Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России

2018 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Анатолий ЩЕЛКУНОВ

Дипломат России

Историческое повествование

Часть третья

Мятежные дни и ночи турецкой столицы

 Когда стало известно, что владычица морей Англия не поддержала меморандум, предложенный в Берлине русским канцлером, то Игнатьев пригласил в свою резиденцию на завтрак барона Вертера, графа Зичи и графа Корти. Разговор вёлся дружелюбный. Очень осторожно, почти иносказательно затрагивалась тема переговоров министров в Берлине. Видимо, гости щадили самолюбие хозяина, зная его позицию относительно неудачи русской инициативы с меморандумом. После завтрака Николай Павлович предложил гостям устроить партию в вист. Партия затянулась. Чтобы послы не утомились, Игнатьев предлагал делать перерывы, во время которых подавался чай и напитки, а хозяин приглашал то одного, то другого из гостей к себе в кабинет. Здесь он в доверительной беседе добивался от каждого согласия совместно выступить с демаршем перед Портой о прекращении избиения христиан и не на словах, а на деле облегчить их участь. Получив от коллег заверения поддержать его позицию, Николай Павлович возвращался с ними в общество. Вялая партия в вист закончилась, когда наступили сумерки.

 На следующее утро до Буюк-дере донеслись раскаты орудийных выстрелов. Попытка послать по телеграфу запрос в посольство закончилась безрезультатно. Телеграфная станция была занята солдатами. Телеграмм не принимали.

 Пушечный гул из Константинополя нарастал. Стало очевидным, что там происходит что-то неладное. В резиденцию русского посла потянулись встревоженные соотечественники и греки с расспросами. Появившийся перед ними Николай Павлович не скрывал, что пока он и сам ничего не знает, но решительно заверил, что все они находятся под сенью русского флага и никто не посмеет их тронуть. Волнение прибывших, особенно женщин, возросло, когда сквозь туман неожиданно показался броненосец с направленными на резиденцию жерлами орудий. Загремели цепи якоря. Турецкое судно на небольшом расстоянии от набережной, и вооружённые солдаты на его борту не оставляли никаких сомнений в недружественных намерениях в отношении русского посла. На набережную стали стекаться люди. Беспокойство нарастало. Толпа замерла в тревожном ожидании. Всем казалось, что даже воздух вот-вот расколется разрядами молнии. Но в этот момент стихли пушечные выстрелы в столице. В наступившей тишине люди услышали плеск волн. Это их успокоило. Постепенно они начали расходиться. Тогда кто-то тревожным голосом обратился к послу:

 – Что же это? Нам угрожают? Надо срочно уезжать отсюда?

 Он совершенно спокойно, как будто ничего не произошло, ответил:

 – В этом нет никакой нужды. То, что происходит в Константинополе, нас не касается. Будьте спокойны! Никто и пальцем не посмеет дотронуться до русского подданного!

 Уверенность в поведении Игнатьева передалась и всем присутствующим. Они стали расходиться из резиденции. Можно было догадаться, что послу было что-то известно о происходящем, но он это держал про себя.

 Через некоторое время из Константинополя прибыли несколько дипломатов. Они рассказали, что в столице произошёл переворот. Активное участие в нём принимал Хусейн-Авни со своими подручными, а истинным его организатором был Мидхад-паша.

 Николай Павлович отправился в Константинополь. Там он через своих доверенных лиц установил, что великий визирь действовал по наущению английского посла. Абдул-Азис был низложен, новый султан провозглашён под именем Мурад V. Первое, что предпринял Игнатьев, было направление ноты новому правительству, в котором выражался протест против акции устрашения русского посольства, предпринятой броненосцем с орудиями, направленными на резиденцию посла. В ответ он получил неуклюжие разъяснения, что военный корабль был послан для защиты резиденции посла от возможных провокаций.

 В Буюк-дере Николая Павловича с нетерпением ожидала обеспокоенная Екатерина Леонидовна. Поняв по выражению его лица, что произошло что-то неординарное, она спросила:

 – Коля, что случилось? Что означает этот корабль и солдаты на нём? Что за выстрелы были в Константинополе?

 – Самое неприятно, что можно было ожидать. Низложили Абдул-Азиса. И это дело рук сэра Генри и его подручного Мидхад-паши.

 – И что же теперь делать нам?

 – Ты не беспокойся. Великий визирь меня заверил, что броненосец направлен сюда для нашей защиты. Я запросил Петербург прислать в моё распоряжение военный корвет из Николаева и несколько десятков солдат с десантными орудиями. Для охраны посольства и резиденции собрано несколько сотен черногорцев. – После небольшой паузы он сказал. – Мне удалось узнать подробности случившегося. Абдул-Азис позволил Хусейну-Авни сосредоточить в своих руках почти всю военную силу. Султан стал бояться его. А Мидхад-паша специально подливал масло в огонь. Он заявлял султану: «Надо опасаться сераскира. Войска в нём души не чают. Достаточно ему моргнуть глазом, и они сделают всё, что он пожелает». В канун переворота Хусейн-Авни был на приёме у султана. Очевидцы говорят, что у них произошла ссора, потому что Хусейн-Авни покидал дворец очень взволнованный. Прохаживаясь после обеда по дворцу, султан заметил проходящие по Босфору баржи с солдатами. Он тут же послал за сераскиром, чтобы тот доложил, что происходит. Но кто-то удачно воспользовался размолвкой между Абдул-Азисам и маршалом. Хусейну-Авни подбросили анонимную записку на английском языке. В ней говорилось: «Остерегайтесь! В садах виноградника (во дворце султана) на вас точат зубы!».

 – Боже милостивый! – произнесла потрясённая Екатерина Леонидовна. – Да здесь кипят страсти похлеще, чем были в императорских дворцах Византии!

 – Вот именно, – поддержал её Николай Павлович и продолжил:

 – Сераскир велел передать посланному султаном, что он болен. А сам появился перед великим визирем, заявив ему: «Никаких реформ вы не добьётесь от султана! Турция катится в бездну. Абдул-Азиса надо низложить и провозгласить султаном его законного преемника!»

 Это заявление обескуражило Мидхад-пашу.

 «Мне понятны ваши колебания, – ещё более категорично сказал сераскир. – Но нельзя медлить. Сегодня ночью всё решится. Если вы не пожелаете участвовать в перевороте, то обойдёмся без вас. Я же должен вас предупредить, что у меня наготове войско, которое немедленно окружит вашу резиденцию».

 Мидхад-паша обещал ему поддержку, выговорив условие остаться и при новом султане великим визирем, – с брезгливой гримасой проговорил Николай Павлович. – После этого Хусейн-Авни направился к наследнику. Мои конфиденты ссылаются на рассказ самого сераскира, что, когда он объявил наследнику причину своего позднего появления, тот так перепугался, что выскочил из постели и скрылся в другой комнате. Хусейн-Авни последовал за ним, застав того в слезах. У него от страха зуб на зуб не попадал. Чтобы успокоить будущего падишаха, глава мятежников вручил ему свой пистолет со словами: «Возьмите револьвер. Я пойду перед вами. При малейшем моём сомнительном движении или слове, убейте меня, как собаку». Это несколько успокоило беднягу. И он стал в страхе ждать следующего дня, когда его провозгласили султаном.

 – А что же с Абдул-Азисом? – тревожно спросила Екатерина Леонидовна, не дождавшись окончания рассказа. Зная о дружеских отношениях с ним мужа, она испытывала к нему некоторую симпатию.

 – Увы, Абдул-Азис не принял никаких предупредительных мер. Он полностью покорился своей участи. Его перевезли в старый дворец Топ-Капы. Лишь когда солдаты явились за гаремом султана, то девицы стали драться и кусаться и подняли такой крик, что всполошили всю округу. Их насильно усадили в лодки и увезли. Наши драгоманы перевели мне письмо Абдул-Азиса, напечатанное в газетах. Он пишет, что якобы болезнь не позволяет ему исполнять далее своих обязанностей. Он просит племянника не посягать на его жизнь и дозволить ему поселиться в Чарагане. Ты ведь знаешь, Катюша, Абдул-Азис немало благодеяний сделал своему племяннику. Мне передали, что вроде бы новый падишах заверил дядю, что ему нет оснований опасаться за свою жизнь, он может поселиться в Чарагане и ему будут оказаны всевозможные почести.

 Сколь верными были обещания нового правителя и сколь твёрдым было его слово, мир узнает уже через три дня. Абдул-Азиса постигла судьба многих его предшественников, свергнутых с трона. Согласно его желанию, он был перевезён в Чараган.

 Этот загородный дворец, построенный недалеко от Долмабахче, был для турецких обывателей, как бельмо в глазу, потому что на его сооружение при тяжелейшем финансовом и экономическом кризисе в стране было потрачено несколько миллионов фунтов-стерлингов. Дворец окружал великолепный сад. Султан повелел создать здесь большой зверинец и выкопать замысловатые пруды. Но вскоре после открытия дворца он был заброшен. Оказалось, что в нём невозможно было жить. После путешествия в Европу, где его поразили роскошные дворцы монархов, султан решил перещеголять всех небывалым в истории человечества сооружением. Поговаривали, что Абдул-Азис вообразил себя великим зодчим. Он набросал проект с бесконечными анфиладами огромных залов, увенчанных гигантскими куполами, создать которые, наверное, было не под силу и совместными усилиями гениальных Брунеллески и Микеланджело. Не предусмотрены во дворце были только удобные жилые помещения. Несмотря на робкие замечания испугавшегося за участь своей головы архитектора, которому Абдул-Азис поручил осуществить строительство, султан настоял на своём. За возведением Чарагана он следил лично, постоянно подгоняя строителей. Когда гигантское здание было почти завершено, то падишах в ярости обвинил архитектора, что тот не сумел воплотить его пожеланий, поскольку не предусмотрел жилых помещений. В спешке стали исправлять первоначальный замысел. В этот момент Абдул-Азис вспомнил, что в Лондоне он видел Хрустальный Дворец. Для создания подобного он приказал доставить из Англии толстые стёкла и металлический каркас для огромной клетки, установленной внутри здания. В ней поместили тысячи диковинных птиц. Когда султан поселился в новом дворце, их бесконечные крики и трели не давали ему покоя. Он приказал убрать пернатых. Но и это его не удовлетворило. Нещадные лучи южного солнца так накаляли стёкла, что внутри дворца невозможно было дышать. Султан начал понимать, что зодчего из него не вышло. Это его ещё больше приводило в состояние бешенства.

 Последней каплей, которая переполнила его терпение и заставила покинуть Чараган, был мистический страх от увиденной однажды на крыше дворца птицы, показавшейся ему зловещим знамением. Перебравшись вновь в Долмабахче, он не оставил своих архитектурных опытов и бездумной траты огромных средств на их воплощение. В предместье столицы Бешикташ он приказал выстроить бельведеры Фламур в виде большой и малой башни. Недалеко от Чарагана были сооружены два дворца для султанши. Ещё один дворец с большим парком построен в Бейкосе. Для всех этих дворцов во Франции закупалась роскошная мебель.

 Непомерное расточительство Абдул-Азиса, покрывавшееся новыми поборами с подвластных территорий, сопровождалось усилением гнёта христианского населения. Это вызвало новую волну возмущения в народе и неминуемо привело к росту антитурецких выступлений.

 Нерешительные действия султана в подавлении непрекращающихся восстаний в балканских провинциях становились причиной крайнего недовольства религиозных фанатиков, младотурок и ближайшего окружения монарха. Этим ловко воспользовались Хусейн-Авни и Мидхад-паша, действовавшие по наущению английского посла, который стремился к смене политического курса Порты. И надо признать, ему это удалось. Никакого возмущения правоверных, озадаченных произошедшим, не встретил новый падишах, появившийся на следующий день после переворота в мечети Ай-София (бывший православный храм Святой Софии). В Османской империи строго соблюдался давний обычай селамлика: падишах каждую пятницу должен был посещать одну из мечетей столицы. Согласно предписаниям шариата, шейх-юль-ислам был наделён правом объявлять низложение султана, если он подряд три пятницы не исполнял селамлика. Обычно шейх-юль-ислам не вмешивался в государственные дела. Но в случае перемен в верховном руководстве страны он как блюститель неприкосновенности шариата возглашал фетвы, основанные на стихах Корана, считавшиеся безапелляционным приговором. По случаю низложения Абдул-Азиса фетва гласила: «Коран дозволяет низложение падишаха, если он не радеет о пользах империи, непроизводительно расточает народные суммы…»

 Организаторы переворота постарались заглушить появившееся недоумение в народе произошедшими переменами небывало шумными и продолжительными иллюминациями. Оба берега Босфора от Чёрного моря до Мраморного (а это более двадцати километров) в течение трёх дней непрерывно сияли фантастическими фейерверками. Город и воды пролива всю ночь заливали огни разноцветных звёзд, напоминая картину ожившей восточной сказки.

 У Абдул-Азиса, со слезами на глазах наблюдавшего из окна одного из флигелей Чарагана за ослепительным прославлением взошедшего на престол султана, ещё теплилась надежда на то, что ему будет сохранена жизнь, что его друзья – правители Франции и Англии потребуют восстановить его на престоле. Но, видимо, он забыл о зловещем знаке судьбы – чёрной птице на куполе этого дворца, забыл и о жестоких законах дворцовых переворотов.

 Как рассказали Игнатьеву доверенные люди, убийцы явились к свергнутому султану ночью. Он стал убегать от них из комнаты в комнату. Дворец огласили душераздирающие крики, вначале мужской, а затем и женский. Вдруг раздался звон разбитого окна, из которого молодой женский голос взывал о помощи. Но крики быстро прекратились.

 На следующее утро газеты вышли с сообщениями о том, что «Султан в припадке сумасшествия бросился из окна и разбился до смерти». А ещё через день газеты написали, что третья жена султана умерла от чахотки.

 Конечно, никто не поверил в самоубийство Абдул-Азиса. Знакомый грек через месяц поведал Николаю Павловичу некоторые подробности этой кровавой трагедии.

 Третья жена Абдул-Азиса была черкешенка. Вскоре после того, как она попала в гарем, её полюбила влиятельная валиде. Черкешенка получает звание третей жены падишаха. Пользуясь отношением к ней матери султана, она упросила её ходатайствовать за своего брата Гассана, который окончил военную школу в Константинополе. В школе он прослыл за непокорного ученика, со скверным и конфликтным характером. За ссоры и драки его часто наказывало начальство. Не смея противиться просьбе матери и желая сделать приятное наложнице, Абдул-Азис назначил Гассана адъютантом своего старшего сына Юсуф-Изеддина. После государственного переворота Хусейн-Авни предложил новому падишаху убрать подальше от Юсуф-Изеддина ненадёжного адъютанта. Гассан поступил в распоряжение сераскира. Он затаил обиду на Хусейна-Авни, ставшего его начальником. После смерти сестры Гассан уже не скрывал своей ненависти к сераскиру, угрожая отомстить за свергнутого султана и сестру. Об угрозах прослышал Хусейн-Авни. Вначале он приказал арестовать Гассана, а позже распорядился отправить его в отдалённый гарнизон Багдада. Несколько дней Гассан где-то скрывался. Неожиданно он появился в доме Мидхад-паши, где проходило экстренное заседание совета министров. Свита великого визиря его пропустила беспрепятственно, полагая, что он явился с каким-то экстренным сообщением. Обманув стоявшего у двери зала заседания ординарца сераскира, Гуссен вошёл в зал и запер за собой дверь. Увидев его, испуганный сераскир вскочил и попытался достать револьвер. Но со словами: «Изменник и убийца падишаха и моей сестры, умри от руки Гассана!» – черкес выстрелил в него. Сераскир рухнул, обливаясь кровью.

 – Что ты делаешь, несчастный?! – воскликнул Мидхад-паша, стараясь перекричать общую панику.

 – Не опасайся, старик! – бросил в ответ Гассан.

 А сам, заметив, что сераскир пополз к двери, подбежал к нему, перевернул на спину и ятаганом распорол ему живот. В этот момент его сзади схватил морской министр Ахмет-Кейсерли-паша. Но Гассан вырвался и в упор выстрелил в него, ранив адмирала в плечо. Следующим выстрелом он убил Рашид-пашу, министра иностранных дел. На выстрелы, взломав дверь, ворвалась охрана. В перестрелке он ранил ещё пять человек, пока один из охранников не пронзил его в спину кинжалом. Раненного его заперли в подвале. А утром повесили на дереве напротив дворца сераскира. О кровавой бойне несколько дней не решались доложить Мураду V. Когда, наконец, сообщили, то у него началась нервная дрожь и открылась рвота, которая периодически стала повторяться. Рассудок его помутился. Всем стало ясно, что новый падишах – это калиф на час. В августе того же года султаном был провозглашён Абдул-Гамид II.

 Игнатьев предвидел, что растущее напряжение в империи приведёт к катастрофе. Неоднократно он давал понять Абдул-Азису, что ему следовало бы удалить из своего окружения наиболее одиозных лиц. Но тот не предпринял никаких мер и стал заложником своей самоуверенности. Нельзя также исключать, что он находился в плену рекомендаций, которые содержались в предсмертном завещании Фуад-паши о том, что султану следует, во что бы то ни стало, держаться Франции и Великобритании как гарантии против усиления России в регионе.

 После свержения Абдул-Азиса Игнатьев сразу же почувствовал изменившееся к нему отношение администрации Порты. Под различным предлогом русского посла не принимал Мидхад-паша, который вскоре разделил участь многих османских царедворцев – его удушили. Не без его непосредственного участия в английской, а затем и в турецкой прессе была развязана кампания травли Игнатьева. Младотурки начали обвинять его в том, будто бы он является основным источником бед в Турции, защищая христиан и навязывая правительству реформы в их интересах. Они даже выступали с требованиями лишить его аккредитации. Этим дело не окончилось. В посольство стали подбрасывать подмётные письма с угрозами послу и членам его семьи.

 От некоего немца пришло письмо, предупреждающее Николая Павловича, что его повар-грек подкуплен, и намеревается отравить всю семью посла. «Я питаю к вам личную симпатию и считаю долгом предостеречь вас, генерал! Если вы пренебрегаете жизнью вашей, то пожалейте ваше семейство и малолетних детей…» Нельзя исключать, что не без подсказки Бисмарка или Андроши было написано это письмо. Повар, на которого возводилась клевета, был человеком испытанным и преданным Игнатьеву. Поэтому Николай Павлович проигнорировал предупреждение сердобольного немца.

 Чтобы продемонстрировать своим недругам, что его не запугать, Игнатьев каждый день, в неурочное время, отправлялся с Екатериной Леонидовной верхом на прогулку в лес. Вопреки угрозам, что там посольскую чету поджидают убийцы, он распорядился, чтобы их сопровождал только один кавас – грозный Христо Карагёзов в своём колоритном костюме. Не предпринимались какие-то особые меры предосторожности и по охране резиденции посла. Лишь четверо рослых черногорца у входа на территорию резиденции привлекали внимание проходивших мимо обывателей своим бравым видом и живописным национальным одеянием.

 Хотя энергичные действия Хусейн-паши, державшего войско в беспрекословном подчинении, сразу же после провозглашения нового султана обеспечили порядок в столице, европейские державы под предлогом защиты своих подданных ввели в Мраморное море военные корабли. В распоряжение Игнатьева была направлена эскадра под командованием уже известного читателям И.И.Бутакова. Но рядом с кораблями британского флота она выглядела убого. Это невольно вызывало у Николая Павловича тяжёлые раздумья о серьёзных проблемах в проведении военной реформы.

 Понимая, что Екатерина Леонидовна, замечавшая даже малейшие перемены в его настроении, остро переживает случившееся, и, не желая дальше подвергать испытанию её нервы, Николай Павлович убеждает жену в начале июня уехать вместе с детьми и матерью в Россию. Он заверил её, что примерно через месяц, когда обстановка в стране утихомирится, тоже прибудет в отпуск. Отправив семью, он ещё с большей активностью предаётся работе, стараясь через уже отработанные каналы обеспечить в европейских и турецких газетах публикации, благоприятные для России и балканских христиан. Николай Павлович изменил бы своим правилам, если бы прекратил энергичные действия по защите болгар от безумств фанатичных изуверов. Он направлял донесения российских консулов о зверствах, чинимых в Болгарии, турецкому правительству и послам европейских держав. Но сэр Генри Эллиот по-прежнему делал вид, что у него будто бы нет сведений о чудовищных бесчинствах против славян.

 В своих телеграммах в Петербург Игнатьев предлагает не терять время, и, несмотря на поддерживаемые Лондоном дворцовые перевороты, добиваться окончательного решения Восточного вопроса, которое отвечало бы интересам России. По его мнению, можно было бы провести на Кавказе военную демонстрацию, если Турция отважится на войну с Сербией. В первый момент, когда Гирс ознакомился с этими предложениями, они показались ему приемлемыми. Но поразмыслив, он не без основания остерёгся возможных осложнений с Германией, если такие действия Россия предпримет без предварительных консультаций с Берлином.

Вернуться к огравлению книги

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев