Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России

2018 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Анатолий ЩЕЛКУНОВ

Дипломат России

Историческое повествование

Часть третья

Вторая Отечественная

 История человечества не знала войн, подобных русско-турецкой войне 1877-1878 годов. Впервые русский народ сражался не за своё отечество, а за свободу поднявшихся на борьбу с ненавистным угнетателем народов Балканского полуострова. В течение двух лет дипломатия России настойчиво стремилась к тому, чтобы коллективной волей великих европейских держав принудить Турцию улучшить положение юго-восточных славян. Но западные страны, и прежде всего Англия, верные принципам своей двуличной политики, тайно поощряли Порту к неприятию мирных требований, сформулированных Константинопольской конференцией и Лондонским протоколом.

 Активная политика России на международной арене сопровождалась невиданным ранее по своим масштабам движением солидарности с братьями-славянами внутри страны. Почти во всех крупных городах были созданы славянские благотворительные комитеты, собиравшие средства в помощь боровшимся за свободу народам. Известны случаи, когда даже каторжники с рудников в Забайкалье собирали гроши и просили своих охранников отправить собранные суммы болгарам.

 Огромную роль в просвещении народа сыграла русская православная церковь, служители которой в своих проповедях разъясняли историческую и духовную близость русских и юго-восточных славян. Самые авторитетные русские писатели и деятели культуры посвятили яркие и страстные произведения теме борьбы балканских народов. Сквозная мысль в них – особая освободительная миссия России. Этот всенародный подъём и оказал влияние на царское правительство, принявшее решение объявить войну Турции. Тысячи добровольцев от рядового до генерала шли освобождать своих братьев по вере, движимые христианским сознанием самопожертвования: «не пожалеем живота своего за други своя». В этих добродетелях русского человека увидел австрийский поэт Райнер Мария Рильке то, что заставило его написать: «Все страны граничат друг с другом, а Россия – с Богом».

 Манифест, подписанный Александром II, возглашал: «Всем нашим любезным верноподданным известно, то живое участие, которое мы всегда принимали в судьбах угнетённого христианского населения Турции. Желание улучшить и обеспечить положение его разделял с нами и весь русский народ, ныне выражающий готовность свою на новые жертвы, для облегчения участи христиан Балканского полуострова… Усилия наши не привели к желаемой цели. Порта не вняла единодушному желанию христианской Европы. Исчерпав до конца миролюбие наше, мы вынуждены приступить к действиям более решительным… Турция отказом своим поставляет нас в необходимость обратиться к силе оружия».

 Не приобретение новых территорий, не грабежи и мародёрство, не захват проливов, в чем обвиняла Россию европейская, и как всегда английская, пресса (подобные обвинения слышатся и поныне), а «облегчение участи христиан» являлось главной целью этой войны. Отсюда массовое проявление русскими воинами в жестоких боях с недругом высочайшего человеколюбия, свойственного подлинно православному сознанию, и небывалого самоотречения, которым отцы и деды участников событий удивили мир во время войны с Наполеоном.

 Александру Второму нелегко далось решение о начале войны. После долгих колебаний император 7 апреля отбывает в Кишинёв. Николай Павлович был причислен к его свите. В Жмеринке царь провёл смотр войск. После парада Александр II выступил на собрании офицеров с речью, в которой заявил: «Тяжело мне отправлять вас на войну. Я пытался всеми средствами, которыми располагаю, избежать её. Тяжело мне было решиться на то, чтобы вы проливали свою кровь. Но задета честь России, и я верю, что все вы до последней капли крови и последнего человека сумеете защитить эту честь. Да будет Господь с вами!»

 11 апреля по поручению Петербурга управляющий посольством в Константинополе вручил турецкому правительству ноту, в которой сообщалось, что вследствие отказа Турции подчиниться требованиям великих сил у него имеется указание в связи с разрывом дипломатических отношений с Высокой Портой покинуть страну вместе со всем персоналом посольства и консульств, аккредитованным в Турецкой империи. На следующий день в Петербурге Горчаков пригласил управляющего турецким посольством и сообщил ему о разрыве дипломатических отношений, предложив покинуть пределы России.

 12 апреля Игнатьев присутствовал на историческом событии в Кишинёве, где состоялось оглашение высочайшего манифеста. Проснувшись ранним пасмурным утром, он почувствовал особое напряжение нервов в ожидании важного события, которое должно изменить жизнь всей страны и его собственную. Вместе с царём и его свитой он горячо молился в соборе о том, чтобы Спаситель даровал скорейшую победу идущим на смерть ради правого дела. Выйдя из храма, Николай Павлович удивился быстрой перемене погоды – светило яркое солнце. Он принял это за добрый знак в предстоящей судьбоносной военной кампании.

 На скаковом поле за городом император провёл смотр войск. Перед напутственным молебном государь подошёл к аналою и вручил епископу Кишинёвскому и Хотинскому Павлу манифест. Раздалась команда: «На молитву шапки долой!» Епископ, обращаясь к войскам, громко и отчётливо огласил манифест. Увидев, что во время чтения у императора текут слёзы, Николай Павлович тоже прослезился.

 После оглашения манифеста войска двинулись из Кишинёва к границе с Румынией, с которой был заключён договор, позволяющий русской армии передвигаться по её территории, пользоваться железными дорогами, почтовой и телеграфной связью. Россия выделила Бухаресту крупный заем в два миллиона золотых рублей и поставила оружие, лошадей и военное имущество.

 Вместе с русскими частями на войну направились и болгарские дружины ополчнцев, снаряжённых и вооружённых на средства славянских благотворительных комитетов.

 О начале войны Александр II направил личное письмо германскому императору Вильгельму I. В ответ он получил заверения в неколебимых чувствах и пожелания успеха. Бисмарк пригласил российского посла Убрила и заявил:

 – Со стороны Германии было бы преступлением действовать во вред русским интересам. «Поверьте в нашу полную лояльность», – сказал он. – «Германия не может действовать по-иному». Мы отозвали нашего посла барона Вертера из Константинополя, направив в турецкую столицу барона Ройса.

 Только Англия не скрывала своего раздражения Россией. Лондонский кабинет оспаривал приведённый в циркуляре Горчакова мотив, заставивший Петербург объявить войну. Для Александра Михайловича это не было неожиданностью. Ему было понятно закулисье английской политики и причины её антироссийской направленности. Он в течение длительного периода прилагал все усилия, чтобы предотвратить раскол в европейском общественном мнении в связи со зверствами в Турции в отношении христианского населения и добиться адекватной консолидированной реакции на них цивилизованных стран.

 Стратегический план ведения войны был разработан осенью 1876 года Николаем Николаевичем Обручевым. За месяц до принятия манифеста в него внесли исправления после совещания с участием императора, военного министра, главнокомандующего великого князя Николая Николаевича (старшего) и его начальника штаба Артура Адамовича Непокойчицкого. В плане были учтены высказанные ранее предложения Игнатьева о том, чтобы военные действия велись на двух театрах. Главнокомандующим армии на Кавказе был назначен великий князь Михаил Николаевич. Фактически военными действиями руководил замечательный полководец генерал Михаил Тариэлович Лорис-Меликов.

 Через неделю после объявления манифеста стремительным маневром русские войска овладели важной турецкой крепостью в Закавказье Баязет. О драматических событиях, связанных с её обороной русским гарнизоном, рассказывается в замечательном романе В.С.Пикуля. В начале мая корпус под командованием Лорис-Меликова взял крепость Ардаган. В это время русские войска на западном фронте вступали на территорию Румынии. Жаркие бои на Кавказе сковали значительные турецкие силы, не позволив перебросить их на западный фронт, когда армия Порты терпела поражение. Но, к сожалению, командованию Кавказской армии не удалось развить энергичного весеннего наступления вглубь страны. Как только командование войсками взял на себя великий князь Михаил Николаевич, то дела на фронте приобрели неблагоприятный оборот. Тем не менее, при подведении итогов войны на Берлинском конгрессе завоевания русской армии на восточном фронте удалось обратить в пользу Болгарии.

 Получив первые сведения о победах русских и взятии крепостей Баязет и Ардаган, Дизраэли забил тревогу. Он поручает министру Дерби вызвать посла Шувалова и вручить ему ноту с требованием получить от России твёрдые заверения о том, что военные действия русских не будут нацелены на проливы, Суэцкий канал, Египет и Персидский залив. Тональность разговора графа Дерби была столь решительной, что Пётр Шувалов поспешил в Петербург.

 Он рассказал светлейшему князю, что в Лондоне началась чуть ли не паника. Все газеты трубят о русской агрессии, и необходимости защищать от них заморские территории Великобритании. Единственно, чем Россия может успокоить Лондон, убеждал он, являются срочные гарантии в том, что русские войска не пойдут за Балканы.

 После согласования российской позиции с Александром II, находящимся в Плоешти, Горчаков в телеграмме Шувалову, направленной 18 мая, поручает ему довести до сведения английского министра, что: «Императорский кабинет не хочет ни блокировать навигацию по Суэцкому каналу, ни прерывать её, ни угрожать ей. Он его рассматривает как международное учреждение, связанное с мировой торговлей, которое должно остаться вне всяких посягательств… Он не включает Египет в район своих военных операций. Что касается Константинополя, то, не имея возможности предрешить заранее развитие и исход войны, императорский кабинет всё же повторяет, что захват этой столицы не входит в планы е. в-ва императора… Что касается проливов, то хотя оба берега принадлежат одному суверену, они являются единственным выходом двух обширных морей, где скрещиваются интересы всего мира. Для сохранения мира и всеобщего спокойствия важно, чтобы этот вопрос был урегулирован с общего согласия на справедливых и действенно гарантированных началах… Императорский кабинет заявляет, что он не будет развёртывать войну больше, чем этого требует ясно и открыто провозглашённая цель, ради которой е. в-во император был вынужден взять в руки оружие. Он может учитывать британские интересы, изложенные лордом Дерби, до тех пор, пока Англия будет сохранять нейтралитет. Он имеет право ожидать, что со своей стороны английское правительство тоже примет во внимание особые интересы России, удовлетворение которых зависит от этой войны, и из-за которых Россия идет на такие большие жертвы. Эти интересы состоят в абсолютной необходимости положить конец несчастному положению христиан, находящихся под властью турок, и постоянным кризисам, которые из этого вытекают… Этот жизненно важный для России вопрос не противоречит ни одному из интересов Европы, которая со своей стороны страдает от шаткого положения на Востоке».

 Из Кишинёва Игнатьев возвратился в Круподеринцы. 8 мая министр императорского Двора и уделов граф Александр Владимирович Адлерберг телеграфировал князю Дондукову Корсакову – киевскому губернатору, передать генералу Игнатьеву, что он причислен к свите царя и ему надлежит явиться в Плоешти, где находилась Императорская Главная квартира. Николая Павловичу предстояло заниматься связями с иностранными делегациями, корреспондентами и вести переговоры с турками по окончании войны.

 Понимая, что предстоит трудная походная жизнь, Николай Павлович распоряжается приготовить фургон, запряжённый четырьмя лошадьми, пару лошадей снарядить под седло, загрузить необходимые вещи, берёт с собой верного Дмитрия Скачкова, кучера Ивана и ординарца Христо Карагёзова и отправляется в путь. До Киева его провожала Екатерина Леонидовна с детьми и матерью. Здесь они провели вместе несколько незабываемых дней. Затем экипаж погрузили в товарный вагон, сопровождающих – в почтовый, Николаю Павловичу был предоставлен отдельный вагон, и он, простившись с родными, отправился поездом далее до Унген на границе с Румынией.

 Сидя один в купе вагона, Николай Павлович размышлял о судьбах родины, о предстоящих схватках русской армии с турками. Он был уверен, если командование решительно двинет войска, то турки не успеют опомниться, как передовые части русских дойдут до Адрианополя, и Порта вынуждена будет запросить мира.

 В Жмеринке он узнал, что в том же поезде едут генерал Чертков и генерал-адъютант князь Голицын. Игнатьев предложил им перейти в его отделение. Они были очень довольны и не покидали его до самого Плоешти. На всём пути Николаю Павловичу оказывали подчёркнутое внимание и предупредительность. В Унгенах его встречал молдавский князь Мурузи. Он усадил «дорогого гостя» в экипаж, запряжённый по-молдавски четырьмя лошадьми цугом, с разряженным в пёстрые одежды кучером, управлявшим четвёркой бичом, и они помчались во весь дух по горной дороге в имение князя. В доме с великолепным видом на Прут и красивым садом их ждала княгиня. Игнатьева угостили вкусным завтраком с великолепным розовым вином и доставили также стремительно к отходу поезда.

 В Унгенах Николай Павлович впервые ощутил сомнения в успешном проведении военной компании. Вокруг этого небольшого поселения были навалены горы муки, сухарей, сена, фуража для животных; и всё это было неприкрыто на случай дождей. Для него, как человека, имеющего за плечами Академию генерального штаба, было ясно: такая бесхозяйственность свидетельствовала о бестолковости интендантской службы, которая неминуемо обернётся серьёзными потерями для армии.

 24 мая он пишет Екатерине Леонидовне: «Телеграмма моя, отправленная тотчас по прибытии на отведённую мне квартиру в Плоешти, известила вас, бесценная жинка, милейший друг мой Катя и добрейшая матушка, что я доехал цел и невредим до места назначения в Главной квартире Действующей армии…

 До Жмеринки я ехал один в вагоне и мечтал. Между прочим, нашёл я на столе моего отделения, когда жинка уже давно исчезла из глаз, и я стал осматриваться, букет (уже завялый) незабудок, сорванный на пути и забытый тобой, милейший друг мой. Я выбрал те цветочки, которые уцелели, и высушил их между листами бумаги… (и далее на французском: Это последний предмет, который ты, моя милая, держала в руках, и который занимал твоё внимание) …»

 Он написал эти строчки и закрыл глаза. В его воображении отчётливо возник образ любимой, которая провожала его в дальний и опасный путь. Несмотря на то, что она усилием воли сдерживала себя, чтобы не расплакаться, он заметил по её дрожавшим векам, чего это ей стоило. Ему захотелось хоть на миг вновь оказаться рядом с ней и сказать те сокровенные слова, которые пришли ему на ум уже в поезде, уносившем его на запад. Справившись с охватившей его тоской по любимой и дорогим сердцу детям, он решил писать им каждый раз, когда у него возникнет свободная минута.

 Письма Игнатьева жене и её письма мужу – это не только бесценные свидетельства исторических событий переломного момента в судьбах нашей страны и народов Балканского полуострова. Это своего рода поэма о любви двух неординарных личностей той эпохи. Они воссоздают удивительную атмосферу взаимоотношений глубоко любящих и заботящихся друг о друге людей, исполненных искренних и сокровенных чувств, которые без всякого преувеличения можно назвать гармоничными. Такие красивые отношения в семье не так часто встречаются в жизни. Только люди высоких духовных качеств способны на подобный нравственный подвиг. Во взаимных чувствах проявилось истинное православное сознание и мироощущение четы Игнатьевых. В этой гармонии каждый из них черпал силы, позволяющие им преодолевать трудности жизни, недуги здоровья и невзгоды, встречающиеся на пути. Эта гармония служила благодатной почвой для воспитания детей, в которых воплотились их лучшие душевные качества.

 Оказавшись в Плоешти и хлопоча о перевозке вещей в отведённую ему квартиру, Игнатьев неожиданно увидел перед собой главнокомандующего, проверявшего прибытие донских казаков. Великий князь обрадовался ему и пригласил к себе в коляску.

 – Ваше высочество, я прямо с дороги, в дорожном платье и выпачкан – стал отказываться Игнатьев.

 – Николай Павлович, мы с вами прибыли на войну. Поэтому a la guerre comme a la guerre (на войне как на войне).

 И он настоял, чтобы Игнатьев сел рядом с ним в экипаж.

 – А что за ординарец сопровождал вас в таком дивном одеянии?

 – Он болгарин, его зовут Христо. Служил у меня в посольстве. Очень просил, чтобы я его взял с собой. Хочет участвовать в освобождении своей страны.

 – Хорооош! Хорооош! А какие великолепные усы у него! И такой грозный вид!

 По пути великий князь посетовал о сложившемся политическом положении, весьма неблагоприятном для России. Доехав до своей квартиры, он стал приглашать Николая Павловича к себе на завтрак, но на этот раз Игнатьев под тем же предлогом сумел уклониться. Едва успел Николай Павлович у себя на квартире помыться и побриться, как к нему явились дипломаты из посольства в Константинополе: Нелидов, Базили, Мурузи (сын молдавского князя), Евангели, Хитрово и Полуботко, прозевавшие его приезд на вокзал.

 Эти и некоторые другие сотрудники посольства находились в распоряжении князя Владимира Александровича Черкасского, заведующего гражданскими делами при главнокомандующем. Они помогали в контактах с болгарским населением, а позднее участвовали в создании временного русского гражданского управления на освобождённой болгарской территории.

 О роли князя В.А.Черкасского в становлении Болгарского государства следует сказать особо. Он был профессиональным юристом. Участвовал в подготовке реформы по отмене крепостного права и крестьянской реформы в Польше в 1864 году. С 1869 по 1871 годы был городским головой в Москве. Своё понимание основных принципов гражданского управления в Болгарии он выразил в поданной императору записке. В ней он подчеркнул, что Россия принимает на себя обязательства организовать страну и покинуть её только тогда, когда в ней будет установлен достаточный порядок. Россия заинтересована в том, чтобы это было сделано в возможно короткие сроки, а местная администрация как можно быстрее приобрела самостоятельность. Для этого в практической работе князь стремился привлекать болгарских граждан. Он обратился в Петербургский славянский комитет, МИД, военное министерство и министерство просвещения с просьбой предоставить сведения о болгарах, завершивших в России образование, для привлечения их к работе в гражданской администрации. Подобные сведения были собраны и о болгарах, живших в Румынии. В целях изучения условий жизни в стране были собраны обширные исторические, этнографические и статистические сведения, вошедшие в пять сборников под общим заглавием «Материалы для изучения Болгарии». В.А. Черкасский стремился сохранить и развить удачные формы и методы болгарского самоуправления и турецкого администрирования, сочетая их с успешной современной российской и европейской практикой. По мере освобождения Болгарии там начинает действовать гражданское управление. Сохраняются прежние административные единицы, получившие новые названия: губернии, округи, околии. Не изменились лишь общины. Вся гражданская и полицейская власть подчинялась губернатору. В округах и больших городах создавались советы, а в небольших селениях – общинные советы. Были установлены судебная, финансовая и налоговая системы, организуется медицинское обслуживание населения, создаются органы образования. О гражданском подвиге князя Черкасского Иван Аксаков писал: «Предстояло ввести гражданское управление в стране, которая политически не существовала, которая даже не имела признанных географических очертаний, которая до того была только этнографическим понятием… Весь высший управленческий слой – турецкий, упразднялся или уничтожался, рушился весь административный порядок и нужно было всё создавать заново... Князь Черкасский, чтобы ни говорили, решил с выдающимся искусством эту на первый взгляд неразрешимую задачу. Не в силах одному человеку было нести эту тяжесть, такую ношу труда и борьбы».

 Достойным продолжателем дела Черкасского был князь Александр Михайлович Дондуков-Корсаков. Хотя с молодых лет он посвятил себя военной службе, но фундаментальное юридическое образование, полученное им в Петербургском университете, позволило ему успешно справляться с обязанностями «императорского российского комиссара и командующего русскими войсками в Болгарии» после её освобождения. За короткое время благодаря его усилиям в молодом государстве стали функционировать суды, полиция, армия и представительные органы. Учредительным собранием в Тырнове утверждена самая демократическая на тот период конституция. Были ликвидированы все формы феодальной зависимости.

 Дипломаты организовали небольшой завтрак изрядно проголодавшемуся шефу, который из-за постоянного общения в дороге и на коротких остановках на румынской территории, где его сразу же местные власти занимали разговорами о политике, он в течение суток ничего не ел. На обед Игнатьева пригласил главнокомандующий. За столом были великий князь Владимир Александрович, три герцога Лейхтенбергские и офицеры свиты. Всего не менее ста человек.

 На патриотической волне в армию отправились четыре сына царя. Наследнику Александру Александровичу было доверено командование Рущукским отрядом. Сергей и Владимир были в ставке главнокомандующего, а Алексей воевал в Дунайской флотилии. Племянники Александра II – Николай Николаевич (младший), герцоги Лейхтенбергские (один из них погиб в бою), герцоги Ольденбургские и князь Александр Баттенбергский также находились в действующей армии.

 Обед проходил весело и непринуждённо. Играл приличный цыганский оркестр. Всем понравился солист-баритон, исполнявший известные арии на французском языке и весьма мелодичные румынские песни. Вечером главнокомандующий поехал на встречу с государем в Браилов.

 За долгие годы военной и дипломатической службы Николай Павлович хорошо усвоил законы единоначалия, их особое значение в военном деле. Поэтому он сразу понял, что одновременное существование Главной квартиры (ставки) главнокомандующего и Императорской Главной квартиры осложняют военные действия, мешают оперативности принятия решений и сковывают инициативу командующих частями. Хотя Александр II заявил, что он не вмешивается в ход военных действий, а находится вместе с армией только как «брат милосердия, желая разделить её труды и лишения, печали и радости», тем не менее, и великий князь Николай Николаевич, и штабные генералы и командиры частей постоянно оглядывались на «вторую ставку».

 Помимо этого, немалые военные силы необходимо было отвлекать для обеспечения безопасности императора и его огромной свиты. Находившиеся в ней отпрыски великосветской аристократии были зачислены в свиту царя только для получения новых чинов и наград. Они ничего не понимали в военном деле, но судили обо всём с неизменным высокомерным апломбом и своими постоянными сплетнями только раздражали боевых офицеров, не щадивших своих жизней на полях сражений.

 «Много мне нужно терпения и самоотвержения», – писал Игнатьев жене и родителям, наблюдая за поведением царского окружения. В одном из писем он не сдержался, написал: «Великий князь и свита ездят беспрестанно в Бухарест для развлечения». А в Плоешти – «городке неважном, скучном, его улицы отвратительно пыльны или грязны, смотря по погоде, …молодёжь, а равно канцлер и Жомини заходят по вечерам в кофейню «Молдавия», где играют и поют цыгане (моей ноги там, конечно, не было и не будет)».

 В дневнике Игнатьева имеется такая запись: «Из дипломата я превратился в военного, причисленного к свите Императора, – без всякого влияния и значения. Одно время я пожелал, чтобы мне дали под командование корпус или отряд. Но мне ответили, что это неудобно, потому что 22 года я не был в строю и что царь меня держит в распоряжении для будущих переговоров о мире с Турцией».

 Прибывшего в Плоешти императора встречали шумно и с большой помпой. Когда государь и наследник увидели в толпе встречающих Игнатьева, они удостоили его своим вниманием и рукопожатием. Государь поинтересовался у него здоровьем Екатерины Леонидовны и детей. Возвращаясь с вокзала после торжественной встречи, Николай Павлович зажмурил глаза, чтобы они не разболелись от пыли, поднятой бесчисленными копытами лошадей и солдатскими сапогами.

 На следующий день его вызвал к себе Александр II. Он принял своего крестника милостиво, подробно рассказал о том, что происходило в Петербурге в его отсутствие. В голосе государя Николай Павлович уловил холодок недовольства тем, что Шувалов уверял, будто бы Солсбери отпирался от всего, сказанного им на конференции, и от заверений, данных Игнатьеву. Император в заключение беседы сказал, что завтра он отправится в Бухарест с ответным визитом к князю Каролю, навестившему его сегодня, и пригласил Николая Павловича с собой в эту поездку. Игнатьева включили в свиту царя потому, что его лично пригласил румынский князь.

 В Бухаресте императора и его свиту ждала торжественная встреча. На улице собралось несколько тысяч народу. Дамы бросали цветы и кричали здравицы. Карета царя была засыпана цветами. Игнатьев ехал вместе с Д.А.Милютиным, светлейший князь Горчаков со своим румынским коллегой Брэтиану. Семейство князя Кароля встречало высокого гостя у дворца. Гостей пригласили на обед, который проходил весело и сопровождался национальной музыкой струнного оркестра. Лишь к вечеру они вернулись в Плоешти.

 Пока шло приготовление к форсированию разлившегося Дуная, турки не теряли времени. Они укрепляли свой берег дополнительными фортификационными сооружениями. Англия поставляла Порте новейшее вооружение. Английские офицеры участвовали в подготовке турецких военных. Игнатьев писал, что «между турками заметили на многих пунктах англичан-офицеров в красных мундирах и куртках и что противникам нашим дали всё нужное время, чтобы вполне приготовиться и построить множество укреплений. Замечательно, что им становятся известны, по-видимому, все распоряжения военные прежде, нежели самим войскам. Так, например, они уже теперь стягивают войска и строят укрепления на пунктах, избранных для переправы, тогда как войска наши теперь только начинают двигаться по этим направлениям».

 С нескрываемым огорчением писал Игнатьев в дневнике о беспечности русского командования в ходе подготовки к военным действиям: «Пока Главная квартира находилась в Кишинёве с ноября по май и несколько недель в Плоешти, она не дала себе труда позаботиться и изучить собранные мною данные о турецком вооружении в последние месяцы 1876 года. Я сообщал, какие заказы были сделаны о патронах в Америку, снарядов в Магдебург летом 1977 года. Если бы война была объявлена раньше (на чём он настаивал в разговоре с Горчаковым), избежали бы сосредоточения турецких войск из Сирии, Багдада и Египта».

 Лондон продолжал дипломатическое давление через посла Шувалова на российскую сторону с целью не допустить создание единой Болгарии. 29 мая Игнатьев поднял вопрос перед главнокомандующим о том, что графу Шувалову дана секретная инструкция, которая может иметь негативные последствия для предстоящей военной кампании. Великий князь посоветовался с военным министром по этому поводу. По подсказке Милютина главнокомандующий попросил императора провести совещание, которое состоялось на следующий день. В разгоревшейся дискуссии Игнатьев убедительно доказывает, что нельзя, начиная военные действия, заранее ограничивать интересы свой страны требованиями Англии. Его поддерживают военный министр и князь Черкасский. Ту же точку зрения высказывает начальник штаба Непокойчицкий. С ними соглашается и главнокомандующий.

 «Бедный наш канцлер, – записал в своём дневнике военный министр, – разыграл роль зайца, травимого несколькими борзыми, особенно по вопросу о будущей участи Болгарии. Уже при совещаниях в Царском Селе и Петербурге в присутствии графа Шувалова я не раз настойчиво объяснял невозможность разделения Болгарии на Придунайскую и Забалканскую, и постановки в случае мира совершенно различных условий для той и другой части… Между тем в окончательной редакции оказалось резкое различие в предполагаемых условиях относительно двух половин одной и той же страны. Против этого преимущества восстали сегодня князь Черкасский и Игнатьев. Дело было так ясно, что наш престарелый канцлер вынужден был сделать уступку и тут же проектировал телеграмму графу Шувалову об изменении означенного пункта инструкции».

 Игнатьев по этому поводу в своём письме от 30 мая написал: «Шувалов, желая уверить петербургскую публику, что он всемогущ и разрешит Восточный вопрос, и преклоняясь перед Европою, в особенности Англией, тогда как в грош русские интересы не ставит, убедил (через Жомини) канцлера согласиться на заключение мира «после первой или второй победы на основании разделения Болгарии на две области – одну, севернее Балкан, которой дадут автономию, а другую (самую важную, богатую и торговую) оставят в турецких руках с некоторыми лишь гарантиями. Англичане норовят лишить государя и Россию всех результатов войны, а Шувалов вторит им. Жомини и старик поддакивают и восхищаются талантом легкомысленного и недобросовестного посла!

 Собран был сегодня у государя комитет (в котором и я принимал участие), изменивший эти переговоры и доказавший необходимость освободить всю Болгарию, не давая дробить её на южную и северную…».

 В тот же день канцлер направил телеграфом депешу послу в Лондон о том, что Россия не может согласиться на разделение Болгарии: «она должна быть единой и автономной».

 Раздражённый итогом дискуссии на совещании у императора Горчаков заявил, что не хотел бы более вмешиваться во внешнеполитические дела Главной квартиры. Они были поручены Игнатьеву и заведующему дипломатической частью при главнокомандующем Нелидову.

 Мнения Д.А.Милютина и Н.П.Игнатьева, выраженные сразу после военного совета под руководством императора у одного в его дневнике, у другого в письмах, дают богатый материал для понимания определённых нюансов той международной обстановки, которая существовала на начальном этапе войны. В них чётко указываются и цели, которые преследовали Россия, с одной стороны, и Великобритания, с другой. В то же время они воссоздают сложную специфику интересов каждой из группировок в царском окружении, знание которой позволяет сегодня лучше разобраться в тайнах закулисья Берлинского конгресса. На нём, к сожалению, оправдались опасения Игнатьева, которые с полным правом можно назвать пророческими.

 В одном из писем он дал исчерпывающую характеристику дипломатических способностей российского посла в Лондоне: «Шувалову были довольно строгие замечания (ему всё равно, что с гуся вода) насчёт его поведения в Англия, забвения русских и преклонения перед английскими интересами… У него в политике никакой программы нет, то есть другими словами, что он не усвоился с отечественными интересами и продаст их первому иностранцу если не за копейку, то за красное слово! … Англичане и враги славянства желали давно достигнуть сего, но им не удалось, пока я был в Константинополе. Теперь они едва не успели достигнуть цели руками Шувалова».

 Противоречия Игнатьева с канцлером и их взаимная неприязнь достигли своего апогея. Однажды Николай Павлович не удержался и отпустил ехидное замечание в письме: «Главная забота князя Горчакова – это быть при государе. 13-го – день, когда минет ему 60 лет службы, и что-нибудь выклянчить для себя. Чего ему, кажется, нужно ещё? Экономиями и биржевыми спекуляциями он нажил, как меня уверял Гамбургер (Андрей Фёдорович Гамбургер – управляющий департамента личного состава и хозяйственных дел министерства иностранных дел России), два миллиона серебром! А небось стащит у меня даже курьерскую дачу (не говоря уже о подъёме, заплаченном всем чиновникам моим, и о котором и помину нет для меня), на проезды из Константинополя через Бриндизи в Петербург, что следовало бы по закону, но чего, конечно, просить не буду».

 Николай Павлович впервые расстался на столь длительное время с любимыми женой и детьми. Когда человек покидает обжитое место или обожаемое семейство, то он ещё долго мысленно возвращается к ним. Начинает вспоминать отдельные эпизоды и сцены, порой самые незначительные, но которые почему-то долго сохраняет память. Как только у него выдавалась свободная минута, он в мечтах переносился в Круподеринцы, живо представляя себе дорогие лица, их голоса, шутки и улыбки. «Переношусь часто мысленно и днём, и ночью… Обнимаю вас мысленно. Заочно соединимся в молитве благодарной 2 июня» (день свадьбы).

 Для него было нераздельным служение отечеству и дорогим родителям, и семье. Уезжая из дома, он заметил недомогание Екатерины Леонидовны. Поэтому каждое его письмо выдаёт его беспокойство о здоровье «милейшего и бесценного друга Кати», пока она его не уверила, что со здоровьем у неё всё в порядке. Обычно свои послания он завершает словами: «Целую ручки твои и матушки… Уповаю, что она будет зорко смотреть за здоровьем всех, а в особенности за твоим. Детей и тебя благословляю… Да благословит и охранит вас Господь, не забывайте многолюбящего мужа своего и друга Николая» …

 Многое в характере Игнатьева раскрывают его слова: «Тягостно мне отсутствие моего Евангелия, забытого где-то Дмитрием и всегда прежде мне сопутствующего. До сорока лет прожил я, читая ежедневно главу Евангелия, а теперь как-то совестно начинать день без чтения слова Божия».

 Часто он просит жену написать о том, что делают детки, матушка, как учатся Леля, Мика и Катя. «Надеюсь, что они вас утешают своим прилежанием и поведением». Его продолжали заботить домашние дела: «Устраивай Круподеринцы, чтобы сделать пребывание для всех приятным (нам с тобою вдвоём везде хорошо будет), а в Немиринцах советую сделать небольшой ремонт без излишка. Устроили ли колесо каретное? Меня беспокоит, ибо нужно будет Екатерине Матвеевне (сестре его тёщи) и матушке. Нашли ли втулку?» …

 Весьма красноречиво характеризует Екатерину Леонидовну и отношение к ней окружающих такой фрагмент письма Игнатьева: «Многие поручают тебе кланяться, даже канцлер. Не скрою от тебя, что многие, зная твою прыть, полагают, что, если кампания наша продлится, ты прикатишь в Румынию под видом Красного Креста. Румыны наперерыв предлагают помещение тебе в Бухаресте».

 Он не забывал посылать весточку жене заболевшего воспалением горла Дмитрия Скачкова: «Елене нечего беспокоиться о муже, я его лечу и за ним ухаживаю».

 Порта, готовясь к войне с Россией на Балканах, пыталась скорее завершить разгром черногорцев. Под командованием Сулеймана-паши турки начала наступление со стороны Северной Албании. Им удалось прорваться к городу Никшичу, осаждённому черногорцами, и двинуться на соединение с двумя армиями, которые наступали с юга и востока. Численность турецких войск почти в три раза превосходила черногорские. Наиболее ожесточённые сражения проходили со 2 по 11 июня. Заняв долину реки Зеты, турки подступили к столице княжества Цетинье. В середине июня черногорцы сумели нанести поражение противнику в долине реки Морачи. Это совпало с успешной переправой русской армии через Дунай. Порта направила армию Сулеймана-паши из Албании в Болгарию, чтобы бросить её против русских. Кроме того, турки планировали к началу военных действий русскими на болгарской территории перебросить свои войска из Албании и ударить в правый фланг русской армии. Это и спасло Черногорию от окончательного разгрома.

 Черногорцы воспользовались ослаблением турецких войск и перешли в наступление, позволившее им освободить города Никшич, Бар и Ульцин. «Сердце отлегло, когда узнал я, что храбрые наши черногорцы, бывшие на краю гибели, выбились от бесчисленных врагов в ту самую минуту, когда всё казалось погибшим, – признаётся жене Игнатьев. – Турки разорили плодоносную долину Зеты и землю Вассоевичей, нанесли значительную убыль черногорцам и герцеговинцам, но сами потеряли много войска, и Сулейман должен был, наконец, перейти в Албанию… Переход наш через Дунай отвлечёт силы турецкие, которые будут спешить на защиту Адрианополя и Константинополя. Мы спасли Черногорию, доблестную союзницу нашу. А турки уже назначили губернатора в Цетинье, и австрийцы уверены были, что им суждено будет спасать Черногорию, придавив её предварительно руками мусульман. Если бы это удалось Андраши, наше влияние было бы окончательно загублено, и Австро-Венгрия обладала бы нравственно сербским племенем».

 Возникшая ситуация обеспокоила руководство Сербии. 8 июня Игнатьев проводит встречу с прибывшими в Плоешти князем Миланом и его премьер-министром Йованом Ристичем. Из продолжительной беседы с ними ему становится понятным, что Милан вновь оказался в трудной ситуации. Он понимал, что если будет сидеть, сложа руки, и не выступит против турок, то его сместят и посадят князя Карагеоргиевича, а значение Сербии среди христиан Балканского полуострова будет сведено к нулю. Денег для оснащения армии и начала военных действий у него не было ни гроша. Понимая, что сербская армия ещё не залечила раны от поражения, а её выступление против турок может вызвать протест Австро-Венгрии, Игнатьев заявил:

 – Ваше превосходительство, наиболее приемлемым вариантом мне представляется ваше выступление летом, когда русские войска перейдут Дунай.

 – А почему летом?

 – Захватом Софии и Ниша вы смогли бы сковать левый фланг армии турок и тем самым облегчить нам их разгром.

 Князь расстегнул ворот мундира (он с Ристичем только что был у Александра II, который их и направил к Игнатьеву), видимо, неожиданное предложение вызвало у него внутренний дискомфорт и озадачило его. Николай Павлович тоже расстегнул верхнюю пуговицу своего кителя. Этот жест показывал гостю солидарность с ним, чтобы он почувствовал себя свободнее. Ристич сидел безмолвно, вытирая платком время от времени пот с крутого лба.

 – Невыносимая жара сегодня, – сказал Игнатьев, понимая состояние гостей.

 – Нам для подготовки войска необходимы деньги. И мы хотели бы просить Россию помочь нам, – преодолев смущение, проговорил князь.

 – О какой сумме идёт речь? – поинтересовался Игнатьев.

 – Правительство полагает, – Милан взглядом указал на Ристича, – нам потребуется не менее миллиона золотых рублей для оснащения войск и примерно по миллиону ежемесячно во время ведения боевых действий.

 Пока Николай Павлович записывал в блокнот названные цифры, Милан продолжил:

 – Выступить против турок мы сможем не ранее середины июля.

 – Хорошо. Я доложу вашу просьбу на военном совете, – сказал Николай Павлович, – и о результатах мы вас информируем.

 Финансовая помощь Сербии была оказана. Однако, опасаясь реакции Австро-Венгрии, Милан не сдержал слова и не выступил против турок до тех пор, пока русская армия не взяла Плевну.

 Игнатьев, всегда остро реагировавший на невыполнение его партнёрами своих обещаний, не сдержал эмоций в беседе с посланцем сербского князя Катарджи в середине июля, когда у русских возникли осложнения в боях за Плевну и передовой отряд генерала Гурко вынужден был отступать под натиском превосходящего корпуса Сулеймана-паши.

 – Прошу вас, передайте Милану и Ристичу, если Сербия не двинет свои войска к Софии дней через двенадцать – пятнадцать, то я отказываюсь от Сербии. Я – неизменный её защитник. В таком случае историческая миссия княжества более не существует. Оно рано или поздно будет захвачено Австро-Венгрией.

 В переговорах с правительствами балканских княжеств Игнатьев стремился привлечь их как можно скорее к совместным действиям против турок. Он был уверен в том, что это позволит спасти многие и многие русские жизни. В начале мая Румыния объявила о своей независимости. В беседах с Й.Гикой – представителем румынского князя, Николай Павлович настаивал на выступлении румынских войск против турок. Горчаков придерживался другой позиции. Он считал, что участие румын в войне может вызвать недовольство Вены. Всё-таки канцлер опасался коварства Андраши, который мог бы обратиться за содействием к Берлину и Лондону и убедить Франца-Иосифа на оккупацию Боснии и Герцеговины. Игнатьев в противоположность светлейшему князю исходил из другой точки зрения, которую раскрывают его письма. По его мнению, румынская армия, переправившись вместе с русской через Дунай, могла бы прикрыть её правый фланг от турок и предотвратить их переброску к Плевне. Он также полагал, что, румынская армия, оставаясь в тылу русских, «при изменении обстоятельств или неудаче нашей может тотчас же сделаться орудием австро-венгерской или английской политики. Доверять свой тыл подобным союзникам, как румыны, неосторожно».

 Такое мнение было у него неслучайным. Он хорошо улавливал характер и настроения румынской аристократии. По приглашению князя Карла он бывал у него на обеде, проходившем в узком кругу. Об одном таком обеде он пишет жене. В Бухарест Игнатьев прибыл поездом. На вокзале его встречали русские дипломаты и чиновники, находящиеся в распоряжении Черкасского. Гофмаршал княжеского двора пригласил его в придворную коляску. Они вначале направились в русское генеральное консульство, где Николай Павлович переоделся в мундир. По дороге во дворец его тепло приветствовали жители румынской столицы. На следующий день великий князь Сергей Александрович, инкогнито осматривавший город, признался ему, что видел, как встречали Игнатьева, и порадовался за такой тёплый и любезный приём его румынами. После обеда у князя, прошедшего в дружеской и непринуждённой атмосфере, Николай Павлович посетил семейство князя Гике, которое было тронуто его вниманием.

 Пока Игнатьев и другие офицеры обеих главных квартир участвовали в светских встречах, а иные развлекались в ресторанах Бухареста и кофейнях Плоешти, со всех сторон к переправе подходили войска. По сведениям разведки Николаю Павловичу было известно, что на противоположном берегу у турок сосредоточено огромные силы: около ста шестидесяти тысяч. Накануне переправы прошли дожди, совпавшие с таянием верхних снегов с Карпат. Дождь повысил уровень воды в Дунае. Русские войска сосредоточились у реки, ожидая спада воды, чтобы можно было навести мосты. Турки, пользуясь этим, подтягивали дополнительные силы и строили укрепления. Хотя Игнатьеву было ясно, что война грозит большими потерями, он всё же надеялся на счастливые обстоятельства, которые позволят завершить боевые действия до конца июля или августа.

 Действительность опровергла все его радужные ожидания. Николай Павлович, как мог, помогал военным. С его приездом была налажена связь с болгарами на противоположном берегу, которые поставляли сведения о передвижении турок. Полезными были его советы генералу Дмитрию Ивановичу Скобелеву, который с передовым отрядом казаков должен был обойти укрепления турок и захватить горные переходы. (Оба генерала – отец и сын Скобелевы были здесь). Николай Павлович подробно рассказал о дорогах и тропах, а генерал приказал унтер-офицеру Церетелеву (бывшему дипломату, ставшему волонтёром): «Смотрите, запишите, и если что перепутаете или забудете – отвечаете мне головою!» Мнение Игнатьева ценил и главнокомандующий. В царском окружении всегда считалось особой честью быть отмеченным монаршим или великокняжеским вниманием, взглядом, похвалой или дружеским жестом. Это наполняло отмеченного чувством какого-то особого верноподданнического подобострастия.

 Не чужд этим слабостям был и честолюбивый Игнатьев. В письме жене он признаётся: «Николай Николаевич обходится самым дружественным образом, напоминая часто при всех, что мой товарищ он с детства… Сегодня зашёл я в Главную квартиру, чтобы справку получить. Великий князь лежал в кровати у себя в палатке и узнал мой голос в 20 шагах, тотчас кликнул: «Николай Павлович, иди сюда». На выражение моего удивления, что он мог узнать мой голос по первой фразе, сказанной вполголоса, великий князь ответил: «С детства твой голос врезался у меня в память, я его всегда и везде тотчас узнаю». В беседах с великим князем Игнатьев предлагал начать переправу в районе города Свищова. Ту же точку зрения он отстаивал ещё до войны в разговорах с Н.Н.Обручевым. По всей видимости, его мнение и было учтено Главным штабом. Для того чтобы ввести противника в заблуждение, были предприняты масштабные приготовления для переправы у Никополя. Турки в полной уверенности, что именно там и начнётся переправа, тем более что русской артиллерией была начата массированная бомбардировка из тридцати шести осадных орудий, сосредоточили здесь свои основные силы. Как раз этого и добивалось русское командование. 14 июня артиллерийским огнём уничтожили большую часть турецких батарей. По Парижскому трактату у России не было на Чёрном море больших военных судов. В то время как турецкие броненосцы беспрепятственно могли ходить по Дунаю и мешать переправе. Для того чтобы затруднить проход турецких кораблей, русские начали погружать в реку мины. Таким образом моряки и сапёры сумели парализовать грозную Дунайскую турецкую флотилию. Великий князь, осмотрев местность, принял окончательное решение: бросить войска через Дунай около Зимницы, напротив Свищова. Командиру 14-й дивизии генералу Драгомирову был отдан приказ начать переправу в ночь с 14-го на 15-е июня.

 Кто верит в магию цифр, может найти в этом совпадении тайный знак судьбы.

 В эту ночь, накануне переломного события в истории России и балканских народов, государь и великий князь Николай Николаевич почти не спали в тревожном ожидании. Каждый из них много раз задавался вопросом: «Что уготовила им судьба?» Не спал и Николай Павлович. Наряду с нервным напряжением мешали спать сильный ветер и пронизывающая до костей сырость. В 2 часа ночи первый эшелон отправился на понтонах. Плеск волн, подымаемых ветром, с лёгким шумом бил о берег. Это помогло русским скрыть громыхание подтягиваемой артиллерии. На противоположной стороне не было видно ни единого огонька. Турки, вероятно, не подозревали близкой опасности. Они заметили переправу лишь за четверть часа до высадки. Открыли стрельбу. Поднялась тревога. Несколько понтонов потонуло. Люди на понтонах стали нести потери. Но в целом переправа производилась быстро и организованно, благодаря распорядительности генерала Рихтера. Солдаты проявляли чудеса храбрости. Кто где высаживался, тот там и дрался. Как рассказал Игнатьев в письме Екатерине Леонидовне, Церетелев принимал участие в рекогносцировке, которая была поручена молодому Скобелеву. Михаил Дмитриевич Скобелев, чтобы не привлекать внимание турок, переехал Дунай под покровом ночи верхом на коне. Там его страстная душа не выдержала спокойно наблюдать за атакой Минского полка. Он схватил у бежавшего рядом солдата винтовку и пошёл в рукопашную на врага. Труднее пришлось второму эшелону. Генерал Драгомиров переправился под сильным огнём турецких батарей. Позиция турок была с сильным пересечением местности, что мешало наступлению. Лишь в третьем часу пополудни они стали отступать в направлении Тырнова и Рущука. Измученные русские части не смогли их преследовать. Около четырёх часов дня генерал Петрушевский вступил в Свищов. После успешной переправы дивизии Драгомирова стали перевозить дивизию генерала Сятополк-Мирского. К вечеру весь корпус генерала Радецкого был на правом берегу Дуная.

 Известие о взятии Свищова было доставлено императору во время обеда. За столом у него находились главнокомандующий и Игнатьев как дежурный. У всех навернулись слёзы. Лицо Александра II просияло. Игнатьев позже писал: «Умилительно было смотреть на доброго, растроганного государя, одерживающего победы, которые он всячески старался избежать по врождённому миролюбию». Общее возбуждение росло. Прибежали адъютанты Главной квартиры к домику, где находился государь. Раздалось дружное «Урааа!» Стали качать главнокомандующего. Потом качали государя. Минуты были незабываемые.

 На следующий день Императорская Главная квартира перебазировалась в Зимницу. В середине дня Александр II, забыв об осторожности, внезапно для всех сел на лошадь и поскакал к переправе. Дежурные и несколько конвойных тут же поспешили за ним. Увидев царя, двигавшиеся к переправе войска грянули «Урааа!». Подъехав к реке, он сел на понтон, буксируемый катером, и переправился на другой берег, где его встретили Драгомиров и Радецкий. Оттуда он поехал в Свищов.

 Жители встречали его с хоругвями и криками «Да живее император Александр!» Государь направился в собор, который сразу же наполнился до предела. Когда царь приложился к Евангелию, вновь раздалось «Урааа!» Болгары стали осыпать присутствующих генералов, офицеров и солдат цветами и угощать вином, хлебом-солью. Они вынесли на улицу вино, воду, различные угощения. Многие поднимали над головами детей, заставляя их подавать «русским братьям» венки и букеты. Осмотрев город, царь вернулся к переправе, а оттуда в коляске на свою квартиру.

 Турки упустили возможность опрокинуть переправившиеся русские части. Спустя неделю, через Дунай был налажен мост длиною в два километра, что позволило обеспечить быструю переправу всей русской армии, провианта и снарядов. По этому поводу генерал Драгомиров удачно заметил:

 – Турки проспали дело.

 Игнатьев поделился с главнокомандующим своим соображением, что теперь необходимо двинуть лёгкие отряды в Балканы и захватить как можно скорее перевалы и занять по возможности большую территорию для того, чтобы уберечь болгар от турецкого мщения и зверств. Его совет был услышан. Главнокомандующим были отданы соответствующие приказания.

 Недалеко от места переправы находилась сильная неприятельская крепость Никополь. Прежде чем двигаться вглубь Болгарии, командование решило захватить её. По пути к ней пехотинцы под невыносимо знойным солнцем валились, как мухи. Но это не остановило порыв солдат и офицеров. Сломив ожесточённое сопротивление крепости, они после штурма укреплений пехотой овладели городом, захватив в плен его гарнизон во главе с генерал-лейтенантом Гассаном-пашой. Когда его представили царю, то государь благосклонно вернул ему саблю «за храбрость». Гассан-паша оказался родственником «старого приятеля» Игнатьева Махмуда – бывшего верховного визиря. Болгары обвиняли турецкого генерала в зверствах. Эту черту характера можно было заметить по его красивому, умному, хитрому и энергичному лицу. Государь поручил Игнатьеву переговорить с Гассаном. В ходе разговора Николай Павлович убедился, что он принадлежит к партии старых турок и обвиняет англичан в «натравливании» турок и русских друг на друга. Гассан не мог скрыть своего удивления тем, что император и его свита находятся в Болгарии. Он ничем не показал своей робости и унижения. Вместе с остальными пленными его отправили в Зимницу, а оттуда в Россию.

 Вскоре после переправы отряд генерала Гурко без боя занял Тырново. Туда переехала Главная квартира. «Оказывается, – сообщает в письме Игнатьев, – турки были до того деморализованы быстрым наступлением гвардейцев, драгун и казаков с неожиданной для них стороны – от Плевны, что очистили город без большого сопротивления. Наш Церетелев отличился, и государь при громогласном чтении донесения тотчас заявил мне, что даст ему солдатский Георгиевский крест, за что я и поблагодарил его величество».

 Но далее Николай Павлович не сдерживает своего разочарования и делится опасениями, что кампания из-за вялого и опрометчивого командования великого князя Николая Николаевича развивается не так, как можно было ожидать. Ни тыл, ни фланги не обеспечены. По его оценкам, в три перехода можно было достичь Рущука. А корпус под командованием цесаревича прошёл всего полтора и остановился. Другой командир корпуса двинул бы дальше, «а с наследником рисковать нельзя». Его начальник штаба Ванновский признавался Николаю Павловичу, что «предпочёл бы бригадою командовать, нежели нести страшную ответственность как начальник штаба перед наследником престола. Владимир Александрович (великий князь) ни вкуса, ни расположения к военному делу не имеет, а ему приходится вести корпус в огонь!» Беспокойство у Игнатьева вызвало также известие, что в Безик прибыли корабли английского флота. Он сразу разгадал коварный замысел Дизраэли: «это собьёт турок с толку и помешает просить своевременно мира».

 Походная жизнь при жаре и пыли стала отражаться на состоянии его здоровья и прежде всего глаз. Лишь ночью ему становилось легче. Лёжа в палатке, он думал о том, что прошедшие несколько недель разлуки с «бесценным другом» и детьми казались ему вечностью. Глядя на зелень, освещённую полной луной, он предавался мечтаниям о доме, с балкона которого, вероятно, в этот момент открывается восхитительный вид на окрестности. Как, должно быть, хорошо, спокойно и душевно в семейном кругу! Возможно, детки, окружившие любимую жёнушку, поют «Коль славен наш Господь», а добрейшая матушка (так он называл Анну Матвеевну), сидя в кресле, читает очередную книгу. Он вспомнил, что сегодня за обедом великий князь Алексей Александрович предложил тост за здоровье Екатерины Леонидовны и признался Игнатьеву, что принадлежит к числу её почитателей, и просил кланяться ей и Анне Матвеевне. Сообщая об этом в только что запечатанном письме, Николай Павлович добавил: «Он славный малый и дельный моряк в душе. Когда мы пойдём вперёд, он останется на переправе, командуя моряками». Рядом с его палаткой на привязи щипал траву любимый аргамак Адад, подаренный отцом. Вдруг конь отозвался на ржание других лошадей, раздалась русская брань, за ней последовал смех и говор неуёмного бивака. Эти звуки перенесли его воображение на двадцать лет назад в казахские степи, напомнили молодость. И он с огорчением подумал: «Да-а, силы уже не те. Удаль не та. И положение моё иное: я уже не начальник бивака, а чуть ли не последняя, седьмая спица в колеснице». Под звуки начавшегося дождя он заснул. Спал неплохо, хотя фырканье Адада и будило его пару раз. Однажды его разбудили песни болгарских дружин, выступавших в поход к Дунаю. Ему показался их напев странным, заметно отличающимся от русской солдатской песни, но с какой-то особой душевной прелестью. Болгары пели низко, речитативно, вызывая у него ассоциации с итальянским хоровым напевом. Оказавшись в Свищове, он впервые столкнулся с искренним уважением к себе болгар, которые его никогда не видели. Но они знали имя Игнатьева, и, поняв, что он находится перед ними, бросались целовать ему руки. Об этой признательности болгарского населения Николай Павлович написал жене: «… болгары пришли в восторг, как только услышали мою фамилию. «Он за нас страдал десять лет в Константинополе от турок, греков, иностранцев, ведь его голова оценена турками в тысячу ливров. Если турки узнают, что он в Свищове ночует, непременно нападут, чтобы захватить. После царя Александра генерал Игнатьев – наш освободитель», – говорили болгары при наших офицерах».

 Написав эти строки, я невольно подумал: «Могли бы сегодняшние болгарские хулители графа Игнатьева оказаться на машине времени в Свищове, только что освобождённом русскими воинами, и поделиться с его жителями своими измышлениями об этом человеке. Интересно было бы посмотреть на то, что бы они сделали с этими якобы «знатоками» подлинной истории.

 Когда автор этих строк пытался ответить на вопрос: что заставляет некоторых болгарских журналистов и писателей во что бы то ни стало найти какие-то материалы, порочащие русских политических деятелей, а если не находят таковых, то идут на откровенный подлог, он увидел сон, который можно интерпретировать как вещий. Ему приснилось, что он посетил известного в Болгарии в 80-е годы прошлого века журналиста Стефана Продева. Он был главным редактором партийных газет «Работническо дело» и «Думы». Отличался широкой эрудицией, прекрасным пером, умел аргументировано отстаивать свою позицию. Внешним видом Стефан напоминал портрет апостола болгарского освободительного движения, поэта и публициста Христо Ботева. Автор имел удовольствие во время дипломатической службы в Софии не раз беседовать с Продевым. Свою встречу с ним во сне он начал с того, что рассказал ему о работе над книгой, посвящённой графу Игнатьеву:

 – Недавно я встретил болгарскую публикацию, в которой некий журналист пишет о том, будто бы граф Игнатьев сыграл зловещую роль в казни Васила Левского. Пытаясь разобраться, откуда взялась такая злобная клевета, я спросил об этом у знакомого вам писателя и журналиста Константина Дуфева, который является автором исторического романа о Левском «Обреченность». Он мне ответил, что таких материалов нет. Может быть, вы смогли бы объяснить мне, почему появляются в современной Болгарии такие публикации?

 Продев раскурил свою трубку. Положил зажигалку и задумчиво произнёс:

 – Я знаю этого журналиста… Он когда-то окончил в Москве университет, который носит название Дружбы народов… Уверен, что во время учёбы говорил и писал о «вечной дружбе»… Некоторые психологи называют такие проявления «бременем благодарности» у людей, которые пытаются избавиться от довлеющего над ними психологического комплекса неполноценности. Другие идут на это, стремясь быть оригинальными и привлечь внимание публики чем-нибудь «жареным».

 Прервав на секунду свои рассуждения, он повернулся к книжному шкафу, стоявшему справа от него, взял какую-то книгу и сказал:

 – Я вам сейчас прочту своё стихотворение «Окалина», в котором вы найдёте ответ.

 И в этот момент сон прекратился. Вам судить, уважаемый читатель, ответил ли Стефан Продев названием своего стихотворения на мой вопрос?!

 Но следует признать, что таких хулителей не так и много в современной Болгарии. Воспользоваться злобными нападками на Игнатьева турецкой или западноевропейской прессы того периода – дело немудрёное. Гораздо труднее попытаться воссоздать подлинную картину событий того времени в их многосложной взаимосвязи на основе конкретных исторических документов. Попытка опорочить светлое имя Н.П.Игнатьева – это не просто амбицеозное стремление некоего автора продемонстрировать «новый взгляд» на историю. Это частное явление общего процесса – одно из проявлений мощной пропагандисткой кампании Запада. Далеко неслучайно появление такого рода публикаций совпало по времени с так называемым «новым подходом» к истории Второй мировой войны и роли Советского Союза в освобождении Европы от фашизма, культивируемым в последнее время в европейском информационном пространстве. В этом проявляется не только психологический комплекс неполноценности под названием «бремя благодарности» потомков того поколения в Европе, которое было освобождено Красной армией от чумы XX столетия, но и стремление принизить её историческую заслугу перед мировой историей.

 Нерасторопность главнокомандующего, словно путы, сковывали инициативу командиров корпусов и других армейских подразделений. Причины неудач Игнатьев видел в самоуверенности и неосмотрительности командиров разного уровня. Он вспоминает случай, когда беспечность дважды подвела такого опытного и талантливого полководца, как генерал Гурко. Его корпус уже находился под Шипкой, турки выслали белый флаг и парламентёра навстречу наступавшим батальонам. Русские поверили, что турки сдаются. Спокойно подошли, а их встретили общим залпом, положившем на месте более ста сорока солдат. На следующий день коварный приём с парламентёрским флагом повторился. Пока шли переговоры, турки ударили с горы.

 «Молодечество, – делился Игнатьев со штабными генералами, – ведёт к частным подвигам, к бесцельной и страшной трате людей, к бессвязности в общих действиях». В письме жене он сокрушается: «Я был лучшего мнения о распорядительности Николая Николаевича и, в особенности, Непокойчицкого! Мне неловко соваться и навязываться, но, право, если бы чаще со мной советовались и меня слушали – лучше было бы!.. Бывают два способа действий: один – медленный, методический, но прочный, другой – быстрый, решительный, но не без риска. Главнокомандующий ухитрился соединить недостатки обоих способов действий. Мы действуем постоянно необдуманно, неосмотрительно, но медленно. Солдаты великолепные, но главные начальники плохие, а общее распоряжение – как боевое, так, в особенности, хозяйственное, никуда не годится. Лишь Скобелев (молодой) и Драгомиров внушили к себе доверие боевыми качествами. А многие корпусные и дивизионные командиры уже нравственно осуждены».

 Довольно быстро проявились провалы в работе интендантской службы. Очень плохо была организована тыловая часть. Случалось, что раненых бросали без докторов, санитаров, ухода и даже пищи. К Игнатьеву стали поступать сведения о том, что поведение некоторых русских военных стало вызывать недовольство местного населения. Старые офицеры делились с ним своими впечатлениями о том, что в прежние войны болгары никогда не помогали русским, «даже стакана воды не давали». А сейчас иное. Старики не могли понять: откуда такой пдъём народного духа, самосознания, убеждения в солидарности с «братьями», желание избавиться от турок и идти вместе с русскими? Игнатьев отвечал, что «экзарх послужил к объединению болгар, пробудил в их сознании, что они славяне».

 Игнатьев и сам выдержал нелёгкую борьбу из-за болгар с турками, европейцами и греками. И это принесло свои результаты. Он не сомневался, если болгар «поведут разумно, то окончательные плоды могут быть хорошие». Но он решительно протестовал против возникавших во время войны «безобразий», которые, как он считал, могут сбить болгар с пути.

 Хотя первые эшелоны войск встречали везде как избавителей, но постепенно настроения болгар начали меняться. По причине из рук вон плохой организации поставок продовольствия, солдаты стали отнимать у населения коров, волов, птицу, продукты. Врывались в дома, особенно нахальные пытались ухаживать за молодыми женщинами. Болгары стали жаловаться начальству. Но защиту находили не всегда. Игнатьев пытался препятствовать проявлениям мародёрства. «Того и смотри, – говорил Игнатьев, – будут молить Бога, чтобы поскорее избавили от избавителей. Дело Черкасского предупредить произвол, но он распоряжается бюрократически и везде запаздывает». Отвратительное снабжение армии вынуждало русских солдат просить у местного населения хлеба и воды. Многие умирали из-за нехватки медикаментов.

 У Игнатьева складывалось впечатление, что Фортуна отвернулась от русской армии. Он болезненно реагировал на возникшую ситуацию. Ко всему прочему он уставал от жары и постоянного недосыпа: приходилось ложиться спать в полночь, а вставать в пять утра. Сказывалась накопившаяся общая усталость уже немолодого организма. После продолжительной езды верхом на лошади давала знать о себе застарелая травма левой ноги. Всё это отражалось на его душевном настрое. Иногда он, сидя в походном кресле у своей палатки, наблюдал за казаками и солдатами, которых он любил более, чем «придворную челядь» с её пустыми, часто «скверными» разговорами и сплетнями. А мысли его уносились вдаль – в годы быстро прошедшей молодости и к «ненаглядной и славной подруге». Она представлялась ему как бы наяву, с её глубоким, светлым и добрым взглядом, проникающим в душу. В этот момент ему казалось, что она редко награждала его таким взглядом. Он брался за перо и начинал виртуальный разговор со своей «бесценной жинкой». Делился с ней своими огорчениями и впечатлениями. Он писал, к примеру, что болгарские сёла напоминали ему малороссийские. «Только вместо соломенных крыш – черепичные, – уточнял он. – В прежнее время мне было бы всё равно, а теперь и болгарское селение кажется как-то особенно милым потому только, что походит на обстановку милых сердцу!.. Болгары чуть на меня не молятся, и когда я сижу на своём балконе, приходят со всех сторон на меня посмотреть, издали ухмыляются и говорят моим людям: «Он был нашим заступником, он войско для нас привёл(!), мы его царём у себя выбирем и будем просить у императора Александра!» (в тот момент государь вместе со свитой, в которую входил Игнатьев, находился в Бяле).

 Екатерина Леонидовна своими письмами поддерживала его дух, успокаивала, когда чувствовала, что вопиющие промахи командования приводят мужа на грань нервного срыва. Когда почта опаздывала, она в нетерпении посылала на соседнюю станцию за газетами. Жадно их пробегала глазами и успокаивалась, если сводки с фронта были благоприятные. И долго не находила себе места, если сообщения были тревожные. Однажды узнала, что Николай Павлович болен. Не дождавшись от него письма, направила телеграмму. А в очередном письме ему написала: «Береги своё здоровье и, умоляю тебя, не слишком волнуйся. Мы все скорбим от наших неудач. Я понимаю, насколько тебе тяжелее, но прошу тебя для меня, развлекай свои мысли, езди верхом, сзывай товарищей к себе и думай меньше, особенно покуда ты физически не совершенно окреп. Бог милостив, всё справится. Ты ещё будешь полезен и нужен России, береги себя».

 Уже в первые дни войны в турецкой и английской прессе появились фальшивые корреспонденции о том, будто бы русские войска совершают жестокости над болгарским населением. Читавший каждое утро иностранную прессу Александр II возмущался измышлениями авторов о происходящем в Болгарии. Игнатьев на личном опыте понял, насколько лжива и коварна печать Порты и Англии. Он ещё до начала военных действий убедил царя и главнокомандующего в том, чтобы допустить корреспондентов западных стран к Главной квартире, где они могли бы получать информацию о боевых действиях. Неоднократно государь встречался с прикомандированными к русской армии западными журналистами. Постоянно проводил с ними беседы Игнатьев. У него частенько бывал старый знакомый Макгахан, чьими статьями зачитывалась американская и английская публика. В них объективно рассказывалось о подвигах русских солдат, их гуманности на контрасте со зверствами турок и башибузуков, которые не щадили даже раненых, отрезая у них руки, уши, носы и головы, получая за них денежное вознаграждение. Николай Павлович одобрительно отзывался о сотруднике английской газеты «Дейли Ньюс» А.Форбсе, который бывал на опасных участках фронта и правдиво рассказывал читателям своей газеты о происходящем: «Он положительно в восторге от наших солдатиков, а равно и хвалит болгар». Своими впечатлениями о поведении русских солдат, поразившем его мудрым спокойствием в опасной для жизни ситуации, Форбс поделился с Игнатьевым. В течение трёх дней защитники Шипки были без горячей пищи из-за непрекращающегося ни на минуту неприятельского огня. Пытались доставлять похлёбку из Габрово. Но безуспешно. Стали варить за укреплениями, однако погибали от турецких пуль те, кто пытался разносить в котелках приготовленную еду. Наконец, защитники получили долгожданные щи. Некоторым в похлёбку стали попадать пули. Солдаты, не смущаясь, встречали их шутками: «Вишь ты, как турка за нас старается, соли подбавляет».

 При Императорской Главной квартире были аккредитованы военные агенты Англии, Австро-Венгрии, Германии, Дании, Румынии, Сербии, США, Швеции и Франции. Особым расположением государя пользовались как представители союзных государств немец Вердер и австриец Бертольсгейм. Царь приглашал их неизменно к столу и усаживал на почётных местах. Игнатьев обратил внимание на то, что Вердер был довольно информированным о происходящем на отдельных участках фронта, благодаря донесениям своих офицеров, разосланных по отдельным отрядам. Именно на основе его депеш Берлин выразил протест Порте против зверств турецкой военщины. С австрийским представителем отношения у Николая Павловича не складывались. Бертольсгейм – флигель-адъютант и военный атташе, раздражал его своим высокомерием и неприятным характером. После очередной беседы с ним Игнатьев признаётся Д.А.Милютину, что с австрийцем у него «были кислые объяснения» по поводу частого появления в Императорский квартире Катарджи – посланника Милана.

 – Видите ли, этот представитель нашего мнимого союзника возымел претензию, чтобы я перед ним отчитывался, что происходит между нами и Сербией. Он даже настаивал на том, чтобы мы воспрепятствовали сербам возобновить войну с Портой.

 – Вот как избаловал австрийцев светлейший князь! – заметил военный министр.

 – Я осадил моего собеседника, дав ему понять, что я не привык подчиняться никаким иностранным требованиям. Австро-Венгрии довольно и того, что она за собой выгоды большие обеспечила, заставляя нас таскать каштаны из огня. Лучшим доказательством, что мы бережём чрезмерно австрийские интересы, служит то, заметил я, что мы пренебрегли румынскими и сербскими диверсиями, которые могли бы оттянуть от нас часть турецких войск и облегчить переправу, но мы зато имеем семьдесят тысяч турок в Плевне, на фланге, и задержаны в нашем движении.

 – Не могу не согласиться с вами, Николай Павлович. Ничего хорошего нам не принесла уступчивость австрийцам.

 – Нельзя же вечно злоупотреблять рыцарством государя, на которое ссылаются австрийцы, и детским великодушием России, чтобы заставлять нас проливать кровь в угоду иностранцам, ничего для нас не делающими, и тратиться тем самым, которым наделил Россию Господь Бог и которыми она ещё не умеет владеть!

 – И как отреагировал на это Бартольсгейм?

 – Он цинично заявил, что императору Францу-Иосифу будет приятно, если сербы и румыны останутся безучастными, а вместо них России ничего не стоит привести ещё сотню тысяч своего войска. Покорно благодарю! – ответил я ему. – Русский человек не может быть пушечным мясом в угоду европейским дворам и дипломатам. Вы принимаете нас за наивных людей, которые привыкли только быть обманутыми. Это – злоупотребление нашей доброй волей. Мы будем верно выполнять невыгодные для нас обязательства, которые заключили с вами в Рейхштадте и Вене. Но не требуйте от нас ничего сверх этого. Во всяком случае, я не тот, кто поможет вам добиться чего-либо большего. Я говорил графу Андраши, что он слишком ловок. Удовлетворитесь полученным.

 – Наверное, вам следовало бы его величеству рассказать об этом разговоре.

 – Я это сделал. И государь остался доволен, находя, что претензии австрийцев превышают меру.

 Деликатнее, чем австриец, вёл себя в беседах с Игнатьевым английский военный агент Ф.Уэлсли, хотя в общении с ним у Николая Павловича складывалось впечатление, что «ему приказано пугать нас английским вмешательством и войною с Англией».

 Во второй половине июля у Игнатьева состоялся очередной разговор с англичанином. Когда речь зашла о чудовищной лжи, распространяемой против русских войск в Англии, Уэлсли заявил о готовности отправиться в Лондон, если его поездке будет придан характер специальной мисси российского императора, поскольку по собственной инициативе он не может покинуть место своего пребывания. Чтобы предупредить возможные недоразумения от такой поездки, Николай Павлович настойчиво разъяснил ему, что ни в Англии, ни в Турции не должно сложиться впечатления, что Россия находится в затруднительном положении и желала бы вызвать вмешательство Европы. Он подчеркнул, что его величество может поручить ему единственное – это изложить правду касательно поведения нашего войска, жестокостей, совершаемых турками над болгарами и т.п. Он может объяснить Дерби и Дизраэли, что мы посредничества никак не примем, но готовы сейчас же вступить в переговоры с Портою, если она к нам обратиться непосредственно с такими предложениями, которые могли бы быть приняты нами». Он заметил также, что присутствие в Безике английского флота фактически продолжило войну. Если англичане высадятся в Галлиполи, то они выйдут из нейтрального положения. Уэлсли подробно записал сказанное Игнатьевым. Николай Павлович попросил у него копию того донесения, которое он записал со слов государя, принимавшего его накануне. Это была своего рода предупредительная мера против возможного искажения слов Александра II. Когда Игнатьев вручил копию императору, тот остался доволен принятыми мерами.

 Известия, приходившие в Главную квартиру с места боёв, становились все тревожнее и тревожнее. Передовой отряд Гурко, встретивший в районе Эски-загры (Стара Загоры) армию Сулеймана-паши, превосходящую его в двадцать раз по численности, после кровопролитных боёв вынужден был отступить к Шипкинскому перевалу. Завладев Стара Загорой, Сулейман-паша приказал сравнять её с землёй, а всех жителей уничтожить. Турецкие орды, подобно смертоносному наводнению, залили Казанлыкскую долину. Сулейман, уверенный в быстрой победе, направил султану телеграмму, что разбил русскую армию и взял Шипку. Желая его поощрить, султан прислал ему в награду саблю с бриллиантами. Но военная Фортуна часто бывает обманчива. Подвела она и заносчивого Сулеймана.

 Между прочим, он не был никаким Сулейманом. Его настоящее имя Соломон Леви. Образование он получил в знаменитой Сорбоне.

 В последних числах июля отряды Гурко закрепились на Шипкинском перевале, чтобы предотвратить проход войск Сулеймана наподмогу к засевшему в Плевне Осману-паше. Сражения защитников Шипки, где бок о бок с русским солдатами бились болгарские ополченцы, называли «Фермопилами» того времени. Горсть защитников перевала, испытывая острый недостаток в продовольствии и боеприпасах, противостояла несметными полчищами прекрасно вооружённых турок. Сам султан прибыл в Адрианополь и приказал взять Балканы во что бы то ни стало. Возобновление яростных атак объяснялось тем, что 13 августа – день его рождения, а 19 – день восшествия на престол.

 Защитники Шипки стояли насмерть. Генерал Столетов был еле жив, но неутомим. Он очень богомолен. Часто крестился. Над ним вначале трунили. Но потом удивлялись его энергии и беззаветному мужеству. По свидетельству корреспондента А.Форбса, побывавшего на месте боёв, тысячи габровских жителей, включая и подростков, под градом пуль разносили воду бойцам и выносили раненых. Здесь получил тяжелое ранение в ногу генерал Драгомиров. Подоспевший в последний момент к уже обескровленным защитникам Шипки отряд под командованием генерала Радецкого спас положение и не позволил туркам перейти в Придунайскую Болгарию.

 Гарнизон Плевны из-за беспечности штаба русской армии и отсутствия должной разведки пополнился многотысячной группировкой Османа-паши. После отчаянных попыток взять Плевну победоносные до того русские войска терпят жестокое поражение. Главнокомандующий вместе со штабом принимает решение вторично атаковать крепость в Плевне. Русские войска находились в невыгодной позиции, каждая пядь земли была пристрелена противником. Но это не остановило великого князя Николая Николаевича, полностью полагавшегося на героизм русского солдата и на авось. И результатом этой самонадеянности и бездарности командования, отсутствия трезвого расчёта стало ещё более жестокое поражение, чем при первом штурме.

 «У меня руки опустились, и слёзы брызнули из глаз, – признавался Игнатьев жене. – Мы снова отбиты и потеряли много. Боже мой, какие последствия это поражение может за собою повлечь!.. Дело поправимое, если бы у нас не потеряли голову и стали действовать энергично… Ничего в рот не идёт и кипит у меня внутри, тем более, что осязаю ошибки и досадую, что исправить не в моей власти». «Вот и фамильные отряды, и гонки за лёгкими лаврами». – Сетует он в другом письме.

 Для того, чтобы предотвратить возможность подкрепления со стороны Софии осаждённым туркам и исключить нападение в спину русским войскам, командование принимает решение взять Ловеч, в котором находилось до двадцати тысяч неприятельского войска. 20 августа на выполнение этой задачи двинулся отряд молодого Скобелева. Он сильным артиллерийским огнём подавил турок. Их попытки захватить русские орудия были отбиты. После этого Скобелев перешёл в наступление. С распущенными знамёнами яростной атакой русские бросились на турок и захватили город.

 После успеха в Ловече главнокомандующий решает возобновить штурм Плевны, известный в истории как эпическое четырёхдневное сражение – «третья Плевна». Его героем вновь стал отряд Михаила Дмитриевича Скобелева.

 Царь со свитой, в которой был Игнатьев, наблюдал с прилегающих высот за ходом боя. Когда Николай Павлович увидел картину сражения, он понял слабую сторону русских. Позже он писал: «Беда та, что у нас никак не хотят подходить к сильным укреплениям посредством траншей, постепенно подвигаемых вперёд, чтобы сократить пространство для атакующей пехоты, а, полагаясь на неустрашимость русского солдата и следуя старой рутине, пускаются на штурм, очистив свою совесть лишнею подготовкою артиллерийским огнём, не производящим на турок, скрытых в ложементах, желаемого действия».

 В первый день Скобелеву удалось укрепиться на гребне «Зелёных гор» в непосредственной близости от турок. Их попытки на следующий день выбить его отряд оказались безуспешными. Тем временем другие русские части сдвинулись вокруг Плевны. На третий день, несмотря на ужасающий огонь противника, отряд Скобелева захватил ещё два редута. Сам генерал водил свои колонны на штурм, словно на парад: с развёрнутыми знамёнами и музыкой. Турки неоднократно пытались выбить скобелевцев с занятых укреплений, но были отбиты. С рассветом неприятель сосредоточил почти все свои силы против отряда Скобелева. Весь день кипела отчаянная схватка. Скобелев просил подкрепления у главнокомандующего. Но ему было отказано. В четвёртой мощной атаке турок встретили одновременным огнём пушек и ружей. Атака захлебнулась. Наступило временное затишье. Оставшиеся немногочисленные защитники траншеи одинокими стояли среди груды трупов. К вечеру показалась неисчислимая масса турок с большим зелёным знаменем впереди и пением религиозных стихов. Понимая, что горстка воинов не устоит против этого мощного вала и, не имея подкрепления, Скобелев отдаёт приказ отступать, а сам для прикрытия отступающих повёл в атаку Шуйский полки и батарею.

 С невыразимой горечью наблюдал Игнатьев за ходом битвы. Он ценил полководческий талант Михаила Дмитриевича. Но что-либо сделать в его положении был не в состоянии. К тому же и государь ещё до начала боёв заявил, что не будет вмешиваться в военные действия. «Горько и больно было смотреть на нервное волнение доброго царя, восседавшего на кургане до совершенной темноты… Чудо-богатыри хвалят Скобелева, – писал Николай Павлович, – ругают всё остальное начальство, говоря, что «они ведут нас зря на бойню, а тот сам всё высмотрит и лезет вперёд». Солдаты верят, что Скобелев неуязвим и заколдован» … Досадно было видеть Игнатьеву, как главные деятели штаба главнокомандующего после прежней самоуверенности упали духом. «Мы потерпели третью, коварную неудачу под Плевною (которую имели полную возможность занять прежде турок) … Кто ответственен, наконец, за плачевный исход предприятия – войска, исполнившие святой свой долг, или ведущие их неразумно в бой?» – задаётся он риторическим вопросом.

 Плевенская неудача произвела на присутствовавших при Главной квартире иностранцев такое впечатление, что Уэлсли начал убеждать Игнатьева в необходимости посредничества западных держав для прекращения войны. Николай Павлович с негодованием отверг его предложение. Он сослался на полученную из Константинополя информацию, что турки не верят в свой конечный успех, но дерутся из последних сил, зная, что на карту поставлено существование их империи. На рассуждения Уэлсли о возможном военном конфликте между Россией и Аглией, который по выражению Биконсфилда «может разрушить Россию», Игнатьев парировал:

 – Вряд ли такая игра стоит свеч, когда Англия ставит на карту серьёзные реальные интересы ради прекрасных глаз правительства, которое к тому же не жизнеспособно. Скажу вам неофициально, как частное лицо. Я хотел бы быть депутатом парламента, чтобы в случае войны между нашими странами отправить на скамью подсудимых под аплодисменты большинства англичан министра, который, при отсутствии провокаций и ущерба интересам страны, пускается в разрушительное предприятие, рискованное и гибельное, единственно, может быть, из личной прихоти. Если я был бы англичанином, – добавил он после небольшой паузы, давшей собеседнику лучше уразуметь сказанное, – я вцепился бы в горло тому, кто посмел бы утверждать, что британские интересы совпадают с интересами дикарей, которое истребляет христианское население и тайком умерщвляет раненых. Проливать английскую кровь и тратить деньги британского народа, чтобы сохранить христиан под властью этих варваров – неблагодарное, постыдное дело, недостойное той роли, которую Великобритания играет в цивилизованном мире.

 Уэлсли не нашёл, что ответить на столь резкое и справедливое заявление. Примерно так высказывал свою точку зрения Игнатьев в Константинополе лорду Солсбери перед открытием конференции. Он был уверен, что военный агент непременно сообщит Дизраэли и министру Дерби кое-что из его рассуждений. Однако с сомнением подумал: «Вряд ли его слова, доходящие до английского правительства через Уэлсли, будут иметь влияние. Остановит ли это ход событий? That is the question (Вот в чём вопрос). Эти слова должны говориться ежедневно нашим представителем в Англии во всех слоях общества. А это требует знания, деятельности, чувства самоотвержения и любви к родине, сознания достоинства России. Но обладает ли этими свойствами наш посол и шевельнёт ли он пальчиком там, где не замешен его личный интерес? А он, говорят, не скрывает своего злорадства в предположении, что наши военные неудачи поведут к правительственным переменам в его смысле».

 После провала штурма Плевны по совету Милютина командованием принимается решение устроить осаду крепости. Для её организации вызывают отличившегося созданием оборонительных сооружений в Севостополе во время Крымской войны генерала Тотлебена.

 В начале сентября состояние здоровья Игнатьева ухудшается. Врач Боткин советует ему выехать в Россию. Он получает разрешение императора, берёт с собой верного Дмитрия Скачкова и уезжает домой поправить здоровье. Христо Карагёзова в свою свиту взял главнокомандующий. В середине ноября Игнатьева вновь вызывают в Главную квартиру.

 Тяжёлое впечатление на него производила наблюдаемая им картина при приближении к месту боёв. Он понял, почему с начала кампании не получал своевременно от жены писем. Целыми горами были навалены продукты, солдатская одежда, шанцевый инструмент и фураж, как раз всё то, чего не хватает на месте боёв, по всей железной дороги от границ России до самого Дуная: в Унгенах, Яссах, Бухаресте, Зимнице и Свищове. «Дорога загромождена поездами и вагонами. Неисправность железных дорог неимоверна», – телеграфировал Игнатьев военному министру из Кишинёва. Игнатьеву приходилось слышать, что англичанами и австрийцами были подкуплены агенты из поляков и австрийцев, чтобы затруднять русскую армию снабжением. В доверительной беседе ему намекал Брэтиану, что начальник румынских железных дорог подкуплен Англией и Австро-Венгрией для того, чтобы парализовать действия русских остановкой подвоза. Николаю Павловичу было известно, что в Румынии есть отличный пшеничный хлеб. У румынских солдат были отличные пшеничные галеты. А наших солдат кормят ржаными сухарями, сплошь покрытыми плесенью. «Волосы дыбом становятся, когда подумаешь о неудовлетворительности и недобросовесности нашей администрации… Чего не вытерпит, не вынесит многострадальный, славный, недосягаемый русский солдат!.. Всё безобразие это совершается в армии, командуемой братом царским, в присутствии государя и его сыновей. Что же бывает там, где и этого надзора нет? Просто руки опускаются даже у меня, а никто более меня не верит в Россию и менее поддаётся отчаянию», – писал он жене.

 Надо иметь в виду, что эти слова принадлежат человеку, беззаветно преданному идее монархизма и лично императору, которого он безмерно уважал. Значит потрясение его души от того, что ему открылось в ходе войны, было столь велико, что он не в силах был сдержать своего возмущения общим разгильдяйством и безалаберностью верховного командования. Случалось ему говорить с отправляемыми в тыл ранеными солдатами. «Всё бы это, ваше превосходительство, ничего, – сокрушались добродушно они, – да сухари нас больно допекают. Да кабы сухарь настоящий, да кабы полушубки, да сапоги, да валенки – и горя бы мало. Мы бы этому турку показали».

 Игнатьев все недостатки снабжения армии связывал с серьёзными промахами интендантской службы. Ему было известно, что за несколько дней до оглашения царского манифеста, объявившего войну Турции, приказом по армии правом на снабжение войск продовольствием и фуражом наделялось «Товарищество» Грегера, Горвица и Когана. Источники свидетельствуют, что компания получила, как говорят сегодня, такой бонус не без личного лоббирования великого князя Николая Николаевича. Однако постоянный срыв поставок заставил командиров корпусов и отрядов самостоятельно заниматься снабжением, часто прибегая к помощи болгарского населения. По мнению Николая Павловича: «Штаб армии положительно не годится никуда и всё парализует». Это приводило в отдельных случаях к самовольным реквизициям, которые начальством пресекались. Неоднократно этот вопрос Игнатьев поднимал на совещаниях в Главной квартире и в личных беседах с военным командованием. Специальную записку о румынских железных дорогах он счёл необходимым подать императору. Но это не изменило положения. По-прежнему слабым местом русской армии была организация снабжения.

 После войны специальная комиссия выявила чудовищные злоупотребления «Товарищества» Грегера, Горвица и Когана по поставкам испорченных и умышленно фальсифицированных припасов, что напрямую отразилось на огромном количестве болезней в войсках. Предварительные суммы злоупотреблений превысили 12 миллионов рублей золотом. Тем не менее, даже, несмотря на формальную несостоятельность «Товарищества», было признано возможным выдать ему из русской казны ещё 6 миллионов рублей золотом. В защиту компании выступил в Бухаресте некий публицист по фамилии Лернер, издав специальные брошюры и листовки вроде «Записок гражданина». В России за «Товарищество» заступилась либеральная печать. «Компанионы не унывали, – писал в книге «Тамара Бендавид» В.В.Крестовский. – Никакой суд для них не был страшен, ввиду самого условия их с интендантством и массы оправдательных документов, какими, в силу условия, считались даже никем не засвидетельствованные записки и счета частных лиц. Да и кроме того, по условию же, «Товарищество» за свою неисправность «во всяком случае», отвечало перед казной «только представленным в обеспечение исправности залогом, в размере 500 тысяч рублей». Таким образом, продолжает Крестовский, компания «взыскала за эту войну громаднейшую контрибуцию с русского народа. Даже второстепенные и третьестепенные агенты вроде Громбаха, Сахара, Меньковского и т.д., приехавшими в Румынию нищими и несостоятельными должниками, а иные даже бежавшими от долгов, возвращались теперь в ту же Россию домовладельцами, землевладельцами, крупными помещиками, богачами с сотнями тысяч в карманах, а порой и «кавалерами» некоторых орденов, чуть ли даже не с мечами, «за особые заслуги».

 Неудачи у Плевны вызвали большое разочарование в русской армии. Среди офицеров росло убеждение, что без помощи Англии турецкая армия не смогла бы долго сопротивляться. Любопытное письмо Цесаревича из Брестовиц от 22 ноября приводит И.Е.Дронов – автор книги «Сильный Державный… Жизнь и царствование Императора Александра III»: «Причины нет, чтобы эта война кончилась бы скоро, – пишет наследник. – Если бы мы вели её против одних турок, то тогда наверно кончили бы скоро, но мы ведём её почти против всей Европы, а против Англии почти открыто; – здесь сомнений быть не может, что без Англии Турция давно бы была разорена, и у неё ни копейки денег нет, а ведёт она всю эту кампанию на английские деньги, английским оружием, зарядами и снарядами. Всё, что попадается к нам от убитых и пленных, – всё с английскими клеймами. Таким образом, эта подлейшая Англия, не объявляя нам открыто войну, а, напротив того, объявивши нейтралитет, ведёт против нас всю эту кампанию. Что может быть подлее и мерзее этого! Я себя спрашиваю постоянно, неужели Господь не накажет рано или поздно эту мерзкую, подлую страну, заботящуюся только о своих карманах и наделавшая столько зла христианам! Это невозможно, она будет наказана, и, я уверен, страшно наказана! Ничего на сём свете безнаказанно не проходит, и справедливость Божья существует, и если не сегодня, так завтра, наша святая цель и святое призвание будет торжествовать!..»

Вернуться к огравлению книги

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев