Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России

2018 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Анатолий ЩЕЛКУНОВ

Дипломат России

Историческое повествование

Часть третья

От Плевны до Адрианополя

 Падение Плевны вызвало решительный перелом в войне. Русские войска развили стремительное наступление на турок. Корпус генерала Гурко, нечеловеческими усилиями преодолев непроходимые зимой Балканы, овладевает Софией и направляется в район Филиппополя. В очередной раз блестяще проявили себя войска под командованием Михаила Дмитриевича Скобелева. Редко кто зимой отважится перевалить кряж Балканских гор, отделяющий Габрово от Долины роз. Лютые ветры сдули с его крутых подъёмов снег, оставив скользкую обледенелую поверхность. Необычный в ту зиму в этих местах сильный мороз с резким ветром насквозь пронизывал людей и лошадей. Полковые обозы и артиллерийские расчёты встретили почти непреодолимые препятствия: лошади проваливались в оставшийся между деревьями снег, телеги и лафеты тонули; ни лошадям, ни людям не было возможности удержаться на кручах. Какими-то сверхчеловеческими, циклопическими усилиями беспримерных русских солдат преодолевались эти препятствия. Падая и скатываясь по скользкой поверхности, люди продвигались вперёд метр за метром. Сапёры кирками и лопатами прокладывали дорогу. Особенно намучились с артиллерией. Тяжелые пушки нельзя было взвести на эти скалы. Горные орудия тащили на саночках. Сколько несчастных солдат срывалось в пропасть, найдя здесь вечный покой!

 Но этот отчаянный бросок «Белого генерала» через Балканы оказался полной неожиданностью для турок. Стремительной атакой Скобелев вместе с отрядом под командованием Святополк-Мирского наголову разбил укреплённые позиции Вейсела-паши у сёл Шипка и Шейново. Вскоре отряды генерала Гурко одолели армию Сулеймана-паши под Филиппополем. Эти победы открыли русским путь через Южную Болгарию к Адрианополю. 8 января части генерала А.П.Струкова без боя входят в Адрианополь, оставленный гарнизоном под командованием турецкого генерала Джемил-паши. Спустя несколько дней в город вошли войска Скобелева и Гурко. Султан, испугавшись, что русские возьмут Константинополь, направляет своих делегатов с просьбой о мире в Казанлык, где находился главнокомандующий.

 10 января царь вызвал графа Н.П.Игнатьева в Петербург и повелел ему срочно отправиться в Главную квартиру для проведения переговоров с турками о заключении мирного договора, а по пути в Бухаресте решить ряд вопросов с румынским князем. Николай Павлович испросил позволения подготовить черновик мирного договора, чтобы впоследствии избежать недоразумений и интриг со стороны министерства иностранных дел.

 – Тяжёлый опыт заставляет меня верить, ваше величество, что кроме вас я не могу ни от кого другого ожидать поддержки в борьбе за интересы России. От министерства я могу дождаться только замечаний, интриг, порицания и противодействия. Для успеха нашего дела нужно рассмотреть прежде всего проект договора здесь, в вашем присутствии, а также с участием канцлера и его сотрудников. Это послужит мне в качестве наставлений и устранит мою излишнюю переписку с министерством в ходе переговоров с Турцией.

 – Николай Павлович, в таком случае срочно подготовь проект договора о мире, – согласился царь.

 На следующий день Игнатьев получил записку на французском языке от светлейшего князя. Горчаков писал: «Император повелел вам срочно прибыть в половине двенадцатого в Зимний дворец, где состоится совещание. Принесите ваш проект».

 Помимо двух вариантов проекта договора, как он это сделал перед Константинопольской конференцией, Игнатьев подготовил также памятную записку для канцлера, в которой обозначил пятнадцать вопросов, на базе которых, по его мнению, должен строиться мирный договор. Ему было важно знать позицию канцлера о том, следует ли включать в состав будущей Болгарии города Адрианополь и Салоники, какое время будет продолжаться оккупация русскими войсками освобождённой территории и ряд других.

 На совещании у императора присутствовали Горчаков, Гирс, Милютин, Жомини, Гамбургер и Игнатьев. Канцлер высказался против включения Адрианополя в состав болгарского государства, мотивируя свою точку зрения тем, что город имеет мощную крепость, и это при определённых обстоятельствах будет представлять опасность для Константинополя. В этих рассуждениях, записал Игнатьев в своём дневнике после совещания, «просматривается влияние английской камарильи».

 19 января Николай Павлович прибыл в Бухарест. Здесь он вручил письмо Александра II князю Каролю, принявшему его весьма любезно. Император, в частности, писал: «Граф Игнатьев знает мои мысли и чувства привязанности, которые я испытываю к вашему высочеству и мою симпатию к Румынии. В этом смысле ему поручено договориться с вашим правительством. Думаю, Румыния найдёт в будущем, как это было и в прошлом, добрый залог гарантий и поддержку России. Рассчитываю на ваше высочество по устранению преград, которые могут возникнуть от разных партий». В ходе беседы Кароль поднял тему об изменении румынской границы.

 – Хотел бы довести до вашего высочества желание нашего императора вернуть России ту часть Бессарабии, которая была отнята после войны в Крыму, – тут же отреагировал Игнатьев.

 На это князь заявил:

 – Я письменно обращусь к императору Александру с просьбой найти другой выход, чтобы оставить Бессарабию румынской. Когда в Бухаресте узнают о русском предложении, то вся пресса и всё общественное мнение поднимутся против меня.

 После встречи с князем граф Игнатьев записал в дневнике, что из разговора с Каролем он сделал заключение о его желании быть во главе Болгарии, когда она станет самостоятельным государством, и он мечтает посвятить себя созданию болгарского княжества. Об этом желании Николаю Павловичу рассказал и Брэтиану. Но он не разъяснил мотивов Кароля. Из этого Игнатьев предположил, что либеральный кабинет хотел бы принудить князя к отставке, убоясь личного престижа Кароля, который он приобрёл, участвуя в Освободительной войне в качестве командующего союзными войсками при захвате Плевны. Возможно, писал Игнатьев, «в головах румынских политиков зреет мысль о своего рода дуализме между Румынией и Болгарией. Подобная идея проповедуется и видными членами болгарской колонии в Бухаресте».

 Игнатьев уклонился от обсуждения этой щепетильной темы, заявив Каролю:

 – Его величество ещё не занимался вопросом кандидатур будущего князя Болгарии, избрание которого будет производиться непосредственно народом. Если ваше высочество желает привлечь к себе болгарское население, то не могу не отметить, что приходится сожалеть о поведении румынских войск в отношении болгарского народа. Это поведение вызвало всеобщее негодование. Во многих случаях оно выражается в форменном бандитизме.

 Князь был смущён таким ответом своего гостя и предпочёл сменить тему разговора. Но его продолжила супруга Кароля Кармен Сильва, пригласившая графа на личную аудиенцию с глазу на глаз. Видимо, ей хотелось воздействовать на душевные струны Игнатьева. Поэтому она не скрывала того, что князь испытывает большие затруднения, «управляя таким недисциплинированным и распоясанным народом, как румынский, который не имеет никакого чувства, ни сознания долга к отечеству и гражданской чести. Ещё большие затруднения князь встретит сейчас, когда поднимается вопрос об уступке Бессарабии». Княгиня говорила об их преданности русскому императорскому двору, о природной одарённости Кароля и его способностях «управлять и поддерживать порядок».

 – Болгары легче, чем румыны, могут быть приучены к военной дисциплине, к экономии в расходах, к почтению и порядку в управлении – сказала она, наверное, наслышанная о болгарских симпатиях графа и, желая привлечь его на свою сторону. – Румыны принадлежат к латинской расе, поэтому отличаются своей словоохотливостью, пустословием и распущенностью нравов.

 На обеде, который князь дал в честь Игнатьева, граф намеренно заговорил о болгарах, о будущих границах нового государства, о качествах болгарского населения, которые могут быть залогом успеха будущего руководителя этой страны, если он правильно оценит и хорошо поймёт душу этого скромного, но гордого сердцем балканского народа. Князь и княгиня энергично поддержали его размышления. Тогда Николай Павлович заговорил о родовой близости болгар и русских, подчеркнув, что «связи с Россией помогут болгарам вернуть время, которое когда-то было на Балканах». По выражению лиц княжеской четы Игнатьеву стало ясно, что оба «горячо желают стать коронованными болгарскими владетелями».

 Ещё находясь в Бухаресте, граф получает несколько телеграмм от Горчакова, вызвавшие у него недоумение. Канцлер сообщал, что Андраши, познакомившись с проектом мирного договора с Турцией, воспротивился тому, чтобы Россия заключала мир на двусторонней основе. Светлейший князь предписывал придать будущему договору прелиминарный характер, и чтобы он не включал вопрос о проливах, поскольку это общеевропейская компетенция. Телеграммы сообщали также, что Австрия намерена предложить созвать европейскую конференцию для обсуждения итогов войны.

 Игнатьев понял, что в очередной раз Горчаков уступил Австро-Венгрии в её стремлении не допустить усиления российского влияния на Балканах. Он был убеждён, что на европейской конференции Россия окажется перед лицом скоординированной линии других держав, и, в конечном счёте, ей придётся поступить вопреки своим интересам. В письме супруге он, не скрывая своего разочарования мягкотелостью Горчакова, пророчески предрёк: «Эта рабская подчинённость и постоянные уступки Европе будут стоить дорого России».

 Через три дня Игнатьев был в штаб-квартире наследника в Брестовицах, недалеко от Рущука. После обеда Николай Павлович посвятил великого князя в содержание своих переговоров в Бухаресте и рассказал о проекте мирного договора.

 – Никто не посмел бы потребовать от Турции меньшего после тех жертв, которые Россия понесла в этой войне, – убеждённо проговорил Александр Александрович. Его выразительное лицо с румянцем на щеках излучало отменное здоровье и бодрость духа. Военная форма с эполетами и аксельбантами придавала ему мужественный вид. – Но, по правде сказать, – продолжил он, – я был удивлён, узнав, что в Адрианополе дядя поспешил подписать с турками договор о перемирии. Первый шаг к миру я считаю неудачным.

 Игнатьев поддержал наследника. Великий князь, отпив кофе, желая поощрить своего гостя, проговорил:

 – Но я верю, что ваше присутствие в Главной квартире изменит положение, и вы поставите каждого на его место.

 Этот разговор придал графу большую уверенность. Он не стал задерживаться в Брестовицах, несмотря на любезное приглашение наследника погостить у него пару дней, и поспешил в Тырново. Проведя несколько часов в доме генерал-губернатора старой болгарской столицы, Николай Павлович засобирался в дорогу. В этот момент с улицы раздались приветствия жителей города, узнавших о его приезде. Солидная депутация, получив разрешение охраны, явилась в дом и поднесла царскому послу приветственный адрес с выражением большой благодарности болгарского народа за его многолетнюю деятельность по освобождению Болгарии.

 Узнав, что он тотчас отправляется в дорогу, жители начали убеждать его, чтобы он не ехал на ночь через горы: зимняя дорога здесь очень опасная, тем более начиналась пурга. Однако Игнатьев сослался на то, что ему необходимо как можно быстрее прибыть в Адрианополь. «Сколько раз я раскаивался, – писал он в дневнике, – что не послушался советов моих добрых приятелей – тырновских болгар. Снежная буря замела дорогу, и только к полуночи, замёрзшие прибыли мы в Габрово. Его жители меня отогрели. Никто до рассвета не согласился проводить меня до Шипки». Следовавшие за ним секретари Базили, Щербачёв и Вурцел заблудились и только к утру достигли Габрово.

 После полудня Игнатьев вместе с сопровождавшими его достиг вершины Святого Николая на Шипке. Картина, открывшаяся им, повергла всех в состояние шока. Этот неприступный редут, созданный самой природой, который столько месяцев защищали русские и болгарские герои, хранил ещё следы недавних сражений. С правой и левой стороны виднелись засыпанные снегом и пока не откопанные останки храбрецов шестой батареи второй гренадерской дивизии. Почти на самом конусе горы возвышался большой крест, воздвигнутый на братской могиле отважных бойцов, сложивших здесь свои головы. Проехать далее экипажам Игнатьева и его спутников было невозможно: дорогу запрудила непрерывная цепь повозок, двигавшихся в час по чайной ложке. Увидев генеральскую шинель Игнатьева, его поприветствовал унтер-офицер Брянского пехотного полка. Он оказался словоохотливым. Рассказал, что его оставили здесь с небольшой командой для охраны ещё не свезённых вниз наших и турецких орудий. Видимо, ему очень хотелось поделиться с кем-нибудь пережитыми им на этой вершине бешеными атаками Сулеймановских орд. «Глядим мы, а он выскакивает вон из тех траншей, – унтер-офицер указал рукой на заметённые турецкие укрепления, – и прёт на нас, как шальной. Мы ему кааак шараахнем прямо в рыло. А он всё равно прёт и прёт. Ну, совсем доканал нас. Да подошедшие стрелочки нас выручили. Дооолго будет помнить наших брянцев да орловцев, бай Бог им здоровья! Ну, прямо гибель, что тут было!»

 Николай Павлович велел Дмитрию Скачкову выдать из своих припасов небольшой презент унтер-офицеру, которого попросил помочь освободить дорогу для его экипажей. Унтер-офицер поблагодарил за подарки и посоветовал выйти из коляски и далее следовать пешком. Но Игнатьев не внял совету. И позже сожалел о своей ошибке. Преодолевая крутой поворот, коляска срывается и летит в пропасть. Выпавший из неё Игнатьев успевает схватить руками куст и повисает над бездной. И когда заледеневшие руки уже не могли удерживать его, подоспел унтер-офицер с верёвкой. Так он был спасён, словно Проведение в очередной раз испытывало его для будущей исторической миссии. Спустя некоторое время смельчаки-солдаты, которыми командовал унтер-офицер, достали из пропасти почти весь его багаж, включая и верительные грамоты на ведение переговоров с турками. Но это было уже после того, как переговоры начались.

 После этой физической и психологической встряски граф и его спутники продолжили путь пешком, хотя и устали до изнеможения. Спустившись с горной кручи, они, ориентируясь на огоньки, двинулись в направлении Казанлыка. Но идти было невыносимо трудно. Ноги отказывались служить, от сильного напряжения в них чувствовалось болезненное дрожание. В темноте на каждом шагу в непролазной грязи они натыкались на какие-то препятствия. Но к ужасу своему вскоре поняли, что вся долина была завалена трупами солдат и лошадей, павших в недавней битве под Шипкой-Шейново, которые были превращены в руины. Спотыкаясь, они шагали и шагали вперёд, иногда давая себе отдохнуть на несколько минут на свободных от трупов пригорках. Лишь к рассвету они добрались до Казанлыка.

 Вся Фракийская долина, Богом созданная для благоденствия её жителей, была превращена отступающими турками в сплошное пепелище. Позднее Игнатьев напишет о своих впечатлениях: «Те, кто говорят, что несчастья, выпадающие на долю страны после военных действий, значительно тяжелее ужасов поля битвы, не ошибаются. Картины, открывавшиеся передо мной при этом путешествии, служат лучшим стимулом для уполномоченного, которому вести переговоры по заключению мира доверил самый миролюбивый государь, положивший столько усилий, чтобы избежать войны. Всё увиденное по дороге в Казанлык, с другой стороны, подтверждает и доказывает необходимость избавить этот богатый край раз и навсегда от непосредственного господства турок и ввести новый порядок, который может обеспечить благоденствие населению и водворить долгую мирную жизнь».

 Несмотря на двукратный разгром турками, Казанлык, хотя и сильно пострадал, но всё же некоторые здания сохранилось. Были красивые дома, свидетельствовавшие, что до разорения здесь процветала торговля. Игнатьеву было хорошо известно о производстве в этих местах розового масла, собираемого с обширных плантаций по всей долине, получившей благодаря этому своё название – Долина Роз. При помощи коменданта города быстро нашли два экипажа для Игнатьева и его спутников, и они покинули Казанлык. По-прежнему по пути им попадались сгоревшие дотла сёла. Уцелевшие от погрома жители, голодные и обездоленные, постепенно возвращались в родные края, пытаясь найти хоть какие-то пожитки и пропитание, стараясь в мирном труде быстрее забыть только что отгремевший ужас всесокрушающей войны.

 Неожиданная встреча у графа состоялась в местечке Тырново-Сеймен (ныне – Симеоновград) с австрийским князем Александром Баттенбергом, который ехал из Адрианополя, сопровождаемый группой австрийских и германских офицеров, входивших в состав военных миссий, аккредитованных при Главной квартире. Делясь своими впечатлениями о настроениях в ставке, князь не скрывал иронии:

 – Все там устали от войны и довольны, что могут вернуться в Петербург и забыть совсем этот Восточный вопрос. Всё им уже так надоело! И это не только моё мнение, но и всех австрийских и германских офицеров и даже английских корреспондентов, которые поражены падением военного духа в Главной квартире.

 Слушая его излияния, отдающие откровенным злорадством, Николай Павлович думал: «Ну и союзнички! Ну и племянник государя! Происходящее он понимает только как «этот Восточный вопрос». А что в результате войны болгарский народ, сотни лет страдавший от невыносимого ига, может получить долгожданную свободу, его это не волнует. Только ради получения орденов из рук царя ты и тебе подобные здесь, да ради того, чтобы похвастать перед светскими дамами, что вы тоже были на войне!»

 А князь как о чём-то само собой разумеющимся и даже с некоторым удовольствием в присутствии иностранных офицеров рассказывал о том, что скоро ожидается прибытие в Мраморное море английского флота и что турецкие делегаты после подписания перемирия убыли в Константинополь.

 – И какое значение сейчас имеет ваше прибытие в Адрианополь, когда всё уже завершено без вас? – заключил он, явно рассчитывая покрасоваться перед его спутниками.

 Это походило уже на личный выпад против Игнатьева, которого никто иной, а российский император удостоил чести быть главой делегации на переговорах с потерпевшей поражение в войне Портой. «Неужели он не понимает, что только государь может отозвать своё повеление?!» – мелькнуло в голове Николая Павловича. – «Впрочем, вряд ли он это способен понять, как нельзя понять происходящего в глубинах океана по прибрежным водам. С другой стороны, ведь это и выпад против Главной квартиры, к которой он был приписан», – расценил Игнатьев.

 Сказанное князем тут же стали, перебивая друг друга, подтверждать иностранные офицеры, с не меньшим злорадством описывая печальную картину состояния духа в штабе действующей армии.

 Ранним утром 24 января Игнатьев прибыл в Адрианополь и сразу явился к главнокомандующему. Великий князь принял его с искренним радушием, как старого приятеля. Стал расспрашивать о государе, новостях в Петербурге, поинтересовался здоровьем родителей, жены и детей. Когда Николай Павлович начал рассказывать о совещании у государя, он не сдержал эмоций и тоном, который вряд ли кто-либо другой позволял себе в общении с главнокомандующим, спросил:

 – Зачем нужно было спешить с заключением перемирия, когда военные и политические задачи России не допускали этого. Пока русские войска не достигли стен Константинополя?

 Наступила тяжёлая пауза. Было заметно, что великий князь борется с собой, чтобы не нагрубить Игнатьеву за его нетактичность. Может быть, в другое время, а не ранним утром, когда у главнокомандующего после хорошего сна было благодушное настроение, он бы поставил на место гостя и резко ответил ему. Но в данную минуту он не нашёл, что сказать. Граф заметил это, но отступать он не привык и продолжил.

 – Ваше высочество, вы же знали, что таковыми были желание и воля его величества?! Об этом он телеграфировал вам 12 апреля.

 – Я не получал такой телеграммы! – раздражённо бросил главнокомандующий.

 – Это невозможно, ваше высочество, чтобы не была доставлена царская телеграмма! – не унимался Игнатьев. Но поняв, что разговор стал принимать совсем неподобающий характер, он более спокойно произнёс:

 – Но если это так, то необходимо предположить, что не в порядке военная телеграфная служба. Поэтому нужно принять меры и восстановить надёжную связь с Петербургом.

 Не обращая внимания на помрачневший вид великого князя, Игнатьев прибег к последнему аргументу, но уже более спокойно:

 – Нельзя исключать, что из-за интриг Лондона и Вены, в которые они втянут султана, и вмешательства Англии, война продолжится.

 Не ожидавший такого поворота, Николай Николаевич воскликнул:

 – Боже сохрани! Ты хочешь вовлечь нас в войну с Англией?!

 Игнатьев вернул его к первоначальной теме разговора:

 – Даже если и не было получено приказание императора, то главнокомандующий должен был гнать неприятеля по его пятам и не обращать никакого внимания на угрозы Лондона, которые на деле являются блефом. А стратегические цели войны более ценны в данный момент, чем все другие соображения.

 Великий князь вновь не нашёл, что ответить. Игнатьев заявил ему:

 – Государь повелел мне провести переговоры с турками на основе утверждённого им проекта договора о мире, поэтому я потребую вернуть турецкую делегацию, которая не дождалась царского уполномоченного.

 Николай Николаевич промолчал. По его мрачному виду Игнатьев понял бессмысленность продолжать далее разговор и покинул главнокомандующего.

 В силу своего характера не мог он оставить начатого дела на полпути. Ему хотелось до конца разобраться с таинственной историей с телеграммой. Он направляется к заведующему телеграфной службой ставки князю Чингису, который был его давним приятелем по Пажескому корпусу. Князь не стал скрывать, что телеграмма поступила 12 января ранним утром и сразу была вручена главнокомандующему. Для Игнатьева настал критический момент. Раздражённый тем, что великий князь позволил себе обмануть его, Николай Павлович явился к главнокомандующему и высказал ему всё, что он узнал от князя Чингиса.

 – Беда в том, – стал оправдываться главнокомандующий, припёртый к стенке неопровержимыми фактами, – что телеграмма поступила поздно, уже после того, как Нелидов уговорил турецких делегатов, а я дал им слово. Следовательно, перемирие должно быть подписано… А сейчас, что ты хочешь понять?.. И зачем тебе разбираться с этим? – в его голосе прозвучали примирительные нотки.

 – Как зачем разбираться? – воскликнул Игнатьев, будто он вел беседу с равным себе по званию и положению. – Да, затем, что приказ его величества прибыл вовремя!.. А он предписывал вам идти вперёд и заключить мир у стен Константинополя! – Уже направляясь к выходу, Игнатьев с огорчением произнёс:

 – Если бы вы не были братом царя и великим князем, а обычным главнокомандующим, то вы бы понесли суровую ответственность перед историей и перед его величеством!

 С этого момента в их отношениях наступил перелом – они престали быть дружескими. После этой драматичной сцены Игнатьев записал в дневнике: «В Главной квартире были русские офицеры, но у большинства из них не было ни русской крови, ни русской души».

Вернуться к огравлению книги

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев