Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России

2018 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Анатолий ЩЕЛКУНОВ

Дипломат России

Историческое повествование

Часть третья

Балканский кризис и европейская дипломатия (Затишье перед бурей)

 Как не пытались власти Порты, усмирить волнения христианских народов и предотвратить начавшийся исторический процесс разложения Оттоманской империи, их усилия не имели успеха. Европейские страны вынуждены были реагировать на происходящее в Турции, которая по образному выражению Николая I была «больным человеком». После франко-прусской войны в Европе всё отчётливее слышался голос германского канцлера.

 Фон Бисмарк изменил своё прежнее отношение к Австро-Венгрии. В условиях, когда набирали силу национально-освободительные движения славянских народов и забрезжил неминуемый распад Турции, дальновидный германский политик начал обхаживать канцлера Австро-Венгрии графа Дьюлу Андраши. Делал он это, разумеется, не из личных симпатий. Ему понадобилась Австро-Венгрия как союзник в сдерживании России на Балканах. Со своей стороны, Андраши надеялся опереться на мощное плечо Бисмарка в будущих планах по аннексии Боснии и Герцеговины. На личных встречах Бисмарк объяснял Андраши:

 – Славянский элемент набирает силу. Вы представляете, граф, что будет в Европе, если Россия добьётся с ним союза? Этого никоим образом нельзя допустить.

 Горчаков, уповая на «Союз трёх императоров», тешил себя надеждой успокоить экспансионистские устремления Австро-Венгрии на Балканах. Андраши умело пользовался иллюзорными надеждами русского канцлера, доверявшему Бисмарку и верившему в искренность австро-венгерского министра. Главным мотивом политических шагов светлейшего князя Горчакова было не допустить неконтролируемого развития ситуации на Балканах. С этой целью он всеми силами пытался реанимировать «европейский концерт» и старался задействовать все возможные рычаги влияния российского внешнеполитического ведомства, чтобы остановить набиравшие ускорение, словно горная лавина, свободолюбивые устремления на Балканах. Ему приходилось лавировать и на внутриполитическом треке, чтобы не допустить втягивания России в разгоравшиеся конфликты славян с Турцией. Светлейшего князя поддерживал и государь, несмотря на довольно сильную критику правительства со стороны влиятельных в обществе печатных изданий консервативного направления и давления на царя лиц из его окружения, выступавших за более энергичный внешнеполитический курс.

 Наблюдая за реакцией западных послов в конкретных ситуациях внутренних конфликтов Оттоманской империи, Игнатьев пришёл к убеждению, что каждый из них меньше всего озабочен судьбой славянских народов. С ними практически невозможно добиться единства действий в оказании давления на Порту. Для усиления позиций России Николай Павлович умело задействовал такой мощный ресурс, как доверие к нему Абдул-Азиса. Это позволяло ему находить понимание султана при урегулировании отдельных конфликтов, то и дело возникающих в землях болгар, сербов, черногорцев, боснийцев и других народов. В своих депешах он намеренно не скрывал роли падишаха в решении каких-то спорных ситуаций, подчёркивая их личные дружеские отношения. Делал он это в расчёте на то, чтобы продемонстрировать канцлеру значительно большие возможности двусторонней дипломатии, нежели многосторонней. Однако в Петербурге он не всегда находил понимание. Его близость к Абдул-Азису, возможно, из-за чувства ревности, возможно, по другой причине, не нравилась Александру II. На одной из депеш посла, утверждавшего о «преданности» султана русскому царю, государь сделал пометку на французском языке, означавшую: «В его дружбе нет необходимости». При этом стоит ли удивляться тому, что доверительность между Игнатьевым и Абдул-Азисом порицалась и руководством министерства иностранных дел? По всей видимости, Горчаков опасался, что такого рода взаимоотношения русского посла с турецким монархом могут привести к излишней ангажированности Петербурга в проводимой Портой политике в ущерб объединению славян в интересах усиления роли России в регионе.

 Показательным в этом смысле был различный подход Игнатьева и Певческого Моста к разрешению турецко-черногорского конфликта в Подгорице в конце 1874 года. Игнатьев выступал против вмешательства Вены в этот спор. Он совершенно справедливо полагал, что Андраши воспользуется этим для дальнейшей экспансии Австро-Венгрии на Балканах. Из министерства же приходили указания в заграничные учреждения, предписывающие «постоянно стремиться, насколько это дозволяет охранение вверенных вам отечественных интересов, к совместности действий и заявлений с агентами Австро-Венгрии и Германии».

 – Ну, уж нет! – с нескрываемым раздражением прокомментировал Николай Павлович, полученный из министерства циркуляр, – протягивая документ Нелидову, при этом подумав:

 «Наверное, эта хитрая лиса Бисмарк убедил светлейшего князя Горчакова на совместные действия. Напрасно, Александр Михайлович доверяет ему. Он его, непременно, обведёт вокруг пальца».

 – Я ни за что не допущу австрийцев к посредническим действиям в Подгорице, – заявил посол, когда Нелидов возвращал ему прочитанные бумаги.

 Игнатьев так и сделал. Оперативно запросился на встречу к Абдул-Азису и убедил его в мирном урегулировании конфликта.

 «В начале 1875 года общий мир казался совершенно упроченным, – писал современник тех событий – известный российский поэт и прозаик В.В.Крестовский, в своей книге «Тамара Бендавид». – В Европе не замечалось никаких тревожных вопросов, или так называемых «чёрных точек»: она отдыхала после целого ряда изменивших её карту потрясений и погромов, нанесённых Германией последовательно на севере, юге и западе. Россия очутилась тогда в положении очень благоприятном: со всех сторон ей улыбались все, от малых до великих, искали её дружбы или благосклонности. Князь Горчаков олимпийски самодовольно считал себя «господином положения», у которого мог бы, не без пользы для себя, поучиться и сам Бисмарк. Но вот, среди глубокого мира и всеобщей идиллии, вдруг, откуда ни возьмись, пронеслись по газетным столбцам зловещие слухи.

 Это было весной 1875 года. Слухи шли не с Востока, а с Запада. Франция, едва начавшая оправляться от бедственной войны, только что уплатившая победителю пять миллиардов, вдруг не на шутку встревожилась, считая, что Германия начинает вновь угрожать ей серьёзным образом, и поспешила обратиться ко всем державам, и прежде всего к Англии и России. Англия подняла газетный и парламентский шум, но действительные заботы о сохранении мира и ходатайство за Францию в Берлине великодушно предоставила одной России. Эта последняя вступилась за Францию, дав своевременно понять Берлину, что положение 1870 года с её стороны повториться более не может. Таким образом, – констатировал Крестовский, – мир нарушен не был».

 Крестовский Всеволод Владимирович происходил из старинного дворянского рода. В 1857 году он поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Но его семья разорилась, и через два года он оставил учёбу. Зарабатывал на жизнь литературной подёнщиной в журнале Апполона Григорьева «Русское слово». Стал завсегдатаем литературных кружков, познакомился с Ф.М.Достоевским, Д.И.Писаревым и многими другими литераторами. В 1868 году поступает на военную службу унтер-офицером. Принимал участие в русско-турецкой войне 1877-1878 годов в качестве журналиста, прикомандированного к штабу действующей армии. После войны в течение года (1880-1881) был секретарём при начальнике Тихоокеанской экспедиции. С 1882 года – чиновник особых поручений при туркестанском генерал-губернаторе Черняеве. С 1892 года и до своей кончины в 1895 году являлся редактором газеты «Варшавский дневник». Автор нашумевшего романа «Петербургские трущобы», романа-трилогии под условным названием «Жид идёт», состоящего из произведений «Тьма египетская», «Тамара Бендавид» и «Торжество Ваала». Его перу принадлежат очерки о русско-турецкой войне, вошедшие в книгу «Двадцать месяцев в действующей армии (1877-1878 гг.), очерки о Дальнем Востоке, Японии, Китае, Туркестане. По его либретто Н.А.Римский-Корсаков написал оперу «Псковитянка».

 Летом 1875 года казавшийся «прочным» мир в Европе был нарушен событиями, произошедшими в затерянном гористом уголке Герцеговины, в каких-то Баньянах, жители которого восстали против турецких чиновников. Для Николая Павловича, несмотря не предупреждения вице-консула в Мостаре Я.П.Славолюбова о растущем недовольстве населения Герцеговины злоупотреблениями местных властей, вооружённое выступление в этой провинции было неожиданностью.

 Урегулировав турецко-черногорские распри, он в полной уверенности, что, наконец-то, может спокойно отдохнуть, направляется со своим семейством и Анной Матвеевной в курортный городок Эмс. Семья у них с Екатериной Леонидовной была уже многодетной. Кроме двух дочерей (Марии и Екатерины) у них было четверо мальчиков (Леонид, Павел, Николай и годовалый Алексей). Надо сказать, родительская любовь к детям гармонично сочеталась со строгими принципами их воспитания. Вспоминая своё детство, Николай Павлович признавался жене:

 – Отец нас воспитывал по-спартански. И я убеждён, что строгость идёт только на пользу детям.

 Екатерина Леонидовна разделяла такой подход мужа. Дети привыкли к тому, что утро у них начиналось с зарядки и обливания холодной водой. Затем изучение Закона Божьего, катание верхом на лошадях и продолжительные пешие прогулки. Благо, климат и окрестности резиденции в Буюк-дере располагали к этому. Мальчики с раннего детства знали, что их ждёт стезя отца, и готовились к поступлению в Пажеский корпус.

 Из Константинополя они отправились пароходом. Путешествие было незабываемым. В это время года от живописных берегов Чёрного моря и голубого Дуная невозможно оторвать глаз. Небольшие рыбацкие поселения, утопающие в зелени, сменялись прибрежными городами. Их белоснежные дома с черепичными крышами ярко выделялись на фоне изумрудных садов и парков. Родители знакомили детей с историй тех мест, мимо которых они проплывали.

 В Варне была небольшая стоянка. Осматривая город, окружённый мощной крепостью, Николай Павлович рассказывал детям, что их дедушка Павел Николаевич, когда был молодым офицером, в составе армии генерала Дибича Забалканского участвовал во взятии этой крепости русскими войсками.

 А после того, как пароход миновал Варну, Николай Павлович показал на остроконечный мыс, уходящий на несколько километров в море, пояснив:

 – Вот это и есть знаменитая Калиакрия. Здесь восемьдесят четыре года тому назад эскадра адмирала Фёдора Ушакова уничтожила турецкий флот. Султан вынужден был у Екатерины Великой запросить мира.

 В нижнем течение Дуная он увлёк их рассказом о славных победах, одержанных в этих местах над турками русскими войсками под командованием их прапрадеда Михаила Кутузова. С особым удовольствием слушали его прямые потомки великого полководца – Анна Матвеевна и Екатерина Леонидовна. От Вены они ехали поездом до Кёльна, где взяли экипаж, на котором прибыли в Эмс. Этот красивый город давно привлекал русских монархов и отечественную аристократию своими целебными минеральными водами.

 Утро у Игнатьевых начиналось с посещения Курзала. Затем они шли в православную церковь Святой Александры, недавно построенной на средства русских курортников. После чего всё семейство совершало променад по набережной реки Лан. В её спокойных водах, как в зеркале, отражалась белоснежная церковь с центральным золотым и четырьмя голубыми боковыми куполами, а также остроконечные крыши отелей и жилых домов, каждый из которых имел причудливую архитектуру. Их окна и балконы украшали цветущие фиалки, петуньи и герани. Здесь, в отличие от турецких городов, нигде не увидишь мусора. Всё выглядело так аккуратно и чисто, будто бы жители готовились отметить какой-то радостный праздник. Мужское самолюбие Николая Павловича тешило то, что проходящие мимо мужчины с восхищением обращали внимание на величавую поступь его супруги. Она не потеряла своей былой стройности. Её зрелая красота, повелительный взгляд, подобно магниту, притягивали взоры каждого представителя сильной половины, оказавшегося рядом.

 Однако Игнатьевым не суждено было насладиться долгожданным отпуском. Получив телеграмму от Нелидова, оставленного управляющим посольством, о разрастающемся конфликте, Николай Павлович вынужден был вернуться к месту службы. Здесь он узнаёт, что австрийский канцлер перехватил политическую инициативу в урегулировании боснийской проблемы. Андраши воспользовался тем, что в отпуске находился Горчаков, а оставшийся управлять министерством на Певческом Мосту барон А.Г. Жомини не в состоянии был принимать ответственных решений.

 Редко кто из дипломатических чиновников, даже высокопрофессиональных, не имеющих практики работы на самостоятельном участке, способен на смелые решения. К тому же власти в Петербурге воспринимали народные выступления на Балканах как революционные. В представлении царя и его окружения они нарушали стабильность в Европе и могли послужить «запалом» антиправительственных выступлений в российских окраинах. Поэтому Жомини шлёт в Константинополь указания содействовать скорейшему умиротворению «славянского революционного очага, который будоражил бы смежные провинции Австрии».

 В августе в Вене создаётся «центр соглашения» для координации действий Петербурга, Вены и Берлина. В восставшие провинции направляется комиссия из консульских сотрудников трёх держав с тем, чтобы коллективными усилиями содействовать прекращению восстания. Однако из этого, как и предполагал Игнатьев, ничего путного не вышло. Николай Павлович твёрдо стоял на позиции самостоятельных действий России по дипломатическому давлению на Порту с целью облегчения положения славян, а не в роли «второй скрипки» политических интриг Андраши.

 Противоположной линии придерживался русский посол Евгений Новиков, в прошлом советник посольства в Константинополе. Он являлся выдвиженцем Игнатьева. Но в отличие от Николая Павловича был убеждён в необходимости сближения с Австро-Венгрией, полагая, что оно может быть противовесом Германии. Но в политике строить такого рода расчёты всё равно что надеяться на устойчивую погоду в апреле. Через год Андраши своим дипломатическим заигрыванием с Бисмарком подтвердит это. Понимая настроения в министерстве, Новиков слал депеши, в которых утверждал, что в целях «противодействия социалистического и революционного духа в Европе» России следует «принести в жертву некоторые проявления национальных симпатий к единоверцам в Турции».

 Игнатьева крайне разочаровало, что «хозяином Восточного вопроса» стал австро-венгерский канцлер. Он не без основания опасался, что славяне могут «попасть в цепкие руки австро-венгерской бюрократии», которая, по его убеждению, хуже турецкого ига.

 В переговорах с Абдул-Азисом и великим визирем Махмуд-пашой Николай Павлович предостерёг их от происков Вены и предложил для скорейшего урегулирования конфликта отстранить от власти губернатора Боснии и Герцеговины. С другой стороны, он склонял лидеров повстанцев к прекращению восстания, так как их надежды получить автономию в реальной политической ситуации были несбыточны. Воспользовавшись отпуском Горчакова, Игнатьев решает действовать самостоятельно. Будучи дуайеном дипломатического корпуса в турецкой столице, он приглашает послов великих держав на совещание. После непростых дебатов ему удаётся добиться их согласия на совместные действия по урегулированию конфликта. Позднее в своих «Записках», вышедших в 1914 году в «Историческом вестнике», он напишет, что его усилия были торпедированы Бисмарком и Андраши. Их позицию поддержало и российское министерство.

 Не проявление ли это извечного дуализма российской политики: с одной стороны, Горчаков и его сторонники пытались реанимировать «европейский концерт»; с другой, – фактически дезавуировали достигнутое Игнатьевым согласие европейских послов действовать совместно по замирению в восставших провинциях?

 Но Игнатьев был бы не самим собой, если бы на этом успокоился и ждал, когда ситуация войдёт в привычное русло. Он настойчиво добивался от султана реформирования налоговой и правовой системы в славянских провинциях. Его аргументы были услышаны турецким монархом.

 Султан принимает ряд указов, по которым население Боснии и Герцеговины получило налоговые послабления, объявлялись равные права всех подданных, свобода вероисповедания, обязательная публикация законов на национальном языке. Абдул-Азис обещал также учредить комитет по контролю за деятельностью местной администрации, ликвидировать военные лагеря в Нише, Видине и Нови Пазаре, угрожавшие Сербии. Он поручил своему комиссару начать переговоры с князем Черногории Николаем о территориальных уступках.

 Казалось бы, налицо были успехи дипломатических усилий русского посла по облегчению положения балканских славян. Александр II одобрил его действия. Николай Павлович на очередной встрече с падишахом информирует его о положительной реакции Петербурга на принимаемые меры. Султан выразил готовность личной встречи с российским императором для продолжения переговоров. Он сознавал, какой опасностью грозит активность Вены для территориальной целостности его империи на Балканах. Игнатьев был убеждён, что на встрече с Александром II от султана можно было добиться значительных уступок в отношении славянского населения империи, несмотря на сопротивление, которое оказывало падишаху радикальное крыло мусульман. Для того чтобы склонить государя к такому саммиту, Николай Павлович шлёт депеши в Петербург, в которых докладывает о концентрации на границе с Боснией австро-венгерских войск. Царь колебался. Жомини во время аудиенций у государя и Новиков в своих телеграммах высказывались в пользу совместных действий с Веной и Берлином. Но доводы посла в Константинополе ему также казались весьма убедительными.

 В середине октября Александр II вызвал Игнатьева в Ливадию. Здесь он узнаёт от барона Жомини, что Новиков «плывёт в фарватере политики Андраши и является его восторженным приверженцем». Он даже не скрывал от венских политических кругов, что Игнатьев действует вопреки интересам Австро-Венгрии. Николай Павлович расценил это как стремление Новикова завоевать «дешёвое» доверие австрийской политической элиты. В дневнике Игнатьев писал: «Наш посланник в Вене испугался, что я могу убедить царя не принимать предложения Андраши, и поэтому направил с докладом против моей позиции своего секретаря Татищева в Крым, когда и я находился там. Татищев побывал и в Швейцарии (Вевей), где проводил отпуск князь Горчаков с тем же докладом, в котором предлагал отклонить мой проект о русско-турецком соглашении. Новиков просил Горчакова согласиться с проектом Андраши. Мои противники достигли полного успеха, вопреки тому, что царь был склонен найти понимание с султаном без Европы».

 Император находился в приятном расположении духа, когда принимал Николая Павловича. Он пригласил его «вместе откушать чаю». Не без интереса он слушал сообщение посла о происходящем в Турции и мерах, принимаемых султаном по умиротворению народных волнений.

 – Ваше величество, я убеждён, что нам удалось вырвать у султана такие реформы, о которых никто не мог и мечтать, – с некоторой категоричностью заявил Игнатьев.

 По тому, как отреагировал государь, он понял, что его слова не произвели на него ожидаемого впечатления. Заметив это, Николай Павлович подумал: «Видимо, Жомини постарался настроить его в пользу Вены».

 – Новиков прислал мне проект реформ, предложенных Андраши, которые смогут успокоить население Боснии и Герцеговины, – словно подтверждая догадку Игнатьева, вяло произнёс государь. – Нам надо поддержать его, – добавил император, вспомнив комментарий своего посла в Вене к проекту реформ и аргументацию по этому поводу Жомини.

 Николая Павловича не смутили эти слова. Он был хорошо осведомлён от своего австро-венгерского коллеги о проекте Андраши. Дав обстоятельную оценку предлагаемым мерам, он сказал:

 – Моё мнение такое, выше величество, реформы графа Андраши беззубые. Они не способны даже в теории удовлетворить желание восставших и заставить их сложить оружие. Только на личной встрече вашего величества с Абдул-Азисом можно добиться от него облегчения для христиан и развития народных автономий.

 К огорчению Игнатьева, возвратившегося в Константинополь, ему не удалось склонить царя на встречу с султаном. В беседе с Игнатьевым Абдул-Азис обещал распустить войска, сосредоточенные в Видине, Нише и Нови Пазаре. Но он потребовал, чтобы и Сербия распустила 18 тысяч своих ополченцев.

 Вернувшийся из отпуска князь Горчаков поддержал Александра II в убеждении, что нужно придерживаться согласованных действий с Австро-Венгрией. В этом духе была подготовлена депеша послу в Константинополь.

 С тяжёлым сердцем читал её Николай Павлович. Как серьёзное личное поражение воспринял он отказ царя встречаться с султаном и указание «придерживаться демарша трёх держав». Его даже не утешило признание Горчакова о том, что разработанный турецкой администрацией под его влиянием проект реформ более практичен, чем австро-венгерский. Но в конкретных условиях, подчёркивал канцлер, преобразований в христианских провинциях Турции можно добиться только вмешательством союзных держав.

 Игнатьев понимал, что ему надлежит найти удобный повод, объясняющий невозможность встречи султана с русским царём, на которую так надеялся Абдул-Азис. Игнатьев ломал голову, пытаясь найти такой повод, который бы объяснял причину отказа Александра II от встречи и в то же время не подрывал доверие падишаха к русскому царю и не настраивал его против России. Или, как говориться: «чтобы овцы были целы и волки – сыты». Для него было очевидным, что в любом случае отказ русского царя на предлагаемую султаном встречу будет воспринят им как личная обида. «Надо знать психологию восточных правителей, – рассуждал Игнатьев. – Результатом отказа его величества, конечно же, будет ухудшение отношений к России. Но следует также ожидать и понижение доверия падишаха и великого визиря ко мне. Ещё сложнее мне будет выполнить предписание князя убедить падишаха принять план Андраши. Он, наверняка, расценит этот шаг как попытку вмешательства во внутренние дела Порты».

 Предположения Николая Павловича оправдались. В январе 1876 года Порте была вручена нота Андраши по поводу христианских беженцев из восставших провинций с приложением его проекта реформ. Игнатьеву из Петербурга последовало указание не только присутствовать при вручении австрийским послом ноты, но и убедить Порту принять её. Он почувствовал себя униженным ролью статиста.

 Вернувшись в посольство, он с тяжёлым сердцем признается Екатерине Леонидовне:

 – Если б ты знала, какое унижение я испытал, вынужденно присутствуя на этой церемонии. Теперь я утратил первенствующее положение в Царьграде, обратившись в помощника австро-венгерского посла и предоставив английскому послу роль защитника турок и советника Порты.

 Коллективные усилия трёх держав не достигли цели. Реакция оказалась предсказуемой: правительство султана в ответ на ноту заявило о недопустимости вмешательства во внутренние дела Оттоманской империи. Масло в огонь подлила и Англия, поддержавшая Турцию. Полным разочарованием восприняли формальный демарш Андраши, сделанный при «благословении» Берлина и Петербурга, христианские провинции Оттоманской империи. В письме Жомини Николай Павлович выразил своё отношение к австро-венгерскому канцлеру: «В Петербурге имеется странное доверие к Андраши, … я не верю в его лояльность к нам, у меня нет доверия к нему, хотя ценю его как государственного мужа, но, зная прошлое его, не могу ему верить».

 По утверждению вице-консула в Филиппополе Найдена Герова, «на всё христианское население Турции самое тягостное впечатление произвело» согласие России с нотой австро-венгерского канцлера. В этой ситуации для Игнатьева, как человека честного, который в течение десятилетия настойчиво добивался повышения международного авторитета России, полного доверия к ней со стороны высших политиков Турции и всех населяющих её христианских народов, далее оставаться на своём посту казалось бессмысленным. Его постигло глубокое чувство разочарования от того, что его плану государь предпочёл иной.

 Игнатьев направляет императору прошение об отставке. Однако Александр II не удовлетворил этой просьбы. Он по-прежнему ценил своего посла и крестника. Его мнение разделял и канцлер, который полагал, что даже, несмотря на то, что Порта отклонила плана Андраши, Россия избежала политической ответственности за это.

 Раздосадованный позицией Петербурга Николай Павлович посоветовался о своей отставке с Екатериной Леонидовной. Она не могла равнодушно смотреть на переживания мужа. Старалась успокоить его. Находила слова, которые производили умиротворяющее воздействие на его взрывной темперамент.

 – Как мне продолжать свою службу здесь, если, соглашаясь с моими аргументами о непригодности плана Андраши, государь и светлейший князь Горчаков поручают мне убедить султана принять его? Кроме усиления позиций Австро-Венгрии на Балканах это ни к чему не приведёт. Султан вынужден будет в такой ситуации обратиться за помощью к Лондону, и не сможет противостоять мусульманским радикалам, – горячился Николай Павлович. – Для меня ясно, что коварное двуличие Австро-Венгрии и английские интересы направлены против нас. Они хотят вовлечь нас в военный конфликт с Турцией. Нота Андраши может стать своего рода прологом войны между нами и Турцией.

 На это она в своей обычной спокойной манере возражала ему:

 – Значит, промыслу Божию не угодно, чтобы ты оставил свой пост и возвратился в Россию. Значит, твоя миссия здесь ещё нужна для чего-то важного.

 Эти доводы убеждали его. Он сказал себе: «Наверное, Катя права. Пусть твориться воля Божия!»

 Однажды во время прогулки по парку в Буюк-дере она призналась:

 – Знаешь, Коля, я подумала о том, что если бы государь согласился с твоим прошением об отставке и ты решил бы уйти со службы, мы могли бы поехать в Круподеринцы, которые нравятся тебе, и ты смог бы там заняться делами имения.

 – Я, прежде всего, стал бы строить там церковь. Ты ведь не будешь возражать против этого?

 – Ну, разумеется, нет. Церковь там обязательно надо построить. А затем начать строительство хорошей школы.

 – Предлагаю в этом году туда поехать в отпуск. Ты не будешь возражать?

 – Между прочим, и я хотела тебе предложить то же. Я заметила, что пребывание в Круподеринцах умиротворяюще влияет на тебя. Ты становишься значительно спокойнее. Детям и маме там тоже очень нравится.

 Несколько небольших имений было приобретено Игнатьевыми в Киевской губернии (ныне Винницкой области) в 1872 году. Это удалось сделать после продажи поместья в Могилёвской губернии, принадлежавшего Екатерине Леонидовне в качестве приданного. Начиная с 1873 года, каждое лето семья приезжала сюда в отпуск. Николай Павлович построил небольшой, но очень уютный двухэтажный дом в красивом селе Круподеринцы. После утомительной жары Средиземноморья мягкое и благодатное лето в Малороссии воздействовало на всех членов семьи подобно тому, как воды моря или реки оказывают влияние на человека, окунувшегося в них после длительного пребывания под палящим солнцем. Нельзя сказать, что имение, отданное на откуп управляющему, давало значительные доходы: редко в российской действительности какой управляющий не обкрадывал хозяина. Но Николай Павлович и Екатерина Леонидовна находили средства на то, чтобы начать облагораживать и приводить его в порядок, испытывая удовлетворение от того, что результаты скоро становились осязаемыми. Они получали истинное удовольствие, гуляя с детьми по окрестностям.

 Екатерине Леонидовне нравилось смотреть в прозрачные, как девичья слеза, воды озёр и речек. Особое лирическое настроение вызывали у неё склонившиеся над гладью прудов плакучие ивы. Во время прогулок верхом они любовались тополями-великанами, вытянувшимися шпалерами вдоль просёлочных дорог. Разнотравье на заливных лугах благоухало бесподобными запахами. А из великолепных дубрав, хвойных лесов и берёзовых рощ раздавалась неугомонная симфония птичьих голосов. Во время тихих вечеров можно было часами наслаждаться концертами, которые устраивали соловьи своими трелями.

 Но и в этой патриархальной российской глуши Николая Павловича не оставляли мысли и заботы о происходящем на Балканах. Он предвидел негативные последствия для интересов России австрийского плана, который, по его убеждению, в конечном счёте, был нацелен на аннексию Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины. Как раз этого, вопреки своей прозорливости, почему-то старался не замечать Горчаков и убеждал императора в том, что согласие между тремя монаршими домами имеет приоритет перед реальными изменениями к лучшему в жизни балканских христиан. Будущие события подтвердят справедливость опасений Игнатьева.

 К концу года турецкую столицу стали сотрясать волнения фанатично настроенных мусульман и «молодых турок», недовольных уступками султана западным странам. Обвинения сыпались и в адрес русского посла. В подстрекательстве этого немало постарался его английский коллега Эллиот. События приобрели столь угрожающий характер, что Николай Павлович распорядился постоянно держать под парами у причала в Буюк-дере пароход «Тамань», на котором в случае крайней необходимости можно было отправить в Одессу Екатерину Леонидовну с детьми и матерью.

 После явного провала плана Андраши Петербургом была предпринята попытка провести трёхстороннюю министерскую встречу для обсуждения ситуации на Балканах. В ходе её подготовки новый директор Азиатского департамента Н.К.Гирс, бывший посол в Персии, просил Игнатьева сообщить конфиденциально, какой план от российской стороны можно было бы предложить на встрече. Николай Павлович подготовил такой план, но он с опозданием поступил в министерство.

 Встреча состоялась в Берлине. На ней Горчаков предложил обсудить меморандум, предусматривавший автономию Боснии и Герцеговины. Он рассчитывал на поддержку своего «старого друга» Отто. Но дружба в дипломатии – величина условная. Фон Бисмарк ещё годом ранее затаил обиду на своего «учителя», когда он не поддержал новой агрессии Германии против Франции. Это «заступничество» Горчакова за Францию, по словам германского канцлера, было «неуместным» и испортило его отношения с первым русским дипломатом.

 Но если рассматривать ситуацию не с точки зрения личных симпатий или антипатий, а в геополитическом измерении, то налицо новая дипломатическая комбинация Бисмарка, стремившегося создать в Европе противовес России. Он начал тайную игру, имеющую целью сближение не только с Австро-Венгрией, но и с Великобританией. Русская дипломатия, занятая охраной общеевропейской стабильности, поверила его увещеваниям в «незаинтересованности» в делах Востока и не разгадала хитроумных замыслов «железного канцлера», который исподволь разжигал кризис на Балканах, рассчитывая на то, что в него неминуемо будет втянута Россия.

 На встрече в Берлине Бисмарк выразил поддержку плану Андраши, заставив светлейшего князя испить горькую чашу разочарования. Истины ради, следует признать, что уроки утончённого Горчакова, которые он преподал грубоватому Бисмарку во время их продолжительных прогулок по аллеям чудесных парков Петергофа и Царского села, усвоены были основательно. В дипломатии фон Бисмарка наряду с немецкой прямолинейностью удачно сочетались приёмы византийской изощрённости. Об отношении Бисмарка к Горчакову можно судить по любопытному фрагменту из воспоминаний английского посла в германской столице Одо Росселя. Во время встречи в Берлине он сидел слева от железного канцлера. Бисмарк, слушая речь Горчакова, который председательствовал на конференции, писал на листе нецензурную фразу, очевидно, против уморившего всех своим длинным выступлением председательствующего. Англичанин взял этот листок и использовал его в мемуарах. В разговоре с англичанином Бисмарк с иронией признавался: «Андраши мил и всегда понятлив. Что касается этого старого дурака Горчакова, то он действует мне на нервы своим белым галстуком и своими претензиями на остроумие. Он привёз с собой белую бумагу, много чернил и писцов, и он хочет здесь писать! Но я на это не обращаю никакого внимания».

 В подтверждение этого эпизода говорит и дневниковая запись Игнатьева: «Кто знает, не саркастическое ли поведение Бисмарка стало причиной того, что английское правительство отказалось присоединиться к берлинскому меморандуму?»

Вернуться к огравлению книги

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев