Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России

2018 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Анатолий ЩЕЛКУНОВ

Дипломат России

Историческое повествование

Часть вторая

Как был спасён Пекин, Запретный город и сохранено единство Китая

 Следуя за союзными армиями, члены русского посольства поражались варварской жестокости завоевателей. Ни одного города и селения не осталось не разграбленным. 6 и 9 сентября в восемнадцати верстах от Пекина, у города Джан-дзя-ван, произошли сражения армий союзников с войсками под командованием Сэн-Вана. Китайцы потерпели поражение, а город был почти полностью разрушен. Несчастных жителей избивали, кололи, терзали, насиловали и пытали, добиваясь от них признания о спрятанных сокровищах. При виде европейца китайцы обращались в бегство. Местность превратилась в пустыню. Навстречу посольству попадались английские офицеры в сопровождении солдат, которые забирали с собой всё, на что им указывали. Увидев бредущих китайцев, офицеры приказывали их схватить и навьючить на них, как на скотину, куски шёлка и дорогие лаковые, фарфоровые и нефритовые изделия. От внимания Игнатьева не скрылось и то, что и сами китайцы корыстолюбивы и падки на воровство и грабежи. Поддавшись зловредному примеру захватчиков, многие из них стали участвовать в грабежах, пользуясь полной безнаказанностью.

 Глядя на эту вакханалию, Игнатьев с глубоким огорчением думал: «У войны свои законы. Демон смерти и жестокости овладевает людьми, которые в обычной жизни справляются со своей звериной сущностью. Кровь и смерть, окружающие человека, пробуждают в нём животные страсти. Он становится похож на волка, попавшего в овчарню. Сколько волк не убивает несчастных животных, ему всё мало, хотя хватило бы одного для утоления голода. Человек не только убивает, но он ещё и подвергает истязаниям и насилию свои жертвы. Разделавшись с ними, он предаёт огню свидетельства своих преступлений. Так гибнут результаты труда многих и многих поколений, исчезают в небытие вершины человеческого гения. Когда демон войны овладевает народами, то проявляются их самые низменные качества. Они, словно безумные, истребляют себе подобных, видя в своих соседях, с которыми веками жили мирно бок о бок, непримиримых врагов. В эту пляску смерти включаются и те, кто считал себя культурным, разумным человеком, совестью нации. Они выдумывают изощрённые оправдания звериной жестокости своего народа в отношении соседнего. Гадко смотреть на следы похождений англичан и французов, «открывших» эту страну для европейской цивилизации. Где Англия с Францией и где Китай? Что нужно этим «цивилизованным» народам здесь, на другой стороне Земли?».

 Словно укор злодеяниям «победителей» на стенах пустынного, обезображенного, мёртвого города виднелись прокламации главнокомандующих союзников, приглашающие население жить мирно, по-прежнему спокойно торговать, и объясняющие, что союзники не намерены обижать и притеснять мирных обывателей городов и селений.

 В канун сражений солдаты Сэн-Вана взяли в плен несколько французов и англичан, направлявшихся для переговоров к новому китайскому уполномоченному, князю первой степени, младшему брату богдыхана Гун-Цин-Вану. Среди пленных были Паркс и Булби. Это крайне встревожило послов обеих стран, опасающихся за судьбы своих людей и возможной реакции в Париже и Лондоне. Китайское правительство, со своей стороны, увидело грозящую катастрофу – приближение к столице «варваров», чего, по заведённому порядку, уже не удастся скрыть от богдыхана и несчастного народа. Гун-Цин-Ван поспешил прислать союзникам предложение о перемирии и начале нового раунда переговоров. Послы в ответ потребовали освобождения пленных как условие прекращения военных действий. На размышление давалось три дня с угрозой в противном случае захватить Пекин.

 Перед наступлением на столицу Игнатьева посетили лорд Элджин и Хоп Грант. Они откровенно сознались, что приехали, чтобы посоветоваться относительно будущих действий.

 – Мы намерены атаковать Пекин, – без предисловий заявил лорд Элджин. – Но не уверены, что не навредим тем самым попавшим в плен. Вы хорошо знаете китайцев. Что вы думаете по этому поводу?

 Николай Павлович заметил перемену в облике и поведении лорда. Всегда представлявший собой воплощение английского аристократического высокомерия, гордости, учтивой жестокости, самоуверенности и холодного презрения ко всему остальному человечеству, он выражал свою просьбу с лицом, увядшим и побледневшим, с заметными следами глубоких внутренних переживаний.

 – Пленение Паркса для меня – незаменимая потеря, – продолжал он убитым голосом. – И мне очень жаль крайне полезного и талантливого корреспондента «Times». Я, конечно, убеждён, что в плену Паркс не будет молчать и предаваться беспечности, а, по мере возможности, будет с такой же энергией воздействовать на китайцев… Кроме того я был бы вам очень признателен, excellence, если бы вы разрешили генералу сэру Гранту посмотреть на план города.

 Игнатьеву стало ясно, что Монтобан рассказал своему коллеге, у кого он видел этот план.

 Николай Павлович начал с того, что посоветовал не вступать с китайцами в переговоры, пока не будут выданы пленные.

 – Если пленных не выдадут, то после занятия городских ворот необходимо остановить войска, не входя в самый город, чтобы не допустить грабежа. Иначе доведёте китайцев до отчаяния. Надо затем сделать последнее предложение маньчжурскому правительству о немедленной выдаче пленных и заключении мира. После этого стоило бы заявить правительству: «Вы теперь видите своими глазами, что мы можем взять и уничтожить вашу столицу. Но из человеколюбия мы щадим вас. Даём вам ещё двадцать четыре часа на размышления. Неудовлетворительный ответ заставит нас продолжить военные действия. И тогда пеняйте на себя за последствия».

 – Думаю, вы правы. – Согласился лорд Элджин. Кивком головы продемонстрировал согласие и генерал. – Взятие города штурмом неизбежно повлечёт за собой грабежи, беспорядки и пагубные последствия для армий, вызовет раздражение китайцев и опозорит европейскую цивилизацию. На Европу всё это произведёт крайне неблагоприятное впечатление.

 «Вот в этом вся английская добропорядочность! – мелькнуло у Николая Павловича. – Его не жертвы невинных людей волнуют, а реакция в Европе».

 Возникшие обстоятельства, подумал Игнатьев, могут помочь ему. Решительные действия союзников напугают китайцев, уменьшат на время их спесь и упрямство и заставят в минуты крайней опасности обратиться к нему за содействием. Тогда он смог бы принять ощутимое участие в последующих событиях и, возможно, договориться, наконец, о благоприятном для России окончании пограничного вопроса.

 Взяв карту китайской столицы, Николай Павлович указал на ней самые слабые места пекинской обороны. Он хотел отвлечь внимание англичан от маньчжурской части, где находился дворец богдыхана, известный как Запретный город.

 Это жемчужина китайской столицы. Его по праву считают крупнейшим и одним из самых таинственных в мире дворцовых комплексов. Согласно легенде, он приснился монаху, который показал проект князю Чжу Ди, ставшему императором в конце четырнадцатого века. Миллион работников было занято на его строительстве в течение пятнадцати лет. Город окружён десятиметровой стеной и рвом с водой. Выстроен он в соответствии с принципами фэн-шуй: с севера находятся горы, вход ориентирован на юг, внутри протекает река, огибающая дворцовые строения, что позволяет накапливать энергию. Чжу Ди провозгласил его центром вселенной. В нём проживали императорские семьи с прислугой, насчитывающей несколько тысяч евнухов и наложниц. Для других лиц он был закрыт под страхом смерти. За более чем пятьсот лет во дворце были накоплены колоссальные сокровища. За его стенами происходили интригующие своими тайнами истории, которые привлекали и продолжают привлекать внимание исследователей, драматургов и беллетристов.

 В том же районе, где был Запретный город, находились оба российских подворья. В них хранились наши архивы, которые могли бы попасть в руки союзников. Игнатьев аргументировал свои предложения тем, что нападение на эту часть города восстановит против союзников всё купечество и население столицы и вызовет вооружённое сопротивление. Показав точное расположение русских подворий, Николай Павлович выразил надежду, что союзная артиллерия не подвергнет их опасности. Англичане заверили, что исполнят его просьбу.

 – Я благодарю вас, excellence, за такие ценные советы, как политического, так и военного характера. – Заявил довольный Элджин. – Уверяю вас, что я высоко ценю вашу деликатность и не раз оказанную нам помощь. Убеждён, что англичане должны быть заодно с русскими в Китае. Лишь Англия и Россия понимают, как нужно действовать в Азии. Я очень жалею, что мне приходится иметь дело не с вами, а с французским послом. Не сомневаюсь, что мы бы во всём сходились и прекрасно справились бы со всеми делами.

 Увлёкшись излияниями своего расположения к Игнатьеву, лорд стал жаловаться на французов. Он говорил с заметным раздражением и упрекал Францию в том, что она помешала Англии прислать в Китай больше войск, и это замедлило исход войны. Он упрекал барона Гро за то, что тот предлагал китайцам подписать мирный договор одновременно с выдачей захваченных в плен, а не после их выдачи. Но я, сказал Элджин, категорически воспротивился этому. Из всего сказанного Игнатьев понял, что отношения англичан и французов становятся всё более напряжёнными. Лорд разоткровенничался и не стал скрывать своей боязни на реакцию парламента на военные неудачи, что может помешать ему – «получить ожидаемого с нетерпением уже несколько лет назначения генерал-губернатором Индии».

 К концу завтрака, предложенного гостям, Николай Павлович спросил:

 – Уважаемые господа, не хотите ли вместе со мной пройтись пешком по городу?

 Англичане охотно согласились, видимо, рассчитывая поразить русского посланника результатами «воинской доблести» своих солдат. На открывшуюся картину невозможно было смотреть без содрогания. Одни голодные собаки не покинули развалин и стаями с воем бродили по бывшим улицам в поисках пищи. Вскоре после этой «променады» до русского посольства дошла молва местного населения об этой прогулке. Будто бы «И-Да-Жен (так прозвали китайцы Игнатьева) указывал англичанам на дурное поведение их войск, обращая внимание на разграбление города и заступаясь за китайцев».

 24 сентября союзники овладели пригородным дворцом богдыхана Хай-ден. В нём находилась немногочисленная охрана. Ворвавшись на его территорию, захватчики были поражены великолепием дворца. Огромные богатства, накопленные китайскими правителями за тысячелетия: множество золотых вещей, драгоценных камней, изделий из нефрита, фарфора, финифти, жемчуга и шёлка, – ошеломили их. Начался страшный грабёж! Бесценные свидетельства многовекового труда и таланта китайского народа были уничтожены в считанные часы.

 Англичане сумели овладеть частью находившегося там архива, содержащего дипломатическую переписку. Игнатьев не на шутку забеспокоился, что могут быть открыты документы, касающиеся переговоров с Россией. Это неминуемо поставило бы его в затруднительное положение и лишило последней надежды заключить договор о восточной границе. Он не сомневался, что англичане ни за что не передадут их русским. А наиболее деликатные из них предадут публикации, чтобы скомпрометировать политику России в выгодном для себя свете.

 Французский посол, желая продемонстрировать своё чрезвычайное расположение к Игнатьеву, передал ему часть бумаг на русском языке, захваченных во дворце. Тем не менее, Николай Павлович опасался, что некоторые весьма важные документы могли оказаться в руках солдат или офицеров союзников. И эти опасения были не без оснований. Позже до него дошли сведения, что русский посланник в Париже граф Киселёв за двести франков купил у солдата, побывавшего в экспедиции в Китае, подлинный экземпляр русско-китайского Тяньцзиньского договора.

 Каково же было удивление Игнатьева, когда он узнал, что союзники создали специальную комиссию из офицеров, которая отбирала лучшие вещи из награбленного для подарков, предназначенных английской королеве Виктории и принцу Альберту?! Подарки готовились также для императора Франции и высших сановников обеих стран. Чувство презрения и брезгливости испытал Игнатьев, слушая рассказ секретаря Вольфа, случайно оказавшегося свидетелем дележа, в котором принимал участие и лорд Элджин.

 – Этот акт недостоин просвещённого человека и тем более дипломата! А ведь лорд представляет высшую английскую аристократию! Где же его честь и достоинство?!» – раздражённо заметил Николай Павлович. – Это подобно тому, как если бы грабитель и убийца, завладевший сокровищами какого-то человека, отбирал из награбленного подарки генерал-губернатору, судье и начальнику полиции города.

 Квартиры, в которых размещались союзники, были забиты захваченными вещами. Лишь Хоп Грант не взял себе ничего и требовал от командиров подразделений: «Если уж нельзя остановить открытый грабёж, то, по крайней мере, не допускайте складирования награбленного в главной квартире и не превращайте помещение, занятое главнокомандующим, в базар».

 Посещавшие Игнатьева китайские купцы жаловались на бесчинства союзных военных. Они свидетельствовали, что «французы более падки на вино и женщин. Ни одной женщины не оставляют в покое!.. Англичане же преимущественно предаются грабежу и пьянству… Они ненасытны на добычу и деньги!», – с умоляющей интонацией заявляли купцы.

 Через три дня китайцы передали англичанам пленных: переводчика Паркса, журналиста и четырёх французских солдат. Свидание лорда Элджина и очень ценимого им переводчика представляло собой образец английских традиций. Оно было холодным и без малейших душевных проявлений.

 – Oh! – будто увидев любимую лошадь, удивился лорд. – How are you, my dear Parkes? – спросил он, словно расстались они только вчера.

 – All right, – также без всяких эмоций произнёс переводчик.

 И они удалились на деловой разговор. В течение полутора часов они беседовали при закрытых дверях. Этот разговор сильно подействовал на лорда. Он породил в нём нерешительность, заставив, вероятно, изменить во многом составленное ранее мнение о сопротивлении китайцев.

 С жадностью ловил Игнатьев любое известие о происходящем в Пекине. Он беспокоился о Русской духовной миссии, члены которой могли подвергнуться личной опасности при всеобщем беспорядке в городе. Пытался найти возможность наладить какой-нибудь канал общения с отцом Гурием. В этих целях он поручил капитану Баллюзеку попытаться проникнуть в китайскую столицу и установить связь с архимандритом. Довольно скоро капитану удалось оказаться в Северном подворье и получить записку от архимандрита, которую он тут же переправил Николаю Павловичу. Священник сообщал, что все русские миссионеры живы и здоровы. Богдыхан покинул дворец. Вместе с ним отбыл его двор, Верховный совет и все министры. Они вывезли с собой и архив. Во дворце осталась императрица Цы Си с охраной и небольшой свитой.

 Судьба императрицы в чём-то схожа с судьбой Роксоланы, любимой жены турецкого султана Сулеймана Великолепного, известной русскому читателю по одноимённому роману Павло Загребельного. Попав по конкурсу в императорский двор в качестве наложницы в 1853 году, Цы Си, несмотря на свои семнадцать лет, довольно быстро овладела его тайными пружинами. Ей удалось подкупить евнуха, наиболее приближённого к императору Сяньфыну, который сумел изменить обычный маршрут его прогулок по дворцу. Вдруг до слуха Сына неба донеслись сладостные звуки песни. Он, словно под гипнозом, пошёл навстречу хрустальным напевам и увидел нарядную Цы Си, напоминавшую благоуханный цветок Орхидею. Богдыхан был очарован. В тот же вечер Орхидея оказалась в его покоях. Служанки натёрли её девственное тело лепестками роз, укрыли шёлковым одеялом из пуха цапли (эта птица отпугивает змей), и она несколькими шажками переступила незримую черту, за которой её ждала новая жизнь и которая стала роковой для маньчжурской династии. Чары Цы Си на время околдовали Сына неба. Ей удалось подружиться и с императрицей Цыань, которая была намного старше и не могла иметь детей. Кто знает, не являлась ли причиной этого крайняя болезненность Сына неба, ставшая следствием невоздержанной к удовольствиям жизни? Чтобы войти в доверие к Цыань, хитрая наложница спасла императрицу, распознав яд в бокале. История умалчивает, не по её ли тайному приказу напиток был отравлен. Цы Си хорошо понимала, что жизнь непостоянна, и всё может перемениться в один день. И нежнейшая Орхидея, которую, казалось, обожают даже птицы Парка радости, проявила чудовищную изобретательность и изощрённую жестокость, чтобы ни одна красивая наложница не оказалась на императорском ложе. Невозможно представить, что столь хрупкое создание могло быть настоящим исчадием ада. Подкупленные евнухи знали своё дело. В её арсенале было множество ядов. От одних человек исходил за несколько дней кровью или превращался в золу. Другие сжимали тело жертвы, которая усыхала до размеров карлика. Но в кипевшем интригами и жуткими страстями дворце нашлись недоброжелатели Цы Си, донёсшие до императорского уха весть о злодеяниях его любимицы. Он вначале не поверил. Однако доказательства оказались неопровержимы. Её ждала неминуемая смерть. Уже и приказ о казни был заготовлен. И на сей раз благоуханной Орхидее удаётся проявить такое невероятное искусство обольщения, что Сяньфын поверил в её беременность и вероломство придворных, которые будто бы хотели казнить мать будущего принца. Его желание иметь наследника взяло верх над происками интриганов. Разыгрывая фальшивую беременность, Цы Си с помощью коварных наперсников-евнухов нашла служанку в интересном положении, которая на своё несчастье родила мальчика. Служанка бесследно исчезла, а мальчика нарекли Цзайчунь. С момента рождения наследника влияние Цы Си стало непререкаемым. В ней пробудился интерес к большой политике. Её хваткий ум и феноменальная память довольно быстро затмили всех высших сановников и всё более слабеющего императора. Она фактически превращается в единоличную правительницу Китая. Именно с ней, а не с богдыханом, как утверждали сановники, уполномоченные вести переговоры с Игнатьевым и союзниками, согласовывали все решения. Через год после подписания мира с англичанами и французами и российско-китайского договора император умирает. Цы Си завладела великой императорской печатью. Попытки Су-Шуня избавиться от неё терпят поражение. Он был казнён. Князь Гун, поддержавший Цы Си, оказывается в числе фаворитов. Рассказывают, будто бы стареющая Цы Си поддерживала себя в форме благодаря тому, что каждое утро выпивала по стакану молока кормящих женщин. Она правила страной до 1908 года. Её преемником стал двухлетний племянник Пу-И – последний владелец Запретного города.

 Капитан Баллюзек не покинул Северное подворье. Он остался для того, чтобы наблюдать за происходящим в городе. К нему стали обращаться опасавшиеся штурма китайцы-албазинцы с просьбами, защитить их от грабежей. Лев Фёдорович начал выдавать им, словно индульгенцию, клочки бумаги с надписью «Chretien, Christian» и советовал наклеивать их на дома для охраны от возможных нападений. За такими бумажками стали приходить китайцы римско-католического вероисповедания. Баллюзек никому не отказывал.

 2 октября ворота крепостной стены Пекина были открыты. Сделать это, как позднее выяснил Игнатьев, приказали подкупленные Парксом чиновники с разрешения Гун-Цин-Вана, которого они сумели уговорить. Несколько подразделений солдат союзников без боя вошли в ворота города и заступили на их охрану. Маньчжурские воины, стоявшие на стенах крепости, завидев европейцев, бросились врассыпную. Знамёна союзных армий затрепетали над крепостными воротами. Но их войска по-прежнему оставались вблизи города.

 Чувство полного отчаяния овладевает Николаем Павловичем. Он долго не мог заснуть. На душе было неспокойно и тяжело. Всю ночь его мучили кошмары. Китайской столице угрожает захват европейцами, а ему так и не удалось реализовать свой план.

 «Союзники сейчас предъявят ультиматум. Китайцы в страхе согласятся со всеми требованиями, и ни те, ни другие не вспомнят о необходимости пригласить посредника на переговоры», – донимала его мысль.

 Но, как это порой бывает, когда человек теряет всякую надежду, обстоятельства вносят приятные коррективы в его жизнь. В Пекине не осталось ни одного чиновника правительства. Это озадачило союзников. Китайцы не подавали никаких признаков к возобновлению переговоров. И тут барон Гро даёт понять Баллюзеку, что русский посланник как сохранивший выгодное нейтральное положение был бы весьма полезен для союзников в качестве посредника, который мог бы содействовать возобновлению переговоров. Баллюзек заметил барону, что Игнатьев, вероятно, не откажется от посредничества, если французский посол обратиться к нему письменно. Однако барон Гро счёл некорректным обращаться письменно по этому поводу. По всей видимости, у него были сомнения, поддержит ли его инициативу французское правительство.

 Чтобы не упустить возможности и воспользоваться возникшим замешательством союзников, Игнатьев решил действовать и вмешаться в развязку китайского вопроса – взять на себя роль, достойную представителя России.

 «Настал момент! Сейчас или никогда! Кропотливая работа должна дать результат!» – подбадривал он себя.

 Николай Павлович был убеждён, что французы с благодарностью встретят всякую его попытку ускорить примирение для того, чтобы быстрее завершить благополучно экспедицию. Не сомневался он и в том, что англичане, не пренебрегая его усилиями, постараются извлечь пользу из этого содействия, но будут стремиться отстранить медиатора от прямых переговоров с китайцами, постепенно отодвигая его на задний план. Была надежда и на то, что маньчжурские чиновники, оказавшись у «разбитого корыта», наконец, признают, что русские могут помочь им выйти из крайне бедственного положения и «сохранить лицо». Последнее для китайских сановников было не менее важным, чем спасение собственной жизни. Первое, что следовало сделать, по убеждению Игнатьева, – это расположить послов в пользу своего посредничества.

 Тотчас по прибытии в Северное подворье он отправляется в сопровождении двух казаков с визитом к послам. Барон Гро искренне обрадовался приезду Игнатьева. Он начал разговор с того, что излил всю накопившуюся у него желчь на лорда Элджина, на англичан вообще и отчасти на французского генерала Монтобана. Он жаловался на развал дисциплины в обеих армиях, на невозможность унять разгул грабежа военных и на то, что англичане, поддавшись стихии разбоя, препятствуют возобновлению переговоров. Выслушав его внимательно, Николай Павлович, вроде бы разделяя настроение барона, стал «подливать масло в огонь», говоря о приближающихся холодах, об отсутствии продовольственных запасов и тёплой одежды у обеих армий. Он незаметно подводил француза к мысли о необходимости военным как можно скорее вернуться в Тянь-Цзинь, а весной, если не удастся заключить мир, можно было бы возобновить наступление. Распрощавшись с бароном, Игнатьев направляется к лорду Элджину.

 – Я очень рад, excellence, видеть вас и возможности откровенно побеседовать с вами, – заявил британец, протягивая Николаю Павловичу обе руки для приветствия.

 С поражающей для английского дипломата откровенностью он стал жаловаться на затруднения, которые происходят из-за многочисленности армии, присутствия союзников, которые связывают англичан, на недостаток дисциплины в войсках. Бранил французов, в том числе и барона Гро, и обоих главнокомандующих.

 «Где же твой аристократизм?! Где хвалённое английское холоднокровие?! Пожалуй, нервы твои на пределе, лорд!», – слушая его негодующие излияния, думал Игнатьев.

 В пылу откровенности англичанин показал Николаю Павловичу своё письмо князю Гуну, в котором содержались требования, фактически напоминающие ультиматум. Заканчивалось письмо угрозой захвата пекинского дворца богдыхана (Запретного города) и уничтожения его до основания, если не будут выполнены названные условия.

 – Я ещё не показывал этой бумаги барону и не знаю, примет ли он такую редакцию. – Сказал лорд, сопроводив это замечание словами о неприязненном отношении к французскому послу, с которым приходится как с союзником согласовывать свои действия.

 Николай Павлович не стал высказывать замечания по тексту, но выразил сомнение, что маньчжурские власти примут содержащиеся в письме условия.

 – Мне кажется, – будто размышляя, начал он,– что маньчжуры не в состоянии выплатить непомерно высокую для них запрашиваемую сумму серебра. Они тем более не унизят себя согласием на срытие дворца богдыхана. Это скомпрометировало бы их в глазах потомков.

 Развивая свою мысль, он пытался напугать лорда приближением зимы, особенно пагубной для индийцев, составляющих большую часть английской армии, отсутствием продовольствия, стремясь посеять в нём сомнения в успехе дальнейшей кампании и ссылаясь на оставшуюся многочисленность войск в Монголии и Маньчжурии.

 – Сознаюсь вам как честному человеку, которого люблю и уважаю, а не как представителю европейской державы, – не дослушав его до конца, перебил лорд, – для нас было бы всего лучше, если бы князь Гун не принял ультиматума и решился продолжить сопротивление. Тогда у меня руки были бы развязаны, и французы поневоле должны были бы следовать за нами и помогать нам. Мы обязательно разрушим дворец богдыхана и до морозов уйдём в Тянь-Цзинь на зиму. Китайским императором мы сразу же признаем претендента из инсургентов, обязав его исполнять благоприятные для нас условия договора. Для Англии выгоднее всего, если столица Китайской империи будет перенесена ближе к нашим военным базам в Нанкине. Там с помощью четырёх военных кораблей мы можем добиться всего того, что требует здесь на Севере огромных средств и очень дорогостоящей экспедиции. Со столицей в Нанкине Великобритания будет управлять судьбой громадной империи, как я сказал, с помощью четырёх военных судов. Пусть Север образует отдельное государство. У нас тут нет важных торговых интересов.

 – Знаете ли, милорд, – не выдержал столь агрессивных излияний Игнатьев, – подобный крутой исход китайского вопроса едва ли будет соответствовать интересам других держав. Россия, Франция и Америка должны будут иметь свой голос при окончательном устройстве будущего Китая… Впрочем, – уже более мягко добавил он, – Англия встретит в этом отношении гораздо большее сопротивление со стороны Франции и Америки, нежели России, потому что существующие ныне русские и английские интересы в Китае не сталкиваются. Англии, как вы только что сказали, нет дела до Севера Китая, до Монголии и Маньчжурии. Она заботиться преимущественно о Юге Китая точно так же, как Россия, естественно, дорожит своим влиянием и торговыми связями преимущественно в пограничных областях, сохранением там спокойствия и не хлопочет о Юге… Лишь бы торговля шла по-прежнему, и в Россию беспрепятственно доставлялся чай. А потому Англии всего выгоднее на крайнем Востоке действовать по взаимному согласию с нами… Мы дороги не перейдём друг другу. У нас интересы территориальные и торговые. А у вас только торговые и исключительно на юге этой страны… По географическому положению, которое занимает Россия, мы всегда будем иметь значение в Китае, и никто этого влияния нарушить не сможет, что бы другие европейцы не предпринимали.

 Лорд был немного смущён таким откровенным и смелым высказыванием своего гостя. Нисколько не возражая Игнатьеву, он попросил его как человека, знакомого с Китаем и знающего Англию и её общественное мнение, без обиняков, искренне выразить личное мнение об ультиматуме и содержащихся в письме предложениях.

 – Пожалуй, на вашем месте я поступил бы подобным же образом, – ответил после краткого раздумья Николай Павлович. – Однако не могу одобрить всего содержания письма. И не только как представитель России, а как честный человек… Мир, основанный на унижении народа и на увековечении памяти этого унижения, на разорении дворцов, разграблении народных сокровищ, не может быть и не будет прочным! Жители Пекина и других городов будут помнить, что первое появление европейцев, демонстрация их могущества и цивилизации в Китае связано с разорением, грабежами, насилием, пожарами, уничтожением вековых дворцов…

 Помолчав, он продолжил.

 – Следование вашему ультиматуму вызовет бесчисленные затруднения не только для Англии, но и для всех государств, находящихся в сношениях с Китаем. Вовлечёт английское правительство в громадные издержки. Продлит на многие годы хаос в китайских провинциях. Потребует от Англии чрезмерных усилий для поддержания подобной политики, политики смелой, но чересчур эгоистичной. И едва ли это соответствует её истинным интересам… Сомневаюсь, чтобы общественное мнение поддержало вас в подобном предприятии и одобрило способ ваших действий, милорд… Дело в том, что минутный взрыв негодования за гибель английских подданных пройдёт, а холодный рассудок и материальная выгода возьмут верх над увлечениями, несвойственными английскому народу. Если европейцы захотят водворить новую династию на место маньчжурской, то им придётся поддерживать её силой и деньгами, заставить признать её во всех провинциях Китая, подавляя недовольных маньчжур и враждебные партии. Необходимо будет принудить к тому же все подвластные нынешней династии народы, которые под влиянием других, более сильных соседей, могут восстать против самозванца и образовать независимые государства.

 Столь откровенное и жёсткое признание смутило англичанина. Он не ожидал услышать подобного от ещё довольно молодого человека, который рассуждал так, словно прожил долгую и полную испытаний жизнь. Ему было неловко от того, что к таким выводам он мог бы прийти и сам, если бы не поддался чувствам и сохранял холодный рассудок. Преодолев в себе неловкость, лорд признался:

 – Я никогда не решился бы на такую крайнюю меру, не посоветовавшись с вами и с американским посланником, так как вы оба имеете точно такие же права, как и я.

 Не дослушав его излияний, Игнатьев, улыбнувшись, чтобы показать своё полное расположение к собеседнику, сказал:

 – Это само собой разумеется. И я никогда не мог бы допустить ни малейшего сомнения в том, что дело это устроилось бы не иначе, как по взаимному соглашению представителей всех заинтересованных государств. Но даже если допустить, что между нами водворится единомыслие и единодушие касательно будущего Китая, то невозможно нам постоянно вмешиваться в его внутренние дела. Я также не полагаю, что мы имеем на то какое-либо право. Иной образ действий завлёк бы нас слишком далеко, стоил бы нам чрезмерно дорого и не соответствовал бы действительным интересам наших правительств… Не знаю, какие именно виды имеет Англия на Китай и какие даны вам полномочия на случай падения ныне царствующей династии, с какой мы все заключили трактаты, но что касается России, то она в этой стране не имеет никаких задних мыслей и не намерена никогда вмешиваться в управление администрации китайской империи. Нам всё равно, какая династия царствует здесь, лишь бы в точности соблюдались трактаты, с нами заключённые. Лишь бы границы наши были обеспечены, и было бы всё спокойно в приграничных с нами областях. Лишь бы беспрепятственно, обычным порядком шла наша торговля с Китаем, и не подвергались притеснениям в Пекине православные христиане. Мы не стремимся распространять здесь наше политическое влияние, не желаем территориальных приобретений, а только твёрдого и ясного определения наших границ. Мы не добиваемся исключительных торговых преимуществ, не стремимся отбить у вас морскую торговлю и увеличить число православных в этой стране.

 Лорд воспринял, вероятно, сказанное как упрёк в свой адрес. Поэтому скороговоркой пробормотал, что Англия, подобно России, не добивается в Китае никаких политических преимуществ, а только желает обеспечения и развития торговли.

 Эта беседа фактически имела ключевое значение для окончательного оформления в глазах британца позитивного образа русского посланника. С этого момента он стал больше доверять ему и прислушиваться к его мнению, которое очень ценил. В его посланиях в британский Foreign Office Игнатьев характеризовался как дипломат умный, очень эрудированный, хорошо знающий Восток и умело отстаивающий интересы своего государства.

 После визита к лорду Николай Павлович посетил Хоп Гранта. Ему он был чем-то более симпатичен других англичан. Со своей стороны, генерал не скрывал своей расположенности к Игнатьеву. Чувствуя это, Николай Павлович рассчитывал через генерала оказать влияние на лорда Элджина. Поэтому он старался акцентировать его внимание на приближающихся морозах и растущем раздражении китайского населения в связи с грабежом и разрушением хайданского дворца. Судя по реакции генерала, это и его беспокоило больше всего. Он стал жаловаться на возросшее в последнее время число смертей и болезней среди индийцев в его армии.

 – Во второй половине октября здесь бывают сильные северо-западные ветры, – подхватил тему Игнатьев. – На вашем месте я ни за что не согласился бы оставаться под стенами Пекина.

 Слова русского посланника и искренность, с которой они были сказаны, затронули «за живое» Хоп Гранта. В тот же вечер он пишет письмо лорду, в котором заявляет, что вместе с французским главнокомандующим находит невозможным оставлять армии близ Пекина на зиму и считает совершенно необходимым до 19 октября (1 ноября по новому стилю) выступить обратно на зимние квартиры в Тянь-Цинь.

 Для привлечения на свою сторону французского посла, Игнатьев в последующих разговорах с ним в числе аргументов в пользу скорейшего начала переговоров с китайцами говорил:

 – Лорд Элджин не дорожит маньчжурской династией. Но Франции не следовало бы забывать, что маньчжуры покровительствовали католическим миссионерам. А претендент на престол, о котором говорит английский посол, находится в близких сношениях с протестантами и известный тем, что истреблял на юге Китая католиков, убивал миссионеров и уничтожал католические храмы.

 Барон Гро согласился с аргументами Игнатьева и ручался воспрепятствовать атаке на Пекин. Однако через пять дней после их разговора лорд Элджин настоял на штурме китайской столицы.

 Игнатьеву показалось, что благоприятный момент для того, чтобы включиться в переговорный процесс, настал. Он рассуждал следующим образом: маньчжурские сановники либо окончательно потеряют голову и тем самым погубят столицу и династию, либо во всём уступят европейцам и сдадут им все свои позиции. И то, и другое противоречило бы интересам России. Она могла бы в результате потерять договоры, определяющие российско-китайскую границу.

 При встрече с бароном Гро и Монтобаном Николай Павлович сослался на желание помочь союзникам и заверил, что постарается быстрее вступить в переговоры с китайцами, чтобы содействовать заключению мира до холодов. Оба француза рассыпались в благодарностях и обещали ему всяческую помощь.

 Лорду он написал записку с выражением готовности к совместным действиям с англичанами во всём, что касается истинного просвещения, общечеловеческих и христианских интересов.

 Принимая записку от Баллюзека, лорд не скрывал своей досады, что Игнатьев не послушался его и, не имея военной силы, рискнул вступить в охваченную беспорядками китайскую столицу.

 Направляясь в Пекин, Николай Павлович позаботился о том, чтобы и на сей раз его шествие соответствовало приличию и достоинству русского посланника с китайской точки зрения. Находившиеся у ворот крепостной стены английские и французские посты отдали честь и взяли на караул. На глазах изумлённых китайцев Игнатьев в сопровождении дипломатов и конвоя казаков прошествовали до Южного подворья Русской миссии.

 Едва был отслужен молебен по случаю прибытия посольства, как подворье посетил китайский чиновник Гуан, посланный Временной военной комиссией, управляющей столицей после бегства богдыхана. Комиссии были поручены дела военные, дипломатические и административные. Гуан попытался выяснить у отца Гурия действительную причину второго прибытия в Пекин русского посланника и «не согласится ли он быть посредником в примирении китайцев с союзниками и не поможет ли он спасти город от грабежа и разорения». Отец Гурий ответил, что Игнатьев уже давно предлагал свои услуги пекинскому правительству, советовал мириться, и что беда, постигшая Китай, произошла от того, что своевременно не послушались советов русского посланника. Гуан от имени Временной военной комиссии пригласил священника на её вечернее совещание.

 Прибыв на совещание, отец Гурий повторил сказанное Гуану членам комиссии. Они начали его просить уговорить русского посланника принять на себя посредническую миссию «в распре с европейцами». Архимандрит посоветовал обратиться к нему официально от имени маньчжурского правительства.

 – Я уверен, – заявил он, – русский посол не откажет в просьбе и сделает всё от него зависящее для вашего спасения, если только вы исполните его справедливые требования.

 Всю ночь китайские чиновники провели в жарких спорах о том, как поступить. На следующее утро, чуть забрезжил рассвет, члены комиссии явились в подворье. Когда их принял Игнатьев, они рассыпались в приветствиях и любезных комплиментах. Старший из них от имени всех выразил «радость видеть в Пекине в такую минуту посланника дружественной державы» и просил дать ответ, как поступить «в столь затруднительном положении для их империи». Чиновники заявили, что готовы пойти на уступки и принять предложенные европейцами трактаты, но не знают, как приступить к делу и прекратить войну.

 – Вы, высокий посланник, знаете Китай лучше других европейцев, – сказал старший из чиновников. – Знаете европейцев лучше китайцев. От вас зависит водворить мир и показать на деле, что вы добрые соседи Китая и действительно желаете нам пользы.

 Игнатьев не стал испытывать терпение чиновников длинными рассуждениями о правилах европейской дипломатии. Он не разыгрывал из себя обиженного прежним невниманием со стороны маньчжурского правительства. Но счёл необходимым сказать им:

 – С начала своего пребывания в Пекине я демонстрировал умеренность и справедливость наших требований. Указывал на долготерпение России при её могуществе. Наше государство, имея давние связи с Китаем, принимало самое живое участие, чтобы оградить вас от опасности, грозившей со стороны западных европейцев. А маньчжурское правительство предлагало следовать советам таких людей, как Су-Шунь. Мало того. Вы не удовлетворили наши справедливые требования и принудили меня оставить Пекин. Ваши уполномоченные не доводили моих предложений до богдыхана или докладывали их в превратном виде. Теперь вы видите последствия вашего ослепления. Совершенно бесспорно, если бы Россия желала зла, а не добра Китаю, то ничего не было бы легче, как нанести вам неотразимый удар. Но Россия не только не хотела воспользоваться вашим настоящим положением, но даже теперь, когда все кажется потерянным, готова доказать вам своё доброе расположение.

 Николай Павлович подождал перевода Татариновым его слов. По смущённому виду чиновников было понятно, что он задел их самые уязвимые душевные струны. Поэтому решил сразу перейти к главному:

 – Наши требования вам известны. На переговорах я не раз заявлял их письменно и устно. Примите наши предложения, назначьте уполномоченных для решения всех наших дел, следуйте во всём нашим советам, прикажите уполномоченным, которые будут вести переговоры с союзниками, согласовывать все действия с моими указаниями. И я ручаюсь, что Пекин будет спасён. Маньчжурская династия останется на престоле. И все ваши дела будут устроены желаемым образом. – Сделав небольшую паузу, добавил, – несмотря на всё случившееся, я готов сделать всё от меня зависящее, чтобы спасти династию, пекинский дворец, город и ваше государство от конечной гибели.

 Далее он напомнил об огромной мощи европейских государств, воюющих с Китаем, и указал на невозможность дальнейшей борьбы маньчжурской династии с ними. И как бы вскользь, Николай Павлович пробросил мысль о том, что у Англии могут быть планы перенести после разрушения Пекина столицу в Нанкин и основать новую династию, используя свои связи с инсургентами.

 – Лишь Россия искренне благоприятствует маньчжурской династии и желает её сохранения. Пора вам это понять! – решительно заявил он.

 Китайцы наперебой стали просить его о посредничестве. Воспользовавшись этим, он выставил в качестве условия своего согласия следующие требования:

 – письменное обращение к нему Гун-Цин-Вана с просьбой о посредничестве и готовность войти с русским посланником в непосредственные сношения;

 – согласие китайского правительства в ходе контактов с европейцами ничего не скрывать от него и ничего не предпринимать, предварительно не согласовав с ним, и обо всём происходящем немедленно сообщать ему;

 – князь Гун должен взять обязательство признать и утвердить Айгунский трактат и согласиться на разграничение территории по реке Уссури до китайских пределов, на открытие сухопутной торговли и новых консульств в Кашгаре, Урге и Цицикаре.

 – Как только я получу удовлетворительный ответ от князя Гуна по нашим собственным делам, – сказал Игнатьев, – тотчас займусь вашими.

 Чиновники обязались передать всё услышанное князю.

 Вскоре в подворье было доставлено письмо от Гун-Цин-Вана. Он извещал, что принимает согласие Игнатьева стать посредником в переговорах с европейцами как лучший знак дружеских отношений между Россией и Китаем, существующих более двухсот лет. Князь просил «приступить к окончанию русских дел после завершения переговоров с союзниками». Выражалась также его готовность в целях безопасности вести переговоры с союзниками в Русском подворье. Игнатьев посчитал целесообразным отклонить такое предложение, сославшись на возможную негативную реакцию англичан.

 Вечером того же дня в подворье был доставлен полученный князем Гуном ультиматум английского и французского посланников. Данный акт со стороны доверенного лица богдыхана свидетельствовал о том, что Игнатьев получил возможность отслеживать ход переговоров между китайцами и союзниками. Среди прочих условий ультиматума выдвигалось требование уплаты за погибших и пострадавших в плену 300 тысяч лан англичанам и 200 тысяч французам (около 1 млн. рублей серебром). Князь Гун просил Игнатьева уговорить союзников уменьшить сумму выплаты и согласиться на рассрочку, не оставлять войска на всю зиму в Пекине и не разрушать дворец богдыхана.

 Слух о миротворческой миссии русского посла разлетелся по китайской столице. От имени старшего ламы Хутухта Игнатьева посетила делегация лам с просьбой о защите одной из наиболее священных кумирней Юн-ху-гуна, где размещался сам Хутухта. Её облюбовали под свою квартиру французские войска. Николай Павлович сумел исполнить просьбу Хутухты. Барон Гро по его ходатайству приказал выдать охранные листы, запрещающие французам занимать это святилище.

 Посетив лорда Элджина, Игнатьев сообщил ему:

 – Вы знаете, милорд, мне стоило большого труда успокоить перепуганных китайских чиновников и убедить их начать переговоры с вами. Сейчас могу констатировать, что моё прибытие в Пекин было весьма своевременным. В городе водворяется спокойствие. Выехавшие чиновники начали возвращаться. И я вполне надеюсь, что мне удастся убедить китайцев пойти на уступки и согласиться подписать трактат. Но для этого вам с французами нужно будет несколько уменьшить свои требования, отказаться от штурма города и не трогать дворец богдыхана.

 Чтобы упредить возможные возражения британца, Николай Павлович поспешил добавить:

 – Если же не согласитесь с этим, то последствия будут необратимы. Пекинское правительство окончательно распадётся, раздражение китайских войск и черни достигнет крайних пределов, при вступлении войск в город неминуемо последует ожесточённая борьба на улицах. Вследствие этого Пекин будет разрушен, что только обесславит союзников и произведёт неприятное впечатление в общественном мнении Европы, в правительствах ваших стран, не говоря уже об ответственности, которая ляжет на вас.

 Приведённые аргументы были столь убедительны, столь сильны, что англичанин не нашёл возражений. Однако он не соглашался уменьшить размеры выплат. После продолжительного спора с ним Игнатьев напомнил о скором наступлении зимы и неминуемом голоде, который погубит и союзные армии. Этот довод заставил лорда умерить свой пыл. Он согласился пойти на уступки китайцам. Прощаясь с лордом, Николай Павлович пригласил его отобедать в Русском подворье. Лорд горячо поблагодарил его за советы и оказанные услуги и попросил продолжить посредническую деятельность, обещая умерить выдвинутые требования, отсрочить атаку на город до получения ответа китайцев на ультиматум и разослать в войска приказ не трогать дворец.

 На встрече с бароном Гро Игнатьев рассказал о результатах беседы с английским послом. Он не преминул упомянуть и том, что англичане пытаются представить французов перед китайцами в невыгодном свете, стараясь отодвинуть их на второй план. Барон догадывался об этом. Он попросил Николая Павловича убедить китайцев восстановить равновесие в их отношении к союзникам и, если возможно, то помочь установить прямые контакты с китайскими переговорщиками.

 После неоднократных встреч с бароном и французским главнокомандующим Игнатьев добился желаемого. Французы приостановили все военные приготовления и настояли перед англичанами отменить штурм города. Хоп Грант склонился к позиции французов. В беседе с лордом Элджином он заявил, что штурм стал бы «вероломством со стороны англичан». Именно Хоп Грант, следуя советам Игнатьева, приказал после подписания трактата увести войска от Пекина.

 Получив от маньчжурского правительства ответ на ультиматум, союзники начали с китайцами прямые переговоры. Каждый раз, когда у той или другой стороны возникали сложности, они обращались за советами к русскому посланнику.

 Игнатьев не принимал на себя открыто роль посредника и не вмешивался официально в ход переговоров. Он хорошо осознавал, что иначе мог бы вызвать раздражение со стороны союзников и прежде всего англичан. Это давало ему возможность не принимать на себя ответственности за сделанные китайцами уступки и одновременно упредить возможные упрёки со стороны маньчжур, что русские, якобы, потворствовали домогательству западных держав. Для него было ясно, что впоследствии обе стороны неминуемо будут недовольны ролью русского посредника. Китайцы могут его упрекать за большие уступки. А союзники будут обвинять в том, что он помешал им получить большие выгоды. Его цель всё равно была достигнута – все нити переговоров находились в его руках. Будучи в доверительных отношениях с обеими сторонами в переговорах, он мог отслеживать все предложения европейцев, а при необходимости сумел бы оградить интересы России. Ему беспрестанно писал князь Гун-Цин-Ван, советуясь по всем вопросам.

 О том влиянии, которое приобрёл на тот момент русский посланник, свидетельствует такой курьёзный случай. Корреспондент французской газеты «Монитор» Г.Фоше, желая рассказать на её страницах о Пекине, обратился с письмом за содействием к Игнатьеву. В ответном письме ему было предложено, если он на время осмотра китайской столицы готов назваться русским подданным и следовать с нашим казаком, то тот покажет ему весь Пекин. Фоше согласился, а после очень благодарил русского посла за доставленную возможность познакомиться с китайской столицей раньше других.

 12октября князь Гун-Цин-Ван с утра стоял в палате церемоний Ли-Бу, в чрезвычайном волнении ожидая появления английского посланника. Здесь должно состояться подписание трактата. Ждать пришлось почти четыре часа. Трудно себе представить, что передумал за это время Гун-Цин-Ван и его сановники. Наконец показались носилки с лордом Элджином, которого сопровождала процессия в 500 человек пехоты, его свита и музыканты. Гордо и надменно кивнул он в знак приветствия князю Гуну. Смущённо и даже с опаской поглядывал князь на охрану лорда. Оба подошли к приготовленным текстам трактата и подписали их.

 На следующий день при той же церемонии произошло подписание французско-китайского контракта. Барон Гро появился без опозданий, в согласованное время и без многочисленной свиты. Князь Гун был уже спокоен и приветлив к французскому послу.

 После подписания барон направил к Игнатьеву начальника штаба французских войск Шмидца с выражением благодарности, который заявил, что «все французские военные хорошо знают, что русскому посланнику они обязаны скорым и благополучным окончанием своего похода».

 13 октября Игнатьев направил письмо князю Гуну, в котором поздравил его с успешным окончанием дел с европейцами и напомнил об имевшейся договорённости завершить российско-китайские переговоры.

 На следующий день князь прислал ответ, информирующий о том, что для переговоров назначен председатель Уголовной палаты Жуй-Чань, бывший ранее уполномоченным вместе с Су-Шунем. Сохраняя полную конфиденциальность, 15 октября китайские уполномоченные появились в Русском подворье. Наученный опытом прежних переговоров, Николай Павлович предъявил им памятную записку, излагавшую главные русские требования, а также проект договора, редакция которого была изменена в сравнении с прежним текстом, и карту с подробным обозначением граничной черты.

 Последующие встречи продолжались иногда по пять-семь часов. Переговоры велись в помещении архимандрита. Всё было обставлено таким образом, что прибывшие на обед к посланнику англичане даже не заметили присутствия в подворье китайских чиновников. Игнатьев распорядился угостить и конвой лорда Элджина. На следующий день лорд со смехом рассказывал Николаю Павловичу, что конвойные так «набрались» у казаков «за дружбу наших народов», что командир приказал у них отобрать оружие, чтобы они не перестреляли друг друга, доказывая, кто из них больше уважает русских казаков. Игнатьев, улыбаясь, заметил:

 – За чаркой водки английские солдаты и русские казаки очень быстро добиваются дружбы.

 Жизнь в городе постепенно налаживалась. Игнатьева и русских дипломатов пригласили на открытие восстановленного католического храма. Его двести лет назад построили иезуиты. Но за тридцать лет до последней опиумной войны, после изгнания католических миссионеров, он был закрыт. Ключи от храма передали начальнику Русской духовной миссии. Церемонию открытия в присутствии дипломатов союзных государств и России начал католический епископ Аннуйл. В своей проповеди он сказал примечательную фразу, что католицизм в Китае своим возрождением обязан «Ангелу мира» – русскому посланнику генералу Игнатьеву.

 Время у дипломатов проходило во взаимных приёмах, а ответа от китайцев на предложения русского посла не поступало. Игнатьев пишет к князю письмо, в котором пригрозил, что может написать послам союзников, и они вернут в Пекин свои войска. Эти доводы возымели эффект и поколебали упрямство маньчжурских чиновников. В качестве компромисса китайской стороне он согласился исключить из своих первоначальных предложений открытие русского консульства в Цицикаре и Калгане; ограничить число русских подданных, прибывающих в одно время в Пекин, до двухсот человек и позволить китайским подданным, проживающим на берегах реки Уссури, остаться на своих местах и не менять подданство. Николай Павлович продолжал настаивать на том, что он согласится подписать договор только в том случае, если будет получен соответствующий указ богдыхана.

 После отъезда из Пекина послов союзных держав, которые накануне нанесли прощальные визиты Игнатьеву, к нему впервые пожаловал князь Гун. Двадцатишестилетний князь держал себя с подобающим принцу крови достоинством. Он был худощав, с мягкими, почти юношескими манерами. После взаимных приветствий князь выразил от имени богдыхана благодарность русскому послу за содействие и полезные советы и принёс извинения, что, будучи занятым делами с европейцами, не мог нанести визит послу ранее. Говорил он, немного конфузясь, тихим голосом. Когда Татаринов переводил сказанное князем, тот с любопытством рассматривал предметы, находящиеся в приёмной комнате и невиданные им доселе костюмы русских дипломатов. Игнатьев не стал вдаваться в детали переговоров. Он только выразил надежду на скорое их завершение к обоюдной пользе.

 – Я уверен, – ответил князь Гун, – что дела между китайским правительством и Россией решатся мирно и без всякого спора.

 Отведав русских сладостей, запив их чаем, князь очень дружелюбно стал прощаться с Игнатьевым, пожав ему руку по-европейски.

 На следующий день Николай Павлович был с ответным визитом у Гун-Цин-Вана. Князь с многочисленной свитой встречал его на крыльце дома. Он пригласил гостя войти внутрь и указал на место у стола, на котором были расставлены во множестве кушанья и сладости в блюдечках и чашечках разных цветов и размеров. Они были настоящими произведениями искусства: тончайший, почти прозрачный, фарфор с дивными, сказочными украшениями. Хозяин сам стал накладывать послу то одно, то другое блюдо. Налил рисовой водки в миниатюрную, похожую на рюмку, чашечку и пояснил:

 – Эта водка называется шао-син. Её очень любит богдыхан.

 Игнатьев из учтивости, чтобы не обидеть хозяина и продемонстрировать ему полное доверие, попробовал каждое блюдо.

 Разговор касался общих проблем. Князь интересовался климатом в России. Спрашивал, что русские употребляют в пищу. Каковы обычаи европейцев. Как управляются европейские государства. Каковы отношения между ними. Просил рассказать о Турции, Индии, об Англии и Франции. К концу приёма он стал раскованней и, можно даже сказать, непосредственней. В его словах появилась теплота и доверительность. Он даже «угостил» Николая Павловича необычным зрелищем – боем крохотных сверчков. Князь объяснил, что эта забава является привилегией высшей китайской знати – богдыхана и его приближённых из императорской фамилии. В прозрачной баночке двух сверчков умелыми движениями маленьких кисточек раздражают до такой степени, что взбешённые насекомые с остервенением набрасываются друг на друга. Победителем считается тот, кто нанесёт противнику больше увечий. Расставался князь Гун с Игнатьевым, как старый приятель.

 31 октября в подворье прибыла китайская делегация. Главный уполномоченный Жуй-Чань, сойдя с носилок, взял небольшой ящик, обёрнутый в жёлтую шёлковую ткань, поднял его над головой и торжественно направился к помещению, в котором проживал Игнатьев. Сановник почтительно преподнёс свою ношу посланнику, сказав, что здесь находится указ богдыхана о договоре с Россией, который повелевал «князю первой степени Гуну, по имени И-Син, подписать договор, содержащий в себе XV статей и представленный русским посланником генералом Игнатьевым». Указ препровождала пояснительная записка Гун-Цин-Вана.

 После редактирования переводов договора на русский и китайский языки второго ноября состоялось его подписание в Русском подворье. Это было знаком особого уважения к России. Кроме того, сохранялась и конфиденциальность этой церемонии перед союзниками. Для подписания в подворье прибыл князь Гун в сопровождении высших сановников. Он предложил Игнатьеву первым поставить свою подпись и приложить печать. После того, как договор был подписан князем, Николай Павлович вручил ему пограничную карту, находившуюся в заранее приготовленной серебряной трубке с чеканными гербами российских губерний. К трубке прикладывался футляр, оклеенный тёмно-малиновым бархатом. По окончании церемонии гостям были предложены вино, сладости и чай. С бокалом вина князь изысканно ответил на приветствие посла. При расставании он обещал ещё раз навестить Русское подворье накануне отъезда Игнатьева на родину.

 Оставшись один, Николай Павлович мог спокойно обдумать результаты продолжительной и напряжённой работы, сопровождаемой серьёзными переживаниями, сомнениями и чрезвычайным нервным напряжением. Казалось, с его плеч свалилась огромная тяжесть, которая могла раздавить его, похоронить все надежды на благополучное разрешение российско-китайских пограничных проблем. Его долготерпение, глубокие знания военно-дипломатической специфики, всей международной обстановки и китайской действительности, психологии участников переговорного процесса и главнокомандующих союзных армий помогли ему находить верные решения в сложной и постоянно меняющейся обстановке, – всё это и привело к достижению главной цели. Все заключённые ранее двусторонние договоры между Россией и Китаем, в том числе Айгунский, были отныне признаны китайским правительством. За Россией признавался весь Амурский и Уссурийский края. К её владениям отошли земли между рекой Уссури и озером Ханка, реками Беленхэ и Туманган и морем. Были устранены недоразумения, которые могли возникнуть впоследствии от неопределённости границы с Китаем на Западе. Учреждались российские консульства в Кашгаре и Урге. Договор возвращал права караванной торговли и свободного посещения Пекина русскими купцами, получившими возможность учреждать торговые фактории и почтовое сообщение через территорию Монголии.

 В первый момент Игнатьев ощутил душевную пустоту, безразличие ко всему и усталость. Сказалось нервное напряжение последних дней. Постепенно всю его грудь наполняло чувство удовлетворения и радости за совершённое. Он с благодарностью подумал о своих помощниках, полностью доверившихся ему и до конца веривших в своего посланника. Он начал сознавать, что сделанное им получит высокую оценку государя императора и будет служить любимому Отечеству не только сейчас, но и в будущем на долгие годы.

 Пригласив к себе сотрудников, Николай Павлович поздравил их с успехом миссии и поблагодарил каждого за проделанную работу. Он не забыл одарить, как того требует восточный обычай, всех участников переговоров с китайской стороны сувенирами и подарками. Баллюзека он тотчас отправил в Петербург для доставки заключённого договора. А сам и его сопровождающие выехали из Пекина 10 ноября. Накануне выпал обильный снег, воспринятый Николаем Павловичем как светлое послание небес к нему и сотоварищам за совершённые деяния.

 Провожать посланника прибыл Гун-Цин-Ван. Он нахваливал полученные подарки. Особенно ему понравилась винтовка. Смущаясь, он поинтересовался, нельзя ли возобновить договорённость о поставках такого оружия, которая была два года назад с графом Путятиным. Николай Павлович дал понять князю, что после отказа китайского правительства оружие было отправлено назад. Но если будет официальное обращение, то он мог бы по приезде в Петербург доложить об этом государю императору и полагает, что его величество в знак особой благосклонности к китайскому императору может принять положительное решение.

 Во время движения посольской колонны улицы китайской столицы были переполнены народом, несмотря на мороз и снег. Люди приветствовали русских дипломатов и сопровождающий конвой как своих спасителей. Они и были таковыми. Благодаря русскому посланнику Пекин не был подвергнут разрушительному штурму артиллерии и войск союзников. Уцелели его тысячелетние сокровища, которые в течение многих поколений собирали династии и аристократия Китая. Не стёрли дотла завоеватели свидетеля многих веков: императорский дворец – Запретный город – гордость таланта мастеров Поднебесной. И самое главное – жители столицы не были принесены в жертву чудовищному безумию и кровожадности «варваров европейской цивилизации», не распался Китай на множество бесконечно враждующих между собой государственных образований.

 В Калгане по распоряжению Гун-Цин-Вана была устроена торжественная встреча. Местное начальство, как могло, выказывало своё уважение и гостеприимство Игнатьеву и сопровождающим. Монголы были очень предупредительны и услужливы. Они благодарили Игнатьева за избавление их от длительной войны, в которой погибли многие их соотечественники. Главный управитель Сэк-Тунгэ, приветствуя Николая Павловича, сказал, что только что получил из Пекина экземпляры заключённого русско-китайского договора и уже распорядился подыскать подходящее помещение для русского консульства.

 27 ноября миссия прибывает в Кяхту. Родная земля встречает посольство, как победителей, возвращающихся с войны, казачьим конвоем, хоругвями, многочисленной делегацией, состоящей их отцов города, духовенства, купечества и населения. Они действительно были победители в мирной схватке за интересы своего государства и его граждан. На приёме, устроенном в честь Игнатьева городской главой, выступавший с приветствием известный в округе купец Александр Михайлович Немчинов сказал примечательные слова: «Можно с полным правом назвать генерала Игнатьева Суворовым российской дипломатии. Где Игнатьев – там победа!» Николаю Павловичу вручили адрес, подписанный кяхтинскими купцами (более сотни подписей), с выражением благодарности за защиту русских торговых интересов.

 В Иркутске посольство ожидала такая же восторженная встреча. Граф Муравьёв знал уже от Баллюзека об итогах переговоров в Пекине. Конечно, он как истинный патриот понимал значение для России подписанного договора во всём объёме его политико-экономических выгод. Но до его заключения он испытывал некоторый психологический дискомфорт. Непризнание пекинским правительством Айгунского договора сулило ему большие неприятности. Недоброжелатели тут же воспользовались бы случаем, чтобы донести царю о незаслуженном возведении генерал-губернатора в графское достоинство.

 Троекратно расцеловав Игнатьева, граф даже прослезился – столь волнительной была для него встреча. Вытирая платком глаза, он жестом пригласил гостя сесть на диван.

 – Рад, рад, дорогой Николай Павлович, вашему блестящему успеху! – начал он. – Вот будет радость государю императору, что на восточных рубежах его империи навечно воцарился мир! И как только вам удалось убедить этих несговорчивых китайцев?! А как вы сумели найти подходы к коварным европейским союзникам?!... Скажу, как на духу, не было у меня уверенности, особенно в последние месяцы, что вам удастся переломить ситуацию в нашу пользу. Ну, дорогой вы мой, заслужили вы большой царской награды и огромной благодарности всего нашего купеческого сословия.

 Не ожидавший такого всплеска эмоций, Игнатьев даже несколько смутился. Он стал рассказывать обо всех перипетиях пребывания в Китае. Протягивая графу текст Пекинского трактата, он с улыбкой на устах произнёс:

 – А теперь, батенька, стройте город, порт и крепость. И владейте Востоком!»

 Он понимал, что договор снимал с графа Муравьёва психологическое напряжение и нравственный дискомфорт, который он испытывал от того, что разрешил строить на берегу Тихого океана город, хотя граница с Китаем ещё была не определена. Поэтому с полным правом Игнатьева нарекли позже «крёстным отцом Владивостока».

 Принимая документ, Николай Николаевич решил порадовать и гостя:

 – Когда мне капитан Баллюзек рассказал о том, какой договор вам удалось заключить, я вместе с ним оправил князю Горчакову письмо, в котором написал, что теперь мы законно обладаем и прекрасным Уссурийским краем, и южными портами, и приобрели право сухопутной торговли из Кяхты и учреждения консульств в Урге и Кашгаре. И самое главное – всё это без пролития русской крови. Одним умением, настойчивостью и самопожертвованием нашего посланника. А дружба с Китаем не только не нарушена, но окрепла более прежнего.

 На торжественном ужине, который был дан генерал-губернатором в честь государева посланника, Муравьёв-Амурский объявил присутствующим, что за выдающиеся заслуги по заключению выгодного для России договора с Китаем он распорядился именем Игнатьева назвать одну из улиц города Иркутска.

 Как ни упрашивал граф Николая Павловича погостить у него хоть несколько дней, Игнатьев не согласился. Всем сердцем он стремился в столицу. Ему хотелось, как можно скорее доложить его величеству об исполненном поручении. Он, словно на крыльях, летел через заснеженные просторы Сибири, Урала и Поволжья. За шесть недель измученный тяжёлой дорогой, но в прекрасном настроении Николай Павлович прибывает в Петербург.

 На следующий день он появился в Зимнем дворце, чтобы предстать с докладом перед императором. Придворные уже знали об успехе Игнатьева. Многие искренне поздравляли его. Другие провожали завистливыми взглядами. Царь встретил своего крестника по-отечески. Этим он несколько успокоил волнение Николая Павловича. Выглядел Александр II бодрым. Как всегда, ухоженная причёска, усы и бакенбарды были безупречны. Он явно находился в хорошем расположении духа. Наверное, он испытывал удовлетворение от того, что не ошибся в выборе кандидатуры своего посланника в далёкую восточную страну, находившуюся в столь сложных военно-политических обстоятельствах. Сделав короткий, но ёмкий доклад, который он продумал и отрепетировал ещё во время своего путешествия из Пекина, Игнатьев заключил его словами:

 – Ваше величество, отныне мы имеем договор, который позволяет упрочить наше положение в Китае и на Востоке в целом. Договор лишает англичан возможности создать на побережье Тихого океана опасные для наших интересов свои опорные базы.

 Александр, довольный докладом, поблагодарил Игнатьева за успешно проделанную работу.

 – За твоё усердие в служении Отечеству и достойное исполнение моего поручения я подписал указ о присвоении тебе очередного звания генерал-адъютанта.

 Игнатьев только хотел выразить благодарность, но царь продолжил:

 – Я также удостоил тебя ордена Святого Станислава первой степени… Прошу, подготовь записку о мерах, которые теперь необходимо предпринять для приведения в исполнение подписанного тобой договора.

 Аудиенция у императора произвела на Николая Павловича сильное впечатление. Он отчётливее осознал масштабность содеянного им для своей страны, её настоящего и будущего. Грудь переполняла гордость за высокую оценку царём его заслуг. Мысли роились в голове, перескакивая с одной темы на другую. Зимний Петербург с заиндевевшими от трескучего мороза строениями и деревьями ему казался необычайно красивым. Это вселяло в него радостное чувство, которое было сродни вдохновению.

 В тот же день он засел за подготовку записки в министерство иностранных дел, которую поручил ему государь. Очень пригодились наброски, сделанные им по пути из Пекина. Таким было его обыкновение: заранее готовить основные тезисы своих документов. «Надо ковать железо, пока горячо!» – приободрял он себя. Ему хотелось, чтобы без промедления в реализацию договорённостей, достигнутых с китайским правительством, включились соответствующие российские структуры. Только тогда, по его убеждению, можно было извлечь политико-экономические и военно-стратегические выгоды. Он писал о необходимости разграничения на месте линии на российско-китайской границе, учреждения дипломатической миссии в Пекине и двух российских консульств. Для демонстрации добрых намерений российской стороны временно разрешить китайским купцам беспошлинно торговать чаем в Сибири и на Нижегородской ярмарке. Со временем можно было установить невысокие пошлины, постепенно их повышая. Понимая значение Русской духовной миссии, он предлагал укрепить её кадрами, оказать содействие школам при ней и учредить больницу, которая помогала бы в лечении находящихся в Китае соотечественников и албазинцев.

 Особый акцент он сделал на развитии всего дальневосточного края. Эта задача для него была основополагающей. Игнатьев посчитал нужным подготовить отдельную записку на эту тему. Оценивая его предложения в исторической перспективе, следует признать, что мыслил он без всякого преувеличения стратегически. Необходимо было заселять Дальний Восток безотлагательно, подчёркивал он. Земля должна выделяться переселенцам безвозмездно. Их следует освободить в течение двадцати лет от повинностей и предоставить им значительные льготы. На заселённой территории целесообразно установить общественное самоуправление. Не упустил он и вопроса о строительстве в крае дорог и налаживании телеграфного сообщения вплоть до южных портов.

 Александр II утвердил текст Пекинского договора 20 декабря. А через шесть дней договор был обнародован. Открылась новая страница в истории российско-китайских отношений.

 В начале января 1861 года вице-канцлер Горчаков письмом уведомил Верховный совет Китая об утверждении трактата государем. «Пребывание генерал-адъютанта Игнатьева и все его действия в Пекине, – писал он, – служат явным доказательством неизменной и искренней дружбы, существующей между двумя великими государствами, а заключённый между ними дополнительный трактат скрепит эту дружбу ещё более тесными узами».

 В начале года Николай Павлович был удостоен царём ещё одной награды – ордена Святого Владимира второй степени. Не оставил своего русского коллегу без благодарности за помощь в выходе из войны французский посол барон Гро. По его ходатайству император Франции Наполеон III наградил Игнатьева орденом Почётного легиона второй степени со звездой. Англичане не удостоили российского посла никакими наградами и благодарностями. В опиумной войне они жертвовали преимущественно солдатами, набранными в Индии. Им было их не жаль. Учитывая многочисленность населения английских колоний, они могли вести войну довольно долго. Идеи лорда Элджина о перенесении столицы Китая в Нанкин и раздроблении страны, создании нескольких независимых государств выражали суть политики Туманного Альбиона, которую он проводил веками. Она восходит к древнему Риму. Главным принципом этой политики было: divide et impera – разделяй и властвуй!

 Не кажется ли вам, уважаемый читатель, что этот принцип напоминает что-то знакомое в нынешние времена? «Совершенно точно, – догадается кто-то. – Это же пресловутая максима американской теории «управляемого хаоса!» Другой обратиться к гносеологии этой так называемой теории. И вспомнит ветхозаветные слова, сказанные задолго до античного Рима: «… и сердце сынов человеческих исполнено зла, и безумие в сердцах их, в жизни их…»

 Можно себе представить, в какую пучину бесконечных войн и кровопролитий ввергли бы англичане многонациональный китайский народ, на какие человеческие жертвы обрекли бы они весь Дальний Восток?! Спустя полтора столетия, мы с чувством гордости за нашего соотечественника можем сказать, что этого не случилось благодаря блестящему российскому дипломату прошлого – Николаю Павловичу Игнатьеву.

 Английский правящий класс не терпит соперничества. Лорд Элджин достаточно адекватно представил в своих депешах, направлявшихся в Лондон, дипломатический образ русского посла Игнатьева. Целый месяц английская пресса писала об Игнатьеве, выставляя его как самого опасного противника английского могущества на Дальнем Востоке. Некоторые авторы публикаций не срывали, что этот русский дипломат отомстил Альбиону мирным путём за севастопольское поражение. В Игнатьеве те, кто определяет политику Великобритании, сразу увидели для себя серьёзного конкурента в возможных будущих политических баталиях. В умении действовать «на перспективу» им не откажешь. В дальнейшем это проявится по отношении к Игнатьеву неожиданным образом.

 Как и предлагал Николай Павлович в записке, в китайской столице вскоре открылась российская дипломатическая миссия. Её главой становится Лев Фёдорович Баллюзек. Опыт, полученный им в составе посольства Игнатьева, помог ему на этом посту. В феврале создаётся консульство в Урге. А летом того же года комиссары России и Китая завершают разграничение в Уссурийском крае.

 Но почти ничего не было сделано по развитию Дальневосточного края. Российский бюрократический аппарат немало полезного похоронил в своих анналах. Его неповоротливость и косность являются притчей во языцах. В этом одна из основных причин отсталости России. Нужно было появиться во главе российского правительства такой могучей фигуры, как П.А.Столыпин, чтобы началось массовое заселение необозримых просторов Сибири и Дальнего Востока. Огромные и разнообразные богатства этого громадного региона были вовлечены в экономический оборот. Получили развитие рыночные отношения. Транссибирская магистраль способствовала техническому прогрессу. Началась индустриализация страны. Всё это вызвало незамедлительный экономический подъём и укрепление международного авторитета России.

 Договорённости с Китаем по границе надолго, если не на века, обеспечили наши дружественные и взаимовыгодные отношения с этой великой страной. Сегодня, как никогда прежде, видятся все преимущества заключённого Игнатьевым договора в Пекине. В меняющейся геополитической обстановке развитие российско-китайских отношений по всему спектру взаимодействия представляет собой мощный фактор укрепления международного мира и безопасности в Азии и в мире в целом. Нельзя не признать, что именно Игнатьевым были заложены основы такого взаимодействия. Прогресс в этой области прямо связан с дальнейшим социально-экономическим и культурно-демографическим развитием всего сибирско-дальневосточного субрегиона. В современных условиях, ещё более чем во времена Игнатьева, необходимы масштабные правительственные программы и серьёзные преференциальные меры по комплексному и опережающему его развитию на суперсовременной коммуникационной и информационно-технологической базе. Это позитивно повлияет на общую ситуацию в нашей стране и сделает её более устойчивой и независимой в мировом разделении труда и гарантирует нашу экономику от постоянно возникающих рисков в условиях глобализации.

Вернуться к огравлению книги

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев