Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России

2018 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Анатолий ЩЕЛКУНОВ

Дипломат России

Историческое повествование

Часть вторая

Политика с позиции силы

В одном из своих писем Игнатьеву граф Муравьев-Амурский назвал его «Красным Солнышком». Как бывший выпускник Пажеского корпуса он, вероятно, знал, что «Красным Солнышком» прозвали Игнатьева его товарищи по корпусу. К письму прилагалась подробная карта правого берега Уссури. Карта была составлена в результате изучения акватории реки вплоть до морского побережья. Исследование провели русские офицеры по приказу губернатора. На карте были нанесены контуры границы с Китаем. Муравьёв уточнял, что на данной территории нет коренного китайского населения, и, по его разумению, Пекин не мог претендовать на неё. Он выражал опасение, что если не удастся ускорить принятие китайцами этой границы, то англичане могут занять морские гавани на побережье и будут иметь «прямое влияние на Маньчжурию».

На это Николай Павлович тут же отреагировал со свойственной ему решительностью. Необходимо опередить англичан, писал он, и создать русские военные посты во всех важнейших гаванях близ маньчжурских берегов, водрузив там наш флаг и поставив китайцев перед фактом. «Обладание незамерзающими южными портами близ Кореи обернётся для России благоприятными военно-политическими и экономическими последствиями, – утверждал Игнатьев. – На маньчжурских берегах нашими моряками в последнее время открыты такие гавани, каких мало в целом свете. Оставить их в руках маньчжур, всё равно, что прямо передать их Англии, которая, завладев ими, будет господствовать в Пекине и самовольно распоряжаться в Японском море. Китай и Япония окажутся во власти Великобритании».

 Среди приводимых им аргументов особенно убедительным было небезосновательное предположение, что китайцы могут поступить коварно. Они уступят малоизвестные им гавани на маньчжурском побережье одновременно России и Англии с намерением поссорить две державы и, воспользовавшись их раздорами, избавиться от обязательств последних договоров. «Напрасно рассчитывают в Петербурге, – рассуждал Игнатьев, – что китайцы наши друзья. За что им любить нас? Разумеется, они пока предпочитают русских воинственным и упорным англичанам, за наше терпение, смирение, покладистость и прочие христианские добродетели. Но пока они нас не будут бояться, и мы не внушим к себе уважения, то не будет прочного основания для нашей взаимной дружбы. И опыт хивино-бухарского похода мне подсказывает, что так на международные отношения смотрят все в Азии».

 Сегодня подобная точка зрения в международных отношениях получила название «с позиции силы». Но вся последующая практика и нынешние реалии на международной арене убедительно свидетельствуют в пользу выводов, сделанных Николаем Павловичем Игнатьевым во время его мисси в Пекине, что с позиции слабости внешняя политика не проводится.

 Муравьёв согласился с предложением Игнатьева. Но самостоятельно такого решения он не мог принять. Поэтому запросил мнение Горчакова. Вице-канцлер отнёсся к этой идее с пониманием. Он исходил из того, что геополитическая ситуация в регионе складывается не в пользу России. Пекин отказывался принять российские условия по территориальному разграничению. А союзники могут в любой момент склонить чашу весов в войне в свою пользу. Этим непременно воспользуется правительство королевы Виктории и направит свою эскадру к берегам Маньчжурии, де факто заявив своё право на этот соблазнительный кусок. Чтобы не допустить такого развития событий, вице-канцлер поручает генерал-губернатору разместить на границе русские войска, а в гаванях близ маньчжурских берегов – русские корабли и направить судно в распоряжение Игнатьева, если у него возникнет необходимость выехать в тот морской порт, где будут проводиться переговоры между китайцами и союзниками.

 Полученные указания Горчакова дали возможность Игнатьеву подготовить и на новой встрече с китайской делегацией вручить Су-Шуню вербальную ноту с проектом дополнительных статей к прежним договорам. Документ содержал условия разграничения в Приморье и на западе Китая, а также предложения по открытию российских консульских учреждений в Монголии, Маньчжурии, Кашгаре и по организации российской почты через территорию Монголии. При этом посланник хладнокровно, с выражением лица, исполненным невозмутимости и даже гордости, но при этом, не изменяя правилам дипломатической вежливости, вновь изложил высказанные ранее аргументы, подтверждённые присланными Муравьёвым-Амурским материалами. На все возражения Су-Шуня о том, что китайцы не признают Айгунского договора, так как подписавший его И-Шан не имел на то полномочий, за это он уже наказан богдыханом, Николай Павлович несколько раз повторил через Татаринова одну и ту фразу:

 – Нам дела нет до того, доволен или нет богдыхан своими подчинёнными, но мы не отступимся от Айгунского договора. Святость и нерушимость договоров признана всеми образованными народами.

 Переводчик ещё не успел договорить повторённого в пятый или шестой раз предложения, как его раздражённо перебил выведенный из терпения китайский уполномоченный. Он швырнул предъявленный ему текст Айгунского договора на стол и гневно заявил:

 – Эта бумага никакого значения не имеет. Мы готовы вам прислать И-Шана. А вы делайте с ним, что хотите. Хотите – казните, хотите – заберите его к себе в Россию.

 Наступила пауза. Николай Павлович собрал в кулак свою волю. Зная, что самое большое оскорбление для мандарина, даже если он отъявленный негодяй, был намёк на несоблюдение им приличий и церемоний, Игнатьев встал из-за стола и чётко проговорил:

 – Если Су-Шунь до того не умеет владеть собой и забывается, что позволяет себе обходиться непочтительно с международными актами в присутствии русского уполномоченного, то я прекращаю конференцию. И вынужден буду жаловаться в Верховный совет на поведение китайских уполномоченных, прося назначить других, которые умеют вести себя, как подобает важным сановникам при обсуждении государственных дел между представителями двух дружественных империй.

 На следующий день И-Шан был действительно приведён полицией к воротам русского подворья с кангой на шее. Это две скреплённые доски, которые надеваются на преступника. По распоряжению посла дежурный казак отправил несчастного обратно. Другой китайский сановник, подписавший Тяньцзиньский договор, должен был по указанию богдыхана загладить свою вину, участвуя в переговорах с Игнатьевым. Но он испугался, что не справится с поручением. Чтобы избегнуть ответственности, предпочёл принять отраву. Дома, созвав всё семейство, простился с каждым и, как говорят, «принял золото». Богдыхан, узнав о случившемся, стал открыто хвалить его за патриотизм и повелел похоронить бедолагу с почестями. Вот таковы были в то время в Китае порядки: если государственный чиновник оплошает или уступит в переговорах с иностранцами, его казнят, а, если, испугавшись порученного дела, отравится или удавится, то его станут восхвалять как патриота.

 Резкость и грубый тон Су-Шуня вынудили русского посланника обратиться в Верховный совет с официальной нотой в отношении главы китайской делегации, обвинив его в блокировании переговоров.

 Результатом этого демарша стало признание китайскими властями права России на левобережную территорию Амура и морскую торговлю в семи китайских морских портах, подтверждённое в официальном ответе Совета на его обращение. Однако в отношении разграничения в Приморье утверждалось, что его следует проводить на месте, куда уже направлены уполномоченные чиновники. В надежде избавиться от несговорчивого посланника, ему предлагалось самому выехать в район Уссури для участия в разграничении. Но это не поколебало целеустремлённости Игнатьева. Он понимал, что временные военные неудачи не остановят союзников, которые неминуемо предпримут новые наступления.

 Поведение строптивого и высокомерного Су-Шуня в корне поменялось. На встречах он стал осыпать посла утончёнными любезностями. Он пожелал осмотреть другие комнаты резиденции и даже спальню. Николай Павлович принимал комплименты с подобающей важностью. Постепенно он сделался разговорчивее, показал гостям семейные портреты, географические карты и книги на разных языках. Су-Шунь рассыпался в комплиментах. Во время угощения он выпил целую бутылку шампанского, и, казалось, совсем не опьянел. В запале он стал упрекать посла в том, что тот не согласился пить шампанское с ним взапуски.

 Николай Павлович постепенно готовил почву к тому, чтобы союзники обратились к нему за посреднической миссией. Ему казалось, что определённое содействие в сближении с англичанами может оказать американский посланник Уорд, который сумел добиться ратификации американо-китайского Тяньцзиньского договора. Игнатьев тайно переписывался с американцем. Послал ему двенадцать номеров «Times», привезённых нарочным из Петербурга. Давал ему советы то по одному, то по другому поводу. Уорд оценил его компетентность в китайских делах. Николай Павлович не скупился на полученную информацию, зная по опыту работы в Лондоне и Париже, что это облегчает установление доверительных отношений с иностранными коллегами. Американец прислал ему горячее благодарственное письмо, которое Игнатьев тут же переслал в МИД.

 К его содействию стали прибегать и католические миссионеры, через которых он устанавливал контакты с русскими судами, заходившими в китайские порты. Игнатьев с интересом общался с католическими священниками, прежде всего с епископом-французом. В беседах на религиозные темы он, к удивлению архиерея, проявлял завидную компетентность в церковных вопросах. В ходе таких бесед он много нового и полезного узнавал о китайской действительности, характере миссионерской деятельности католиков и протестантов. Миссионеры были признательны ему за согласие посещать загородное португальское кладбище, которое находилось под охраной Русской миссии. Его искренность и побудила миссионеров обратиться с просьбой о сохранении богатейшей иезуитской библиотеки. Свободное время, которого у него из-за волокиты китайских властей было много, Николая Павлович употребил на чтение массы исторических, философских и религиозных книг на русском, английском, немецком и даже латинском языках; сочинений Гегеля, Канта, Фихте, Шеллинга и Гумбольдта. После заключения мира и вступления французов в Пекин он передал библиотеку французскому посольству.

 Игнатьев считал своим долгом заниматься и делами Русской духовной миссии. Он содействовал открытию при ней женского православного училища, подобного ранее открытому мужскому. Не мог он в силу своего характера оставаться равнодушным к поведению некоторых русских, оказавшихся в Пекине. Он добивался от них оставить все дурные привычки, привитые на родине, поскольку здесь эти привычки компрометируют не только их лично, но и нашу страну. Он пытался приучить соотечественников к мысли, что они здесь должны служить во всём примером для единоверцев-китайцев, которых называли албазинцами. С момента его приезда возросло число принявших крещение китайцев. Общение с ними также помогало ему в получении нужной информации о происходящем в стране. В письмах к отцу он делился своими впечатлениями о поразившей его честности и вежливости пекинского населения, к которому он проникался всё большей симпатией.

 Другое мнение в ходе продолжительных переговоров у него складывалось в отношении официальных лиц Поднебесной.

 После одной из встреч с Су-Шунем он признавался своим сотрудникам:

 – У меня возникло впечатление, что мои призывы развивать наши многовековые добрососедские отношения и взаимовыгодную торговлю, а также пытаться совместными усилиями находить пути, чтобы воспрепятствовать англичанам занять южные гавани в Приморье, не вызвали у наших партнёров никакого отклика… У нас, как мне кажется, напрасно считают китайское государство дружественным. Я прихожу к убеждению, что с Китаем надо держать ухо востро… Правильно делает граф Муравьёв, что укрепляет пограничные рубежи. Останься Сибирь безоружной, этот сосед может доставить нам немалую головную боль, если он пробудиться от вековой спячки или англосаксы будут здесь мутить воду… Поэтому во что бы то ни стало надо добиться подписания договора, который обезопасит наши восточные границы.

 В депешах в министерство он откровенно писал о том, что китайцев в переговорах невозможно сдвинуть с места, ничего не предпринимая и ограничиваясь лишь повторением в тысячный раз уверений о вековой дружбе и сердечном расположении, не делая ничего для практического подтверждения этих слов. По его мнению, России, чтобы приобрести доверие Пекина, придётся либо оказать ему какую-то значительную услугу, либо решиться на военные действия. Он ссылался на англичан, которые добивались серьёзных уступок не пустыми угрозами, а пушками. Чем дольше он находился в Поднебесной, тем отчётливее понимал, что Россия, имея с Китаем границу на протяжении многих тысяч вёрст, не пользуется тем влиянием, которое предопределено её географическим положением, только потому, что «мы не придавали надлежащей важности нашим китайским делам».

 В одном из писем Николай Павлович пророчески заметил: «Со временем Пекин может сделаться в дипломатическом отношении нашим вторым Константинополем. Противоположные интересы России и Англии вступят здесь, как и на Босфоре, в борьбу. И тот одолеет, кто первый займёт крепкое положение… Наши интересы уже затронуты, а мы только готовимся к «битве». Тогда как англичане уже выходят на поле сражения и с громадными средствами». В другом письме он указал на характерную черту русских людей: «К сожалению, у нас привыкли всё делать наполовину, то есть начнут, не обдумавши, а как только встретят препятствия, то, пожалуй, и назад пойдут, отказываясь от существенного… По-моему, если начинаешь дело, надо непременно добиваться всеми средствами достижения цели».

 Все усилия, предпринимаемые Игнатьевым, не достигали результата. Китайцы не выслали на границу своих комиссаров для проведения разграничения на месте. Правительство не приняло предложенных им дополнительных статей к договорам. Не удалось ему установить контактов с представителями Англии и Франции, чтобы побудить их к своей посреднической миссии. Не было у него и оперативных инструкций из Петербурга, которые бы ориентировали его о необходимых действиях в складывающейся ситуации.

 – Неужели у нас не поймут, – признавался он в отчаянии капитану Баллюзеку, – что весьма важно иметь телеграфное сообщение из Петербурга до Иркутска и будущих портов на Тихом океане?! Всё надо обдумывать заранее и делать своевременно. У нас, обыкновенно, решаются на что-либо полезное только тогда, когда уже поздно. a la derniere heure, – прибавил он по-французски, (в последний час) или, как говорят немцы, – «В одиннадцатый час». – Тогда приходится тратить втридорога, но без толку.

 Понимая состояние своего руководителя, сотрудники мисси уговорили его проехать вечером по Пекину, чтобы развеяться и полюбоваться фейерверками. Татаринов живописно убеждал посланника, что он увидит незабываемое зрелище прекрасных фейерверков, оригинальных иллюминаций и фантастических фонарей. Тот согласился и с улыбкой заметил:

 – А я и не предполагал, что вы такой китаефил!

 Наняв четыре двухколёсных повозки с окошечками по бокам, Игнатьев в сопровождении ряда сотрудников и охраны выехал вечером на улицы Пекина. Но, как говорится в старой пословице, – «славны бубны за горами». Ожидания увидеть обещанное драгоманом «сказочное зрелище» не оправдались. На одной из больших улиц Николаю Павловичу понравилась иллюминация нескольких трактиров, булочных и лавок. В остальной части города можно было лишь изредка увидеть обыкновенные большие и малые разноцветные фонари. Однако они были столь слабо освещены, что их едва удавалось разглядеть. К счастью, светила полная луна, матовый свет которой и помог проехать по городу. Изредка запускались небольшие ракеты. И где только показывался признак фейерверка, туда тотчас же стекалось так много народа, что не было никакой возможности проехать на повозках. Но что особо приятно удивило Игнатьева, так это вежливость простых людей, которые были чрезвычайно почтительны к посольскому «поезду». Поведение горожан вновь поразило Николая Павловича. «Честность и вежливость пекинского населения, – размышлял он, – сравнима с поведением простого народа европейских столиц».

 На следующий день Татаринов стал объектом насмешек дипломатов, издевавшихся над ним и пекинским праздником.

 Острословы посольства изрядно поупражнялись над другим событием – поездкой богдыхана из дворца в кумирню «Небо» сдавать отчёт о своём годовом управлении Империей. Он проезжал недалеко от подворья. Вольф и несколько членов мисси наблюдали за процессией из дома знакомого китайского купца и достаточно хорошо смогли высмотреть дворцовый штат и самого правителя. Чтобы лицо Сына Неба сокрыть от простых смертных, улицы завешивали полотнами материи. Богдыхана несли в жёлтых носилках восемь носильщиков, сменяющихся запасными. Все они были одеты в красные халаты-балахоны с вышитыми золотыми драконами. Впереди несли различные стяги и знамёна, доспехи, императорские регалии. Среди них выделялся большой жёлтый зонтик, усыпанный драгоценными камнями. Позади на жалких лошадёнках ехали наиболее приближённые к императору сановники и около трёх сотен стражников. Воины были вооружены пиками и луками со стрелами. Носилки, доспехи, одеяния и вся свита представляли собой довольно жалкое и убогое зрелище, напоминающее театральную пародию на шествие «коронованной особы».

 Отсутствие прогресса в переговорах на протяжении нескольких месяцев приводит Игнатьева к убеждению, что бессмысленно оставаться далее в Пекине. Он добивается от Петербурга направления в Чжилийский залив Жёлтого моря судна, на которое он мог бы перебраться с тем, чтобы войти в контакт с находившимся там командованием англо-французских сил и побуждать их к более решительным действиям. Это по его замыслу заставит китайцев просить его посредничества и сделает их более сговорчивыми в отношении российских предложений.

 В конце апреля 1860 года русский пароход вошёл в Чжилийский залив. Но Верховный совет запретил Игнатьеву переезд к морю, опасаясь того, что взаимодействие российского посланника с европейскими военными могут иметь для Китая нежелательные последствия. Ему предлагалось либо оставаться в Пекине, либо через Монголию возвратиться в Россию. Такой поворот дела крайне встревожил Николая Павловича. Он опасался, что раздражённые его настойчивостью и неуступчивостью китайские власти могут выдворить его из своей столицы или подвергнуть аресту. После долгих и мучительных раздумий он направляет в Верховный совет письмо, в котором заявляет, что государь император доверил ему соответствующую миссию, которая будет непременно исполнена. Письмо призывало правительство Китая утвердить границы, начертанные на переданной ранее русским посланником карте Приморья.

 На следующий день сотрудники посольства сообщили Игнатьеву об удвоении стражи у Русской духовной миссии, а через доверенных лиц он узнал о мерах, принятых властями Пекина по усилению охраны на всех въездных воротах города.

 Призвав к себе сообразительного Дмитрия Скачкова, Николай Павлович рассказал ему о сгущающихся вокруг миссии тучах и попросил подумать над тем, как им выбраться из Пекина, чтобы не попасть в лапы китайцам и тем самым не вызвать дипломатических осложнений.

 – Только пусть наш разговор останется в тайне, – предупредил он на всякий случай верного камердинера.

 – Ваше превосходительство, ни одна душа не узнает об этом, – заверил Дмитрий. – Чует моё сердце, что может повториться хивинская история.

 Появившись через час в кабинете посла, Дмитрий заговорщическим тоном поделился с ним своими соображениями. Привыкший рисковать, Николай Павлович согласился с ним.

 – Смелыми Бог владеет! – заключил он беседу и отпустил камердинера готовиться к отъезду.

 Для выезда из города были выбраны южные ворота, а не те, через которые ожидался проезд русских по заранее распущенным слухам между китайской прислугой. После коротких сборов был устроен маскарад. За пустыми парадными носилками к городским воротам направились две повозки с членами посольства. В первой находился переодетый Игнатьев. Скачков заранее перепилил их передние оси, соединив обе части вставкой, которая в нужный момент вынималась с помощью шнура из кабины. К ужасу китайской стражи в крепостных воротах у повозок «сломались оси»… В создавшейся суматохе раздалась команда Игнатьева: «Распрягай!» А через минуту – «По коням!» Все быстро пересели верхом на коней и выехали за пределы города. Растерявшиеся стражники попытались устроить погоню за исчезнувшими в один миг чужестранцами. Но сделать это им помешали застрявшие в воротах тарантасы. Наученный опытом во время хивинского похода, Николай Павлович приказал своим людям заранее приготовить заряженные револьверы, если вдруг китайцы вздумают силой задержать посольство в пути. Знание Востока подсказывало ему, что отчаянная храбрость и самоуверенность русских людей будут достаточной гарантией того, чтобы заставить китайских чиновников призадуматься над последствиями возможного вооружённого столкновения. В целях сохранения престижа богдыхана чиновники, не сумев запереть русских «варваров» за городскими стенами, побоятся пойти на открытую схватку с ними, которая могла бы только выказать слабость правительства перед европейцами, инсургентами, воюющими с правительством, и населением Пекина. И он не ошибся в своих расчётах. Правительство лишь издали следило за продвижением русских к побережью.

 На первом ночлеге Игнатьеву доложили о прискакавших двух маньчжурских чиновниках, которые попытались через Татаринова уговорить посланника вернуться в столицу, и если у него есть какие-либо важные дела или информация, то уполномоченные готовы прибыть в русское подворье для продолжения переговоров. Прибывшие проговорились:

 – Почтенный (дажени) сановник, богдыхану боятся доложить о том, что вы самовольно выехали из Пекина. Поэтому правительство не может нести ответственность за вашу безопасность во время продвижения к морю.

 Игнатьев спокойно, словно в непринуждённой беседе с приятелем, сказал Татаринову:

 – Переведите им, что я сам позабочусь о своей охране, и не нуждаюсь в мерах предосторожности, поскольку у каждого русского имеется по два многозарядных револьвера и что каждый, кто осмелиться оскорбить нас, моментально за это дорого заплатит.

 Столь решительный ответ обескуражил прибывших китайцев. Они тут же сменили тон и, рассыпавшись в любезностях, заявили:

 – Мы очень сожалеем о произошедшем недоразумении. И смеем заверить вас, что в пути все отнесутся с должным почтением к русскому уполномоченному.

 Далее Игнатьев и его сопровождающие следовали до побережья медленно, стараясь соблюдать условности китайского протокола. Чтобы придать в глазах населения большую важность своей миссии, остальную часть пути он следовал главным образом в носилках. Переходы делались небольшие, чтобы не утомлять китайских носильщиков. Тем временем прикомандированный к посольству топограф делал глазомерную съёмку местности.

 Через несколько дней Игнатьев с сотрудниками посольства оказывается на побережье, в Шанхае, где его поджидали суда русской эскадры. Портовый город разительно отличался от Пекина. Здесь по всем направлениям тянулись длинные, казавшиеся бесконечными, крытые переулки, образующие подобие лабиринта. Впервые прибывший сюда мог легко заблудиться. Дома плотно примыкали друг к другу, как будто составляли единое строение. Жильё в них располагалось вверху, а внизу находились лавки. Улицы были столь узкими, что навесы крыш почти смыкались, закрывая небо и создавая полумрак даже в солнечные дни. Через толпу в этом лабиринте с удивительной лёгкостью пробирались носильщики с огромными ношами: кто с коробками чая, кто с тюками материи, кто со связками дров, кто с живыми или забитыми курами, утками или фазанами через плечо, а кто с корзинами, в которых возвышались аккуратные пирамиды овощей или фруктов. Во многих местах можно было заметить выставленные прямо на улицу лавки с разнообразными дарами моря: рыба всевозможных сортов – живая, солёная, вяленая, сушёная; раки и каракатицы, осьминоги и трепанги. На каждом шагу встречались харчевни. В них за отдельными столиками сидели посетители обоих полов. Перед ними стояли маленькие синие круглые чашки, из которых они пили чай. Большинство из присутствующих курили табак или опиум из миниатюрных трубок с длинными, тоненькими чубуками. Над ними клубились облака дыма, выходившего из харчевен на улицу и смешивавшегося с другими крепкими, труднопереносимыми запахами. Увидев на столиках съестное и, обоняв эти запахи, Николай Павлович поразился:

 – Боже мой! Чего только не ест человек! Многое о китайской кухне мне рассказывали генерал Ковалевский и граф Путятин. Но теперь вижу, что действительность превосходит все ожидания.

 Во всех харчевнях что-то жарилось, парилось, варилось, пеклось, кипело и трещало. Особенно нетерпимой для Игнатьева была преследовавшая его в течение всего пути по городу смесь отвратительного запаха чеснока и кунжутного масла. Нередко можно было увидеть и подвижные лавки с жаровней или кастрюлей, в которых жарилась либо варилась какая-то лапша, кисель или студень. Часто встречались почти голые молодые и пожилые китайцы, причинные места которых прикрывали повязки вокруг поясницы. Сидя в лавках или у их порога, они чесали длинные косы друг у друга, брили головы или делали массаж, легко поколачивая сидящего по спине ребром ладони или кулаком. Иные трапезничали, с завидной проворностью отправляя двумя палочками рис или лапшу из чашек в рот. Несмотря на отвратительный запах, жалкую бедность и всюду встречающуюся грязь, Николай Павлович отметил присутствующий во всём порядок и чёткость, даже в мелочах. Всякая вещь или предмет использовались с умом. Всё выглядело обработанным и законченным. Не увидишь тряпок или небрежно, не к месту брошенного куска железа, дерева или доски. Не валялось нигде оставленного без умысла или бесполезно гниющего дерева. Каждый камешек, каждая щепка имели своё назначение, использовались с умом и служили делу.

 Когда путешественники оказались на набережной Шанхая, Игнатьев был приятно удивлён стоявшими на берегу великолепными европейскими домами, которые украшали колонны, балконы, импозантные подъезды, широкие веранды или галереи. Вокруг домов были разбиты сады из миртовых, кипарисовых деревьев и кустов, осыпанных яркими цветами. «Умеют же европейцы, в отличие от нас, русских, устраивать свой быт, даже если они оказываются на краю света!» – мелькнула мысль у Николая Павловича.

 Он останавливается в одном из таких домов. В нём проживал российский консул Херд, являвшийся американским подданным. Совсем не случайно в тот момент в этом доме размещался и посол Уорд. Расчёт Игнатьева состоял в том, чтобы через американца, которого он считал добросердечным и образованным человеком, но дипломатом слабым, сблизиться с находившимися здесь командующими англо-французских войск генералами Хопом Грантом и Монтобаном, а также с английским посланником в Поднебесной Брюсом. Он направил каждому из них личное письмо, в котором объяснил свой отъезд из Пекина как протест против действий китайского правительства в отношении союзников и выразил готовность в посредничестве обеим воюющим сторонам в «ускорении развязки нынешних затруднений» с целью заключения мира. Игнатьев отчётливо понимал, что подобно легендарному Одиссею он оказался между «Сциллой и Харибдой», только в дипломатическом смысле. Заявив китайцам на переговорах высокие требования о существенных территориальных уступках, ему необходимо было ни в коем случае не поссориться с Пекином и не перессорить Россию с Англией и Францией. Более того, он пытался сгладить и ослабить раздражение, возникшее у правительственных чиновников активностью русских на границе, и совместными действиями с американцами в международных делах удерживать англичан от излишних требований, могущих повлечь свержение маньчжурской династии и утверждение Великобритании на Дальнем Востоке в ущерб России. «Устроив свои дела, – писал он его высочеству великому князю Константину Николаевичу, – англичане не забудут вмешаться в наши».

 Для того чтобы продемонстрировать свою нейтральность и беспристрастность в переговорах, он, как бы между прочим, в письмах европейским представителям сообщал об урегулировании всех российско-китайских спорных вопросов, включая принадлежность России территорий Приамурья и Приморья.

 Можно, конечно, назвать его поступок блефом. Но в дипломатии, как и в ратном деле, порой возникают ситуации, когда такого рода действия оправданы достижением высшей цели. Последующие события подтвердили правоту политической гибкости Игнатьева. Ему удаётся довольно быстро при посредничестве американцев наладить контакты с обоими генералами союзников. А когда прибывает новый посланник её величества лорд Элджин и французский посланник бароном Гро, он устанавливает и с ними доверительные отношения, особенно с французом.

 Во время их первой встречи барон, давая понять свою предрасположенность, с обаятельной улыбкой заметил:

 – Как вы знаете, ваше превосходительство, наши правительства значительно сблизились и желали бы не расходиться на Востоке.

 – Согласен с вами, барон, – ответил Игнатьев, поднимая бокал с вином для тоста. – Предлагаю выпить за дальнейшее сближение России и Франции! И пусть этому послужит недавно подписанный между нами договор.

 Николай Павлович намекал на секретный российско-французский договор, заключённый благодаря усилиям Горчакова в 1959 году.

 – Находясь в Китае уже почти год, – делился своими наблюдениями Николай Павлович, желая больше расположить к себе барона, – я не мог не заметить того, что китайцы не испытывают неприязненных отношений к французам. Они с признательностью говорят о неучастии французских военных в сражении при Да-гу. Недовольны они главным образом действиями и жестокостью англичан… Кстати, барон, хотел бы просить вашего содействия.

 – Весь внимание, ваше превосходительство. Если просьба окажется в моей компетенции, то я непременно её исполню.

 – Вам, конечно же, хорошо известны растущие аппетиты Великобритании на Востоке. Это может затронуть и наши интересы. Вы благодаря своему влиянию на представителей её величества могли бы содействовать тому, чтобы «оградить интересы России от неумеренных настояний англичан». Такого рода действия, как вы знаете, предусматривает и упомянутый мною договор.

 – Можете не сомневаться, я приложу к этому все усилия. – Заверил француз и, поднимая в свою очередь бокал для тоста, торжественно и несколько театрально произнёс:

 – Мне доставляет большое удовольствие поздравить вас, ваше превосходительство, с наградой, которой российский император удостоил ваше превосходительство!

 Игнатьев намеренно через Уорда допустил утечку информации о награждении. Поздравление коллеги доставило удовольствие Николаю Павловичу. Он посчитал нужным пояснить, что орденом Святого Владимира третей степени, как известили его из Петербурга, он награждён за переговоры в Пекине. Такой акцент он сделал специально, рассчитывая на то, что общительный француз донесёт до англичан эту новость. Тем скорее они поверят в успех российско-китайских переговоров. Игнатьев сознавал, что именно от англичан в большей степени зависело, будет ли принято его посредничество. На первых порах подданные королевы Виктории дистанцировались от русского посланника.

 Награждение орденом придало Николаю Павловичу новые силы. Оно, по его разумению, означало, что в Петербурге верят в него и надеются на то, что своим усердием он непременно добьётся успеха в сложной и трудной миссии.

 Не вызвало энтузиазма англичан появление в Чжилийском заливе российских кораблей под командованием капитана первого ранга И.Ф.Лихачёва. Тем самым Россия демонстрировала свою мощь на её восточных рубежах. Китайцы также с раздражением наблюдали за маневрами российской эскадры, как нельзя лучше подтверждавшие заявления Игнатьева. В Пекине росло понимание того, что в случае игнорирования ими предложенных посланником Игнатьевым условий, у северного соседа остаётся возможность присоединиться к европейским союзникам. А это чревато полным крахом маньчжурской династии Цинов.

 Чтобы показать обеим сторонам военного конфликта свою отстранённость, Игнатьев решает на время удалиться из поля их зрения. Он ненадолго, пока было затишье в военных действиях, отбывает на фрегате «Светлана» в Японию. Это далёкое и малоизвестное в России государство интригующе привлекало его внимание. И он использует подвернувшуюся возможность, чтобы познакомиться с ним. Кроме того, его намерением было оставить союзных послов под впечатлением, что им удалось избавиться на некоторое время от присутствия представителя России.

 Жизнь на фрегате стесняла Николая Павловича своим однообразием и военной формалистикой, строго соблюдаемой в незначительных мелочах, которые со стороны могут показаться излишним педантизмом. Но ему, «военной косточке», человеку, с малых лет привыкшему к армейской дисциплине, это импонировало. Каждый вечер, перед отбоем, команда собиралась на верхней палубе и пела «Отче наш». По субботам на батарее, находившейся возле каюты посла и трапа, ведущего на палубу, служили всенощную. А в воскресенье на месте убираемого трапа устанавливалась простая, но очень приличная походная церковь. Капитан корабля Чихачёв понравился Игнатьеву своим умом и предупредительностью. Позднее Николая Павлович писал о нём, как о славном моряке и командире, который был для русского флота большой редкостью.

 В конце июня фрегат причалил в порту Нагасаки. То, что Николай Павлович увидел в стране Восходящего Солнца, не обмануло его ожиданий. Игнатьев нашёл гавань чудесной, а город – очень любопытным. По улицам он ходил пешком вместе с Баллюзеком, Вольфом и несколькими морскими офицерами, которых энергичный капитан, чтобы не терять время при переходе из Европы, впервые отпустил на берег. Они любовались окрестностями и оригинальными памятниками, заглядывали в лавки и кумирни. К сожалению русских путешественников, лишь малые промежутки без дождя позволяли им насладиться увиденным здесь. Несмотря на неблагоприятную погоду, Нагасаки, его жители и живописный горный пейзаж понравились Николаю Павловичу. Его впечатлили достижения японцев в строительстве современного на тот период парового военного флота, который не уступал передовым европейским флотам. Но в то же время Игнатьева не могло не удручать вопиющее отставание российских пароходов, их старые конструкции и часто выходящие из строя машины. В своем дневнике он отмечал: шесть военных паровых судов японцами были построены в Европе. Убедившись в том, что европейцы хлопочут лишь о собственном обогащении за счёт Японии, создавая её правительству множество затруднений и неприятностей, а всё заграничное стоит дорого, японцы пригласили к себе голландцев. Здесь были открыты строительное училище и морская академия.

 Из Нагасаки Николай Павлович возвращается к китайским берегам, когда в Чжилийский залив входят европейские эскадры с новым военным десантом. Это предвещало возобновление союзниками военных действий.

 Предположения Игнатьева оправдались. В первых числах августа англо-французские войска взяли форт Да-гу. Гордиев узел был разрублен. Канонерские лодки союзников вошли в реку Бэйхэ и начали подниматься к городу Тянь-Цзинь. Китайская армия рассеялась. Полководец Сэн-Ван бежал. Правительство в панике выслало в Тянь-Цзинь уполномоченных и вступило в прямые переговоры с послами союзников.

 В такой ситуации могло показаться, что о возобновлении русско-китайских переговоров не могло быть и речи, и всё решиться без участия русского посланника. Дело осложнялось ещё и тем, что в эскадре капитана Лихачёва не было мелкосидящего судна, которое прошло бы бар на реке Бэйхэ. Наконец, Игнатьеву был предложен подходящий клипер. Но англичане, чтобы не дать ему пройти вверх по реке, стали интриговать – английский корвет, поставленный перед баром для указания фарватера, в течение двух дней своими сигналами вводил в заблуждение русского капитана, пока тот не убедился в преднамеренном обмане англичан.

 Совсем по-другому, как избавителей, встречали русских жители прибрежных селений. Отцы города Тянь-Цзинь, не скрывая радости, заявили Татаринову, что надеются на русского посланника, который спасёт их город от разорений и поможет примирить воюющие стороны. Они помогли найти квартиру для посольства, объяснив, что размещают русских в том же доме, где проживал в 1858 году Путятин, отклонив предварительно притязания англичан на это помещение.

 На следующий день по прибытии в город Игнатьев получил визитные карточки и угощение от китайских уполномоченных Хэн-Фу и Хэн-Ци. Нарочный передал также, что уполномоченные желали бы познакомиться с русским посланником, но не могут прибыть в тот же день, так как выехали навстречу прибывающему из Пекина – старшему уполномоченному Гу-Ляну. Николаю Павловичу, изучившему китайские обычаи, было ясно, что местные начальники хотели бы обратиться к нему за помощью, но без инструкций из столицы не знают, как отнесутся к этому в Пекине.

 Собрав, насколько это было возможно, сведения о положении дел, Игнатьев решил нанести визиты к лорду Элджину и барону Гро. С англичанином увидеться не удалось. Николаю Павловичу сказали, что в тот момент его не было дома.

 Француз встретил русского посланника довольно радушно: ему было хорошо известно, что он непременно узнает что-нибудь новое и интересное. В его тёмных глазах сквозила непривычная радость. Даже копна седых волос казалась сегодня особенно пышной. Поздравив барона с успехом союзных войск, Игнатьев поинтересовался, остались ли прежними их требования к правительству Поднебесной. Ему хотелось проверить, насколько верны сведения, полученные от китайцев. Француз, всем своим видом излучая горделивость, самоуверенно сообщил:

 – Мы с английским коллегой намерены подписать дополнительные конвенции и вместе с главнокомандующими направиться в Пекин, взяв с собой до ста пятидесяти человек конвоя.

 – А вы уверены, что китайцы согласятся с вашими требованиями? – спросил Николай Павлович таким тоном, будто ему заранее было известно, что запросы союзников будут отвергнуты.

 – Лорд Элджин и я уже получили от Гуй-Ляна уведомление, что все наши предложения, заявленные письменно, приняты правительством. Поэтому, я полагаю – мирному и удовлетворяющему нас решению между нашими странами и Китаем нет альтернативы.

 Игнатьев, желая показать французу, что он мог бы быть полезным союзникам в дальнейших переговорах, намекнул на своё нейтральное положение и его возможность получать нужную и точную информацию из различных источников, в том числе от Русской духовной миссии в Пекине. В подтверждение своего тезиса он сообщил о новом указе маньчжурского правительства о войне с инсургентами, о разжаловании Сэн-Вана за поражение при обороне Да-гу и удалении от власти влиятельного министра Пэна. По реакции барона Николай Павлович понял, что эта информация была неизвестна французу. Его внешняя надменность начала угасать.

 – Знаете, ваше превосходительство, – начал барон издалека, – следует иметь в виду, что англичане смотрят на отношения России с Китаем с крайним недоверием. Мне, к примеру, приходилось не раз быть свидетелем непонимания и удивления англичан, откуда китайцам каким-то неизвестным образом сообщается весьма подробно о происходящем в Европе и о намерениях Франции и Великобритании. Англичане желали бы знать, какими именно источниками пользуются китайцы для получения подобных сведений.

 Последняя фраза явно содержала в себе скрытый намёк. Чтобы отвести от себя возможные подозрения, Николай Павлович, добродушно улыбаясь, словно речь идёт о чём-то само собой разумеющимся, которого почему-то другие не понимают, сказал:

 – Меня это откровенно удивляет. Ведь все нужные сведения англичане могут получить из английских же газет в Гонконге, в Кантоне и Шанхае. А чего нет в газетах, можно узнать от европейских купцов, преимущественно от американцев.

 Стремясь ещё более расположить к себе барона, Игнатьев сообщил ему, что на днях католический епископ через своего доверенного просил узнать, нет ли у французского посольства писем для него.

 – Ваше превосходительство, – взметнул с удивлением выразительные брови Гро, – мне кажется странным, что католические миссионеры адресуются не к французам, а к русским.

 Этого-то и ожидал Николай Павлович. Пряча улыбку в усах, он ответил несколько поучительно:

 – Видите ли, барон, это вполне естественно. Христианские миссионеры могут исполнять свободно свой долг в Китае только в том случае, если не будут сноситься с теми, кто враждует с китайцами. Они это хорошо уяснили и стараются не давать китайцам повода заподозрить их в другом. А мы люди мирные и сочувствуем распространению христианства. Вы же теперь враги Срединной Империи и действуете заодно с англичанами.

 От внимания Игнатьева не укрылось, что его ответ смутил француза. Пытаясь справиться с неловкостью, барон стал просить подробно рассказать ему, как правильно принимать китайских уполномоченных, чем угощать их, как лучше вести переговоры и т.п. Николай Павлович охотно поделился своим опытом. Далее он перевёл разговор на более существенные темы. Высказал свою точку зрения на понимание китайским правительством международных договоров, на значение дипломатических актов в Китае. Его целью было внушить собеседнику мысль, что новые конвенции союзников должны быть заключены без ратификации. На эту же мысль он наводил и англичан в ходе будущих встреч. Он исходил из того, что в случае неудачи заключить новый российско-китайский договор в установленной форме, который бы подкреплял Айгуньский, он мог бы ссылаться на опыт европейцев.

 Проводимая по указанию Игнатьева сотрудниками посольства тайная работа среди местного населения дала свои результаты. На приём к нему запросился один из самых богатых купцов города Хай-Джан-Ву. Его блестевшие слезами глаза выражали смущение и мольбу, когда он начал говорить:

 – Почтенный дажени, после того, как китайцы убили несколько англичан и французов за участие в грабежах и насилиях, я от всего нашего сообщества купцов и населения умаляю вас – заступитесь перед союзниками за нас и спасите город от разграбления.

 Николай Павлович, как мог, постарался его успокоить и пообещал:

 – Прошу вас передайте всему сообществу, что сделаю всё от меня зависящее, чтобы не допустить бесчинств.

 Зная, что о беседе будет обязательно доложено в Пекин, он добавил:

 – Я и прежде просил союзников не занимать Тянь-Цзинь, заранее предполагая, что город пострадает подобно Бай-Тану, где не осталось камня на камне. У меня уже была встреча с послом Франции, который заверил, что для сохранения города союзные войска не вступят в Тянь-Цзинь, а расположатся лагерем близ фортов. Только небольшие караульные отряды будут находиться при английской и французской главных квартирах.

 Приглашая гостя отведать чая и русских сладостей, Игнатьев решительно заверил:

 – Пока я нахожусь в городе, жители могут быть вполне спокойны. Чтобы вы знали, в течение целого года я предупреждал правительство в Пекине о грозящей ему опасности. Предлагал своё посредничество и непременно примирил бы его с европейскими союзниками. Избавил бы Китай от обрушившихся на него бедствий. Но правительство было совершенно ослеплено своей надменностью и недоверием к нам. Пока Верховный совет не образумится, раскаявшись в своём упрямстве, и не обратиться ко мне с просьбой о помощи – советом ли, посредничеством ли – я не могу ничего сделать существенного.

 После того, как Татаринов завершил перевод этой фразы, Хай-Джан-Ву рассыпался в благодарностях.

 На другой день пять депутатов торгового общества пришли к Игнатьеву благодарить его за участие и заступничество.

 – Почтенный дажени, – обратился самый пожилой из них, – мы полагаемся на ваши слова более, нежели на все печатные обещания англичан и французов. Наши торговцы после ваших заверений возвращаются к своим обычным занятиям. На вас мы возлагаем все свои надежды в будущем.

 По ходу дальнейшей беседы купцы с непонятной для Игнатьева радостью упомянули о том, что Сэн-Ван разбит и бежал с поля сражения. Николай Павлович попросил Татаринова уточнить причины их радости. Почти наперебой купцы стали объяснять:

 – Если бы Сэн-Вану удалось, как в прошлом году, отразить союзные войска, то войне не будет конца, и никто не мог бы убедить маньчжурское правительство мирно решать спорные вопросы.

 Поняв, что торговое сословие более всего дорожит своим материальным положением, Игнатьев поспешил несколько охладить энтузиазм купцов в отношении возможных выгод от будущего мира с европейцами.

 – Видите ли, главная цель союзников, особенно англичан, – овладеть всей торговлей Китая, – проговорил он тоном, исключающим всякие возражения. – Они хотели бы приобрести фактическую монополию и подавить вашу конкуренцию.

 И сделав паузу, заключил:

 – Напрасно, нам не доверяет маньчжурское правительство. Мы готовы содействовать его примирению с союзниками. Россия сохраняет строжайший нейтралитет и искренне желает спасти Маньчжурскую династию. Поэтому мы хотели бы способствовать миру и возобновлению переговоров с вашим правительством на выдвинутых нами условиях.

 Через день после разговора с французским послом Игнатьева посетили лорд Элджин и главнокомандующий английскими войсками сэр Хоп Грант. Лорд был пожилым, изрядно полысевшим джентльменом. Он держался высокомерно. Его бледное лицо не выражало никаких эмоций. Хоп Грант был его противоположностью. Для главнокомандующего он выглядел весьма молодо. «На редкость хорош!» – пожимая ему руку, подумал Николай Павлович. У него был тонкий, почти матовый цвет кожи, голубые глаза, в которых трепетала задумчивость, мягкие льняные кудри, осеняющие нежное лицо, красивые, почти женские руки с длинными тонкими пальцами и тихий певучий голос. С его обликом чистых линий гармонировал мундир алого цвета.

 «Что привело его в Китай? Неужели жажда денег? Может быть, ему было скучно в уютной и благополучной Англии? Или он хотел славы и почестей? Ему бы блистать в салонах и очаровывать прелестных дам, а не направлять войска на жестокие убийства, насилия и грабежи», – вновь мелькнула мысль у Николая Павловича, любезно приглашающего гостей пройти в кабинет.

 Желая сделать гостям приятное, Игнатьев начал разговор с комплимента о военных успехах английских войск. Генерал, как будто речь шла об его любимой охоте на лис, самодовольно сообщил:

 – Наши потери при взятии Да-гу были около двухсот человек убитыми и ранеными. Зато нашей армии удалось захватить до шестисот китайских орудий. Все они из бронзы. И это очень ценно.

 Лорд самоуверенно взял инициативу разговора в свои руки, давая понять хозяину, кто среди гостей старший. Он без обиняков заявил, что англичане намерены отстранить Россию и её представителя от участия в развязке китайского вопроса. Для пущей убедительности намекнул, что подобные указания исходят из Лондона. По его словам, Париж также поддерживает эту позицию.

 Николай Павлович с невозмутимым видом выслушал тираду Элджина, не сделав никаких комментариев. И словно тот говорил о чём-то несущественном, он перевёл беседу на другую тему.

 – Милорд, по своему опыту знаю, как трудно вести переговоры в Азии. В минувшем году мне пришлось совершить путешествие в Хиву и Бухару. Государь император поручил мне заключить с ними соглашения. Это было серьёзным испытанием для моих нервов. Но здесь убедился, что китайцы превосходят своим упрямством и хивинцев, и бухарцев. Между прочим, в Бухаре мне рассказывали, как погибли ваши военные разведчики Стоддарт и Конолли.

 При упоминании этих имён британцы переглянулись и погрустнели.

 – Я лично знал Стоддарта, – тихим голосом заметил Хоп Грант. – Это был хороший офицер.

 Игнатьев, пользуясь пристальным вниманием гостей к сказанному, добавил:

 – Нам удалось заполучить его молитвенник, содержащий последние записи, сделанные им своей кровью в бухарском зиндане. – Собеседники насторожились, словно ожидали каких-то разоблачений. – Этот молитвенник по приезде в Санкт-Петербург мы отправили русскому посольству в Лондоне для передачи родственникам Стоддарта. За это они были очень благодарны русским.

 Как и рассчитывал Николай Павлович, его рассказ оказался как нельзя кстати. Этой трагической историей ему удалось растопить лёд высокомерия британцев и добиться их расположения. Лорд Элджин с похвалой отозвался о знании Игнатьевым Азии и Китая, в частности, местных обычаев. Он высоко оценил занимаемую русским послом позицию по военному конфликту.

 – Ваше поведение в отношении нас, союзников, отличается особой лояльностью и деликатностью. – Сказал лорд на французском языке, принятом в то время в дипломатии. – Вы скромно держитесь в стороне, не льстите ежедневно нам, как это делали многие другие. Не пытаетесь заверить нас в вашей подчёркнутой доверительности, будто бы вы только что получили некие письма от китайцев и т.п. Все это не могло бы изменить хода вещей. Это только чрезвычайно стесняло бы нас. А мы всё равно вели бы себя по-прежнему. Позвольте выразить вам нашу искреннюю признательность за то, что вы действовали иначе. При этом вы никогда не идёте на компромисс и своим поведением оказались очень полезны китайцам, доказывая им бессмысленность сопротивления.

 Николай Павлович не упустил возникшей благоприятной тональности в беседе и хорошего настроения гостей, чтобы в очередной раз заявить о своей заинтересованности в содействии союзникам.

 – Мы всегда действовали самым добросовестным образом в отношении Англии, – сказал он, перейдя на английский язык, зная, что это будет приятно гостям. – Поэтому я никогда не мог понять подозрений и обвинений, которые высказывались на наш счёт английскими газетами. В особенности в прошлом году, после сражений при Да-гу. – Он сделал паузу, чтобы собеседники могли лучше уяснить сказанное, и продолжил. – Мы не поддерживали и не подстрекали маньчжурское правительство против вас. А согласитесь, нам весьма легко было это сделать, не выходя из нейтрального положения. Скажу вам больше. В течение всего моего пребывания в Пекине я, напротив, постоянно давал самые миролюбивые советы китайцам. А когда они решились на войну, я выехал из города навстречу союзным войскам. Могу заявить вам с уверенностью, что Россия поступила так в отношении Англии, как сия последняя никогда не поступила бы в отношении России.

 Оба собеседника, не ожидавшие от посла другой державы столь откровенных, но справедливых слов, несколько смутились и погрузились в собственные мысли. Игнатьев знал, что лорд Элджин был опытным и искусным дипломатом, обладающим проницательностью, быстрым умом, хитростью, остроумием, твёрдым и настойчивым характером. Но при всех этих высоких качествах государственного чиновника ему были присущи чрезвычайная гордость, тщеславие, излишняя раздражительность, горячность и крайнее самолюбие. На это как раз и рассчитывал Николай Павлович, полагая, что лорд как человек впечатлительный увлечётся в первую минуту их беседы и в полемической запальчивости скажет более того, чем хотел бы. Нарушив минутное молчание, лорд произнёс:

 – Должен признать справедливыми ваши замечания, excellence (ваше превосходительство). Англичане, разумеется, не упустили бы случая продавать оружие и порох китайцам. Я лично убедился, что ни русского оружия, ни пороха не было в фортах Да-гу. Там было найдено много английских и американских военных припасов, проданных, вероятно, через южные порты.

 «Как своевременно и правильно было принято мною решение не направлять оружие китайцам!» – мысленно похвалил себя Игнатьев.

 – Я никогда не верил, – продолжал англичанин, – что русские помогают китайцам. Ослабление пекинского правительства несравненно более отвечает интересам России, нежели его утверждение и усиление, – сказал он с апломбом. – Для меня это очевидно. Однако находятся люди, которые, приближаясь к укреплениям Да-гу, громко и настойчиво твердили, что эти форты построили не китайцы, а русские и отчасти обороняются русской артиллерией.

 Игнатьев понял, что англичанин намекал на французов. «Значит не всё гладко между вами», – решил он про себя. Тем временем лорд Элджин, всё более увлекался:

 – Во время наступления на форт Да-гу к нам попала китайская корреспонденция, из которой мы узнали, что китайцы вам не доверяют и намерены были воспрепятствовать вашему отъезду из Пекина.

 – Для этого они предприняли даже дополнительные меры, – многозначительно заметил Николай Павлович.

 – Да, я знаю. И удивляюсь, как вам удалось миновать их?! Откровенно скажу, у меня не хватило бы терпения, чтобы подобно вам прожить около года в Пекине, не уронить своего достоинства и заставить китайцев пропустить вас к морю перед самым началом военных действий, избежав разрыва с правительством.

 Слова британца приятно пощекотали тщеславие Игнатьева. Они были сказаны так, что не оставляли никакого сомнения в искренности лорда, и не являлись выражением тривиальной дипломатической вежливости. Он, без сомнения, преследовал какую-то цель. Следующая фраза раскрыла его намерения.

 – От китайцев я узнал, что вы не испрашивали разрешения богдыхана на переезд к морю и совершили его за свой счёт, не получив от китайцев так называемых перевозочных средств. Как вам это удалось?

 – Я думаю, вы понимаете, милорд, что это тоже вопрос, касающийся достоинство дипломатического представителя?

 – Охотно соглашусь с вами.

 Игнатьев воспользовался моментом, чтобы внушить английскому послу мысль о том, что для европейских дипломатов гораздо почётнее и удобнее сохранять свою независимость, путешествуя по Китаю на собственные средства, и не брать с собой китайских чиновников, как это делалось прежде.

 – Китайцы не упускают возможности, – аргументировал он свою позицию, – убедить народ в том, что богдыхан из сострадания тратит казённые средства на иностранцев, которые, якобы, являются его данниками и которым дома даже есть нечего.

 Сказанное произвело впечатление на лорда Элджина и генерала Хопа Гранта.

 – Благодарю вас, excellence, за эту информацию. Впредь я ни за что не возьму китайских чиновников для сопровождения и последую вашему прецеденту!

 В заключение беседы гости поблагодарили Игнатьева. А лорд Элджин со свойственной английскому языку изящностью любезно попросил Николая Павловича пожаловать к нему на обед на следующий день.

 Проводив гостей, Николай Павлович признался Баллюзеку, который присутствовал на беседе:

 – Лев Фёдорович, по-моему, удалось убедить лорда не принимать от китайцев ни повозок, ни сопровождающих при переезде в Пекин. Как вы полагаете?

 – А для чего вам это надо? – не понял замысла посланника Баллюзек.

 – Если китайцы предоставят союзникам все надлежащие средства для проезда в столицу и будут провожать их с почётом, то мне, чтобы не уронить достоинства в глазах европейцев, придётся находить какие-то приличные объяснения, почему они проигнорировали нас.

 Состоявшийся на следующий день обед у англичанина сопровождался обсуждением общеполитических тем. Лорд проявлял интерес к политике России в Азии и особенно в Китае. Николай Павлович с редкой для дипломата откровенностью заявил ему:

 – Милорд, мне представляются ложными и необоснованными обвинения англичан, возводимые на Россию. Мы действуем в Китае великодушно и бескорыстно. А вы приписываете нам какие-то чуждые русским завоевательные замыслы и желание приобрести здесь исключительное влияние… Судя по тому, что я слышал от вас и от господина Брюса о политике Англии в Китае, как и вообще в Азии, подтверждает общность наших интересов на крайнем Востоке, – пояснил он свою мысль. – Ваши личные взгляды, милорд, свидетельствуют о том, что мы во многом сходимся. Я твёрдо убеждён, что наши интересы не противоречат друг другу…

 Лорд Элджин, отпив из бокала виски, не стал противоречить сказанному. Он повёл разговор о том, что Англия имеет в Китае лишь коммерческие цели и действует здесь в интересах всех «образованных» государств, а не только для своей пользы.

 – Совершенно согласен с вами, excellence, – продолжал он. – Мы, англичане, понимаем с вами, русскими, друг друга гораздо лучше, чем с французами, с которыми мы, однако, являемся очень тесными союзниками. Хотя лично я работаю с очень приятным и любезным коллегой. Французы замкнуты в своем мире, они мечтают только о Париже, и совсем не понимают Азии. Вынашивают не слишком практичные политические идеи и не привыкли работать с азиатами, в отличие от нас с вами, обладающими уникальным правом оказывать реальное влияние на Азию. Я всегда был сторонником заключения союза с Россией и искренне сожалею о той войне, которую мы начали в тысяча восемьсот пятьдесят четвёртом году.

 К концу беседы Игнатьев заметил, что отношение британца к нему существенно переменилось. Исчезла его всегдашняя чопорность, менее заметным стало высокомерие. Он повёл себя естественнее и проще. В его словах и поведении появилась любезность и даже доверительность. Элджин разоткровенничался, что союзные войска чуть ли не враждуют между собой, что главнокомандующие и их штабы не согласуют своих действий, в неприязненных отношениях нижние чины обеих армий.

 – Эти две армии скорее предназначены для того, чтобы сражаться друг с другом, чем быть союзниками. Все уже устали от этих экспедиций, основанных на «сердечном согласии». Скажу вам по секрету, – загадочно улыбаясь, прибавил лорд вполголоса, словно заговорщик, – перед отъездом в Китай у меня был разговор с императором Франции Луи Наполеоном. Речь шла о том, что главнокомандующих необходимо подчинить дипломатам. Император высказал опасения, что мы будем мешать военным и замедлим ход экспедиции, а то и совсем остановим военные действия не вовремя. Я тогда горячо оспаривал его мнение. А теперь нахожу, что я гораздо воинственнее и решительнее моих армейских помощников. Мне постоянно приходится почти насильно тащить их за собой! – самоуверенно заключил англичанин.

 Обдумывая результаты встречи, Николай Павлович заключил, что его старания оказались ненапрасными, и цель его стать посредником в переговорах союзников с китайцами может быть достигнута, если не завтра или послезавтра, то в скором времени.

 В письме отцу Гурию он просил – постараться довести до маньчжурского правительства мысль, что в случае обращения китайцев к русскому посланнику, он сможет добиться от европейских представителей согласия на заключение мира на выгодных для Китая условиях. А если англо-французские войска начнут приближаться к Пекину, то богдыхану следует бежать из столицы. Иначе он вынужден будет подчиниться всем притязаниям союзников.

 Поскольку Гуй-Лян не уведомил Игнатьева о своём прибытии, ему стало очевидным, что официальный Пекин хотел устранить русского представителя от переговорного процесса с союзниками. 24 августа Николай Павлович направил Татаринова к старшему уполномоченному под предлогом передачи через него письма в Верховный совет и конверта начальнику Русской духовной миссии. Гуй-Лян лично принял драгомана. Рассказывая о встрече, Татаринов насмешливо заметил:

 – Он всего года на два моложе Су-Шуня. Наверно, китайское правительство не доверяет переговоры людям помоложе.

 – Лорд Элджин мне говорил, что Гуй-Лян ровесник лорда Пальмерстона. Им по семьдесят восемь лет от роду, – улыбаясь, уточнил Николай Павлович.

 – Он выглядит очень дряхлым, болезненным и хилым человеком. Вышел навстречу ко мне, опираясь на палку и двух чиновников. Но принял вежливо и довольно приветливо. Плохо слышит или притворяется. Сделал вид, что не знает о вашем прибытии. Спросил меня: «Прибыл ли уже в город русский уполномоченный?» Я сказал, что вы уже здесь. Он велел кланяться. Начал жаловаться на англичан, которые, по его словам, очень грубо обходятся с маньчжурскими чиновниками. Сказал, что все предъявленные союзниками требования могут быть приняты за исключением денежной контрибуции, потому что в казне у китайцев совсем нет серебра.

 – Это мне известно. У правительства нет никакой возможности выплатить суммы, о которых мне говорил барон Гро, – спокойно прокомментировал слова драгомана Николай Павлович.

 – Но знаете, что любопытно? – возбуждённо продолжил Татаринов, – Гуй-Лян припомнил о давней дружбе России и Китая. «Мы – соседи, – говорил он, – поэтому Россия должна пособить Китаю: уговорить союзников не требовать денег».

 Заметив, что Игнатьев хотел как-то отреагировать, Татаринов опередил его:

 – Я ему сказал, что мы рады были бы помочь. Но посланник Игнатьев не получил ещё ни одной бумаги от вашего правительства с просьбой о посредничестве. На эти слова Гуй-Лян ответил, что письменно к послу он обращаться не намерен. Но готов прибегнуть к вашим советам, когда удостовериться, что сношения с европейскими союзниками не дают желаемого результата.

 Обдумывая информацию Татаринова, Игнатьев вновь приходит к выводу, что «без опоры на военную силу трудно вести какие-либо дела с китайцами». В посланных через Гуй-Ляна письмах он уведомлял китайское правительство, что получил высочайшее повеление государя императора ехать в Пекин и просил сделать соответствующие распоряжения. Он опасался не успеть за англичанами и французами, которые намеривались отправиться в столицу немедленно после подписания мирных конвенций.

 На встрече Игнатьева с бароном Гро, состоявшейся после первого раунда переговоров союзников с китайцами, француз посетовал:

 – Наши переговоры застопорились.

 – А по какой причине? – поинтересовался Николай Павлович.

 – Гуй-Лян отказался включить в конвенцию пункт об уплате Франции той же суммы контрибуции, что и Англии.

 – И чем он это мотивировал?

 – Заявил, что Британия направила в экспедицию больше кораблей и войск. Поэтому её расходы в два раза превышают французские.

 – Не кажется ли вам, что эта аргументация не китайского происхождения? Не англичане ли втолковали Гуй-Ляну, что их издержки несравненно больше, чем у Франции?

 – Говоря откровенно, именно этим я и объясняю упрямство китайского уполномоченного. Но я намерен стоять до конца, не уступлю своей позиции и буду настаивать на уплате контрибуции сполна.

 Игнатьев не стал его разубеждать. Барон Гро пожаловался, что у него нет такого переводчика, как у лорда Элджина.

 – Его драгоман Паркс прекрасно владеет китайским языком. Он очень настойчив, довольно предприимчив, энергичен и находчив. С китайцами он невыносимо груб! – то ли осуждая англичанина, то ли восхищаясь им, сказал барон. – Нередко даже берёт за косы и тем самым выводит их из терпения. Жаль, что у меня нет такого помощника.

 Николай Павлович постарался несколько успокоить барона, рассеять его сомнения. И, как бы размышляя, вновь намекнул ему:

 – Я мог бы косвенными внушениями китайцам посодействовать вам. Они доверяют русским более, нежели союзникам. Мы не состоим в войне с ними и уже несколько сот лет находимся в хороших отношениях. Благодаря нашему содействию Франция при благоразумном подходе могла бы значительно выиграть от войны в сравнении с Англией.

 К концу августа Игнатьев получил благоприятный ответ Верховного совета на свой запрос о переезде в Пекин. Ознакомившись с ним, он подумал: «Видимо, урок, преподанный китайцам, не прошёл даром!» Из другого письма, которое было от отца Гурия, Николай Павлович узнал, что к столице подтянуто огромное число монгольских воинов. Разжалованый Сэн-Ван вновь назначен главнокомандующим. Переговоры китайцев с союзниками имели единственную цель – выиграть время. Эта информация очень пригодилась Николаю Павловичу. Он поспешил к французскому послу. Застав его не в настроении, Игнатьев спросил:

 – Уважаемый барон, в чём причина вашего расстройства?

 – Вы понимаете, Паркс каким-то образом разузнал, что у Гуй-Ляна нет надлежащих полномочий для заключения конвенции. Выходит, переговоры китайцы вели лишь для того, чтобы выиграть время до наступления зимы. Когда Паркс своей напористостью не оставил Гуй-Ляну места к отступлению, он разыграл мелодраму: ему несколько раз делалось плохо. Он стал ссылаться на преклонность возраста… Мы с лордом Элджином направили уведомление правительству, что переговоры прекращены… Действия китайцев служат новым доказательством их недобросовестности… Поэтому союзным главнокомандующим предложено двинуть войска к Пекину.

 – Мне тоже хотелось бы поделиться с вами информацией, полученной сегодня из Пекина. Она подтверждает истинные намерения китайцев, – и Николай Павлович рассказал о содержании письма начальника Русской духовной миссии. – Не смею вас задерживать, уважаемый барон, и мешать вашим сборам, – заключил он. – Пожалуй, и мне надо поспешить – собираться в дорогу.

 Пожелав французу удачи, Игнатьев отправился к лорду Элджину. К его удивлению англичанин подчёркнуто демонстрировал полную доверительность. Он предложил прочитать черновые переводы некоторых китайских документов, добытых агентами её величества. От Николая Павловича не скрылось, что хозяин время от времени внимательно поглядывал на него. «Интересно, какую игру затеял лорд?» – читая бумаги, думал Игнатьев. И вдруг среди прочих документов он увидел предписание Верховного совета, направленное Сэн-Вану ещё в середине марта. В нём, в частности говорилось: «Barbarian chiff Ignatieff, рассерженный неприятием его предложений о границе, обещает, что несколько русских судов прибудут в залив. Поэтому примите меры, чтобы не пропускать эти суда за бар на реке Бэйхэ. Русским не следует доверять, даже если они привезут на этих судах оружие для Китая».

 Когда Николай Павлович возвращал документы, лорд вопросительно смотрел на него.

 – Благодарю вас, милорд, – как можно спокойнее сказал Игнатьев и, чтобы упредить возможные вопросы, добавил:

 – Это всё очень интересно. Хотя мне не впервой читать бумаги китайских властей. Тем не менее, не могу не удивиться тому, сколько лжи перемешано с проблесками здравого смысла. Остаётся жалеть, что китайцы не исполнили своих намерений относительно меня и беспрепятственно пропустили наши суда по реке Бэйхэ, провожая всюду с почётом. В противном случае я мог бы присоединиться к союзникам.

 – А что за переговоры были о границе? – не сдержал любопытства англичанин.

 Игнатьев, будто речь идёт о чём-то несущественном, бросил:

 – Так как часть граничной линии с Китаем не определена точным образом, то, во избежание будущих недоразумений и взаимных обвинений в захвате земель, мы предложили Пекину провести раз навсегда граничную черту и проложить её на карте. Но китайцы, по глупости своей, предпочитают оставаться в неизвестности относительно наших взаимных границ.

 Похоже, этот ответ удовлетворил Элджина. Его напряжение заметно ослабло, и он спокойно проговорил:

 – Полностью согласен с вами. Ваши предложения лучше всего свидетельствуют о чистоте ваши намерений в отношении Китая и об умеренности запросов русского правительства. Китаю, действительно, было бы выгодно окончить пограничные дела.

 И совсем неожиданно для Игнатьева он заговорил о том, что Англия ничего не выиграла от уничтожения русского, как он выразился, «безвредного парусного Черноморского флота».

 – Я говорил лорду Пальмерстону, что мы, вероятно, нажили себе в будущем немалые хлопоты, заставив Россию обратить внимание на моря более опасные для Англии и заняться увеличением парового флота; содержать эскадру не в Чёрном море, а в Тихом океане.

 Это признание ещё более убедило Николая Павловича в том, что России необходимо как можно быстрее разворачиваться на Восток и занимать по возможности все гавани на побережье до границы с Кореей.

 Провожая Игнатьева, Элджин шутливо заметил:

 – Бумаги, прочитанные вами, представляют для России casus belli, не правда ли?

 Также в шутку ответил Николай Павлович:

 – Если нам искать только поводы к войне с Китаем, то у нас в этом недостатка никогда не будет. Имея более десяти тысяч вёрст общей границы, мы ежедневно можем находить несравненно более важные причины для объявления войны Поднебесной, нежели Англия. – И уже серьёзно добавил. – Понимаете, милорд, использование предоставляющихся нам случаев противоречило бы обычной умеренности нашего правительства. Ведь именно Англия бы первой обвинила нас в коварных замыслах против Китая. Вы и так постоянно подозреваете, но без всякого на то основания, что мы замышляем какие-то завоевания. Лучшим доказательством обратного может служить то, что мы двести лет сряду в мире с Китаем. Тогда как Англия не замедлила бы сделать противное на нашем месте.

 Глядя на выражение лица британца, Игнатьев подумал: «Кажется, он пожалел, что задал мне этот вопрос».

 Расстались они почти по-приятельски.

 С каждым новым днём союзники становились к русскому посланнику всё доверчивей. Чтобы усиливать эти настроения, Игнатьев пользовался всяким удобным случаем. Он охотно делился с ним получаемой из разных источников информацией. Они отвечали ему взаимностью. В канун выступления союзных войск к Пекину он разрешил генералу Монтобану и начальнику штаба французских войск ознакомиться с планом китайской столицы, который был составлен прикомандированным к его посольству топографом. С этого момента союзники стали довольно часто прибегать к его военным и политическим советам. Благодаря этому он был в курсе всех действий союзных армий. У Николая Павловича часто бывал «наперсник» лорда Элджина, особо доверенный ему, корреспондент лондонской газеты Г.Булби. Во время одного из посещений он искренне признался:

 – Ваше превосходительство, всё, о чём вы ранее говорили, подтверждается. Я убедился в том, что Россия действует в Китае открыто и благородно, и скорее в пользу союзников, чем китайцев. Мне не удалось найти ни одного малейшего подтверждения русского участия в этой военной кампании. И лорд Элджин мне говорил, что у него существует несравненно более единомыслия с вами, нежели с французским послом. Ваши такт и деликатность будут в полной мере оценены и в Лондоне!.. А со своей стороны я сочту за долг ещё более раскрыть глаза английской публике относительно русской политики в Китае.

 Не ожидавший такой комплементарной откровенности, Игнатьев проговорил:

 – Вы должны знать, уважаемый господин Булби, Россия не хочет мешать Англии в Китае. Мы исходим из того, что у Англии здесь должны быть исключительно торговые интересы. У нас в Китае совершенно другие интересы, не противоречащие и не сталкивающиеся с английскими. В настоящее время Россия желает единственного – скорейшего окончания войны и прочного мира между Китаем и всеми государствами, имеющими сношения с этой страной.

 Посетившие однажды Игнатьева местные купцы сказали ему, что их направил Гуй-Лян с просьбой принять его. Из этого Николай Павлович сделал вывод о меняющемся отношении к нему со стороны официального пекинского чиновника. Видимо, он надеялся через русского посланника добиться согласия союзников на возобновление переговоров. Но запрашиваемая встреча не состоялась. Китайцы сослались на то, что Паркс запретил Гуй-Ляну посещать русского посланника.

Вернуться к огравлению книги

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев