся и в будущем. Они, подобно Ормузду и Ариману, в постоянном противоборстве. Только полем их сражений является родное отечество. Следует признать, что в интеллектуальной сшибке сторонников обоих направлений, как искры, вылетающие из-под точильного камня, порой рождаются новые идеи, имеющие непреходящую ценность.

 На обеде Николай Павлович знакомится с декабристом Иосифом Викторовичем Поджио, давним приятелем Павла Николаевича. Старик просил принять его на следующий день. Николай Павлович помнил слова отца, характеризовавшего Поджио как офицера отчаянной храбрости во время войны с Наполеоном. Тем удивительней было для него наблюдать смущение былого храбреца во время их встречи. Он то и дело поправлял свои поседевшие волосы, опускал долу свои карие, светившиеся добротой глаза, когда встречался взглядом с гостеприимным хозяином, живо интересовавшимся его жизнью в Сибири. После разговора с ним Игнатьев написал отцу: «До того в наше время либеральные идеи ушли вперёд от убеждений прежних поколений, что «декабристы» кажутся теперь архи-консерваторами в сравнении с нынешней молодёжью».

 Из Иркутска Игнатьев направляется в пограничный город Кяхту в сопровождении Муравьёва. Яркое весеннее солнце бриллиантовым блеском отражалось на потаившем люду овеянного легендами Байкала. Губернатор в характерной для него нервно-подвижной манере увлечённо рассказывал о своих контактах с китайцами, о пользе торговли с восточным соседом. Свои слова он подкреплял энергичными жестами, выдававшими его темперамент, полный кипучести и внутреннего огня.

 «Какая разница с Катениным! – слушая спутника, думал Игнатьев. – У того мелочное самолюбие и пустое тщеславие руководили его поведением в служебных делах. Муравьёв же – человек государственный, благонамеренный».

 Увлечённые разговором они доверились своей охране и сопровождающим, забыв о том, что весенний лёд озера, по которому они ехали в одноконных санках, хотя местами и достигал метровой толщины, таил смертельную опасность. Уже при подъезде к противоположному берегу ехавший на лошади впереди казак провалился в воду. Возчики-буряты подняли неистовый крик. Беднягу едва спасли подоспевшие на помощь товарищи. Лошадей выпрягли из повозок, с осторожностью переведя их на твёрдый грунт. Казаки конвоя вручную доставили туда и санки с поклажей. На большом костре быстро высушили промокшую одежду «моржа» поневоле и возобновили движение.

 – Русские купцы начали торговать с китайцами с конца позапрошлого века,– как ни в чём не бывало продолжал свой рассказ граф, когда они вновь уселись в санки. Его невозмутимый вид свидетельствовал, что в жизни он бывал и не в таких передрягах.

 – Наши царицы и богатые аристократки любили щеголять в платьях из китайского шёлка, – улыбнулся в ответ Николай Павлович.

 – А китайский чай?! – многозначительно намекнул граф.

 – Это и мой любимый напиток, – признался Игнатьев. – Между прочим, киргизы угощали меня чаем, приготовленным каким-то особым способом. Он приятного вкуса и хорошо утоляет жажду.

 – Не сомневаюсь, вам понравится чай, который готовят китайцы. Я много часов провёл с ними в переговорах, и много выпил их чая.

 Дорога пошла в гору. Санки мерно покачивало. «Если бы не интересный собеседник, – предположил Игнатьев, – непременно заснул бы».

 – Этот тракт был построен сто пятьдесят лет назад по специальному указу царя Павла Петровича, который понимал важность развития торговли с Китаем, – пояснил губернатор.

 – А как он называется? – полюбопытствовал Николай Павлович.

 – Кругобайкальский или Кругоморской тракт. Я договорился с купцами, чтобы его всегда поддерживали в хорошем состоянии.

 – Готовясь к поездке, из материалов Азиатского департамента министерства иностранных дел я узнал, что приграничная торговля с Китаем началась после заключения Нерчинского договора. Китайцы на переговорах потребовали все земли к Востоку от Байкала. И знаете, ваше сиятельство, чем они мотивировали свои требования?

 – Чем? Наверное, тем, что ими владел Хуан-ди – мифический правитель Древнего Китая, которого они почитают как родоначальника своей нации, – с усмешкой произнёс Муравьёв.

 – Почти угадали, ваше сиятельство. Они утверждали, что эти земли будто бы принадлежали Александру Македонскому, наследником которого считал себя китайский император.

 – Не откажешь им в богатой фантазии!

 – В тех же материалах министерства содержались сведения, что крепость и город Кяхту построил потомок боснийских князей Владиславичей, граф Савва Владиславович Рагузинский.

 – Это был славный человек! Вероятно, вам, Николай Павлович, известно, что он был сербом. Родился в боснийском городке Херцег-Нови недалеко от Рагузы (современный Дубровник). Вначале занимался торговлей. Он помог установить тайные контакты Петра Великого и правителя Молдавии Димитра Кантемира. О нём в наших краях до сих пор рассказывают легенды… Знаете, граф ведь был и вашим предшественником? Перед своей кончиной Пётр Великий назначил его полномочным послом в Китай.

 – Любопытно! И долго он там находился?

 – Он полгода вёл переговоры с правительством Цинской империи по торговым и пограничным отношениям.

 – Так это его заслуга в принятии Кяхтинского договора?

 – Именно. Благодаря этому договору началась беспошлинная торговля в Кяхте, где граф построил острог с Троицкой церковью, в которой есть придел Святого Саввы Сербского, небесного покровителя графа… Рядом с острогом выросла слобода Кяхта. И торговля пошла так бойко, что довольно скоро пошлины наших купцов приблизились к сорока процентам всех таможенных поступлений в российский бюджет. Договор, между прочим, официально оформил существование в Пекине Русской духовной миссии.

 В Верхнеудинске Игнатьеву показали орудия и ружья, изготовленные на Ижевском заводе, которые ему предстояло передать китайцам. Осмотрев их, он обратился к губернатору:

 – Ваше сиятельство, я нахожу эти ружья лучшего качества, чем вооружение ваших забайкальских казаков.

 – Так и есть. Вы правы, Николай Павлович. Нам давно не поставляли ни ружей, ни пушек.

 – А случись, отважится какой-нибудь китайский мандарин из ваших соседей с этими нарезными ружьями напасть на здешний пограничный отряд, что тогда? Будем кусать локти, что вовремя не предусмотрели такого развития событий?

 – Наши казаки, конечно, не подведут, хотя оружие у них гладкоствольное. Некоторые вооружены даже кремневыми ружьями. Но вы правы. Зачем нам напрасные жертвы?

 – Я думаю, целесообразно отложить передачу оружия. Вряд ли с этим нам надо торопиться. А сумму в пятьсот тысяч рублей, которую я должен вручить китайскому правительству, предлагаю внести в иркутское казначейство на хранение. Возможно, в будущем их можно будет использовать на укрепление обороны Восточной Сибири. Возьму на себя такой грех. А там посмотрим…

 К удовлетворению обоих подоспело сообщение, что китайское правительство известило Петербург об отказе от оружия и военных инструкторов. Впоследствии по распоряжению графа Муравьёва поступившими пушками были вооружены батареи города Николаевска. Прибывших офицеров пришлось возвращать обратно. С ними Игнатьев направил письмо отцу, в котором писал:

 «Войска сибирские вооружены крайне плохо. И при таких обстоятельствах непростительно нам было бы заботиться о предоставлении Китаю образцовых пехотных ружей, об образовании в Пекине регулярного войска, артиллерии, устройстве арсенала и проч. Прежде всего русским следовало бы подумать о себе и позаботиться о Сибири…»

 По дороге в Кяхту Игнатьев и губернатор присутствовали при ламаистском богослужении в бурятском храме. Николай Павлович нашёл увиденную церемонию «поразительной, интересной и весьма оригинальной».

 При подъезде к Кяхте состоялась торжественная встреча, устроенная пограничным отрядом казаков и депутацией местных купцов. Николай Павлович не скрывал удивления многочисленностью делегации, насчитывающей не менее ста человек. Он не ожидал увидеть в этом затерянном на окраине России уголке столь солидного представительства. Игнатьеву был поднесён хлеб-соль. Глава депутации, градоначальник Александр Иванович Деспот-Зенович, осанистый и солидный мужчина средних лет, сказал приветственное слово в честь царского посланника и губернатора и выразил уверенность в успехе посольской миссии. В ответном слове Николай Павлович поблагодарил присутствующих за тёплую встречу, за верность служения царю и отечеству и заверил, что возглавляемое им посольство сделает всё возможное для развития российско-китайских сношений.

 Но благостное настроение, навеянное сердечной встречей в Иркутске и в этом приграничном городке, быстро сменилось у него разочарованием из-за того, что потянулись дни томительного ожидания разрешения властей Китая на въезд в страну. Монгольский амбань (генерал-губернатор) объявил, что не имеет права без разрешения пекинского правительства пропускать посланника в Поднебесную и просил терпеливо выждать официального извещения из столицы. Игнатьев понял, что китайцы тянут неслучайно. И это предвещало трудные переговоры. Не улучшало настроение и то, что он всё никак не мог получить верительных грамот из Петербурга, поскольку отказ китайцев от оружия и военных инструкторов требовал изменения статуса Игнатьева, значившегося в официальном письме китайскому правительству как начальник группы офицеров-инструкторов.

 «Как же неповоротливо наше министерство?! – думал в состоянии подступающего отчаяния Николай Павлович. – Неужели чиновники не понимают, что своей медлительностью они подрывают доверие к посланнику царя и тем самым компрометируют самого государя? Отсутствие верительных грамот осложнит мои переговоры с китайцами».

 Понимая состояние столичного гостя, Муравьев, проявляя горячность своего характера, предложил ему отправиться в Поднебесную в качестве курьера.

 – А в Пекине «снимете маску» и предъявите властям своё истинное звание.

 Чтобы не обидеть графа, Игнатьев не стал отвечать сразу на это предложение, хотя первым желанием было сказать ему:

 – Как же так, ваше сиятельство, вы же опытный государственный деятель и предлагаете такую авантюру мне, посланнику государя императора?!

 Справившись со своими чувствами, он как можно спокойнее, будто бы в раздумье, произнёс:

 – Ваше сиятельство, не могу согласиться с вашим предложением. Оно мне кажется несообразным с достоинством русского посланника.

 Граф не ожидал такой реакции. Поняв, что он погорячился, желая по доброте душевной чем-то помочь Игнатьеву, к которому он проникся искренней симпатией, смущённо признал:

 – Да, пожалуй, вы правы. Всё-таки лучше дождаться ответа из Пекина.

 Ежедневные встречи и торжественные обеды, устраиваемые местными властями и купечеством, и непрестанные беседы с Муравьёвым помогали коротать время. Но, как писал Николай Павлович отцу, «такая жизнь мне в тягость. Вы знаете, как тяжело для меня не иметь свободного времени для занятий и серьёзных чтений, которыми я постоянно стараюсь дополнить свои знания».

 Благодаря путешествию почти через всю страну, многочисленным встречам с интересными людьми в разных городах и селениях, Игнатьев расширил свой кругозор, осознал, что поездка стала для него открытием родины во всём её многообразии. Какие он видел восходы! А какие закаты! Какое осенённое ярким солнцем, бездонное голубое и какое звёздное ночное небо! Какие великолепные, невыразимые словами живописные пейзажи! Какие лютые морозы и непроглядные метели ему приходилось преодолевать! Всё это она – огромная, бесконечная Россия! Он постиг её беспримерное могущество, лучше уяснил, в чём её сила, а в чём заключена её слабость. Его любовь к Отечеству приобрела ясные и конкретные очертания не только в человеческом и историческом измерениях, но и в пространственном. Более чётко, чем прежде, он начал понимать, какими путями пойдёт или должно пойти ее дальнейшее развитие и что необходимо предпринимать в общегосударственном масштабе для её благополучия и безопасности. Такое понимание стало определяющим в его дальнейшей государственной службе. В этом было его интеллектуальное и моральное преимущество перед чиновниками министерства иностранных дел и перед интриганами и завистниками, толпящимися у трона, которые о России знали только по царским дворцам и своим поместьям. Некоторые из них даже родным языком как следует не владели. Но судили обо всём с неизменным апломбом и высокомерием, за которыми они нередко скрывали свой комплекс неполноценности.

 Пекинские бюрократы оказались всё же оперативнее петербургских. За несколько дней до истечения месяца нервных ожиданий Игнатьев получает согласие на посещение столицы Китая. В середине мая от ургинского амбаня пришла информация, что богдыхан (глава цинской династии) «изъявил согласие на приезд русского посланника в Пекин». Монголия в тот период была подвластна маньчжурской династии. Несмотря на отсутствие официальных полномочий из российского министерства, Игнатьев принимает решение отправиться в путь.

 Накануне он устраивает торжественный приём для местной знати. Когда его камердинер узнал, кому поручено готовить ужин, он с испуганной физиономией вбежал в комнату барина и срывающимся голосом обратился к нему:

 – Ваше превосходительство, вы знаете, кто будет поваром?!

 – Да, Митя. Мне его рекомендовали граф Муравьёв и градоначальник.

 – Но ведь это убийца! Его привели на кухню в сопровождении конвоя! Я выяснил, что он был сослан на каторгу за то, что отравил всю семью своего помещика. Он и вас вместе с гостями может отравить!

 – Граф рассказывал мне о несчастной судьбе этого каторжанина и заверил, что он смирный человек, а повар от Бога. Он давно раскаялся. И все довольны им. А на его прошлую жизнь не следует обращать внимания. В Сибири таких людей немало.

 Приём получился превосходным. Повар оказался настоящим артистом своего дела. Проводив всех гостей, Николай Павлович подозвал камердинера:

 – Митя, ты убедился, что доверие к человеку – это лучшее средство для его исправления.

 Скачков, чтобы сделать барину приятное, произнёс:

 – Я давно это понял на собственном опыте.

 «И для меня, – подумал Николай Павлович, – один из самых главных стимулов в этом путешествии – доверие царя, которое мне всеми силами хотелось бы оправдать».

 Игнатьеву было известно, что китайцы придают большое значение церемониям. Поэтому на границе устраиваются торжественные проводы с тем, чтобы продемонстрировать, сколь важная персона направляется в Пекин.

 В безмятежной тишине городка, затерянного на окраине империи, раздался звон колоколов церковного храма Святого Саввы Сербского и гром артиллерийского салюта, устроенного конной батареей. Многочисленная колонна, состоявшая из местного войска, конвоя посла, духовных лиц, чиновничества, облачённого в мундиры, депутации купечества и жителей Троицкосавска и Кяхты, провожает Игнатьева до границы. Здесь совершается молебен. Игнатьев пешком переходит границу. На нейтральной полосе священник произнёс краткое молитвословие. Все отъезжающие приложились к кресту и были окроплены святою водой. Простившись с родной землёй, они вошли в пределы Срединной Империи. Игнатьев сел в коляску и в сопровождении конвоя в триста казаков въезжает на первую монгольскую станцию в Маймачене.

 В мае природа северной части Монголии расцветает. Горные хребты и плато покрываются разноцветными коврами, на которых живописно виднеются пасущиеся стада животных. Всюду посольству оказывалось надлежащее внимание. Его встречали и провожали с почётом. В Урге члены миссии провели два дня. Посол не поехал с визитом к амбаню под предлогом нездоровья и усталости. Истинной же причиной этого было отсутствие официального подтверждения его статуса. Кроме того, Игнатьев не хотел давать пекинским властям дополнительного повода упрекать монгольских амбаней в излишнем внимании к посланнику русского царя. Из разговоров с Деспотом-Зеновичем он узнал, что частые общения его предшественника с амбанем Бейсе и старания нашего градоначальника придать этим сношениям политическое значение скомпрометировали монгольского сановника перед Пекином. Поэтому он вскоре был обвинён чуть ли не в измене, смещён и сослан в далёкую провинцию, подальше от наших пределов. С тех пор ургинские правители предпочитали сторониться русских, выказывая при встречах с ними холодность. Они скорее готовы были быть обвинёнными в высокомерии в отношении представителей русских властей, нежели подвергнуться пекинской опале за излишнюю предупредительность к русским.

 Продвигаясь со своим отрядом на юг, Игнатьев всё чаще вспоминает путешествие в Хиву и Бухару, во время которого он познакомился с бытом и традициями степных народов. Юрты кочевий, отары овец, табуны лошадей и среди них колоритные верблюды пробуждали в нём пережитые чувства радушных встреч с казахскими племенами и тревожных ожиданий разбойных нападений туркменских аламанщиков. Монгольское плато, покрытое буйной растительностью, с множеством водоёмов, постепенно переходит в плоские равнины, сменяющиеся безводной пустыней, которая уже в самом начале лета быстро теряет свой небогатый зелёный убор. От Монголии и её жителей Игнатьев вынес благоприятное впечатление. Он убедился в пользе для России приобрести здесь большее влияние. Население выказывало искреннее расположение к русскому посольству и не скрывало «ненависти к маньчжурскому владычеству и недовольство администрацией». Об этом он писал отцу: «Монголы – добродушный, хороший, славный народ. Я их очень полюбил. А также и их степь… После хивино-бухарского похода поездка по Монголии показалась мне приятной прогулкою. Погода была чудесная, вода прекрасная… Усталости никакой…»

 Путешественники покинули степную Монголию. Они поднялись на холмы, которые возвышались над равниной. С их вершин панорама китайской земли очаровала Николая Павловича. Великолепный пейзаж с тщательно обработанными полями и огородами, виднеющиеся издали селения с домиками своеобразной архитектуры пробуждали чувства умиротворения. Примерно на час они задержались на Великой китайской стене. Баллюзек срисовывал тем временем в свой альбом открывавшуюся с высоты чудесную картину. Его рисунки свидетельствовали о таланте настоящего художника.

Вернуться к огравлению книги

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев