Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России

2018 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Анатолий ЩЕЛКУНОВ

Дипломат России

Историческое повествование

Часть третья

Берлинский конгресс. Крах «европейского концерта»

 Прибывший в Петербург Игнатьев в своём докладе о результатах визита в Вену высказал мысль, что Австро-Венгрию можно принудить к согласию, сосредоточив русскую армию на её границах и продемонстрировав готовность к войне. В военном министерстве он нашёл поддержку. Генеральный штаб начал разрабатывать соответствующий план. В российском общественном мнении на волне успехов на Балканах преобладали ура-патриотические настроения. Лишь Горчаков убеждает Александра II, что нельзя поддаваться эмоциям. Россия в настоящий момент не готова к войне, которую ей придётся вести с коалиционной Европой.

 В конце марта император созывает совещание. На нём, как и на предыдущих совещаниях, канцлер и Игнатьев, словно Ахилл и Гектор, вступили в сражение. Император поддержал Горчакова. Его аргументы о неготовности к новой войне страны, понёсшей огромные жертвы, оказались весомее. И действительно внутриполитическая ситуация была чрезвычайно сложной. На волне экономических трудностей нарастало протестное движение. В начале апреля Александр II получает ответное послание Франца Иосифа, в котором австрийский император выражает согласие на созыв конгресса для обсуждения Сан-Стефанского договора и заверяет в том, что «русская сторона может надеется на его поддержку». Царь распорядился прекратить военные приготовления и искать дипломатические пути урегулирования проблемы.

 11 апреля Горчаков поручает Новикову продолжить переговоры с Андраши. Для Балльплац это было сигналом готовности России пойти на уступки. Поэтому Андраши продолжал настаивать на прежних требованиях. Гирс, оставшийся вместо заболевшего Горчакова «на хозяйстве» в МИД, после очередного обсуждения позиции Вены на совещании у императора, направляет Новикову депешу. В ней выражена точка зрения Александра II на будущее Болгарии. В телеграмме заместитель министра писал: придавая важное значение нейтралитету Австро-Венгрии и её удалению от Англии, Россия болезненно воспримет потерю Боснии и Герцеговины. Территориальные претензии Вены на юг (Новипазарская область и Косовска Митровица, влияние в Македонии и контроль над железной дорогой Босния – Косовска Митровица – Салоники) неприемлемы, вплоть до полного разрыва отношений. Это фактически будет означать вассальное положение Сербии и Черногории и гегемонию Австро-Венгрии в западных Балканах. Гирс уточняет, что отношение к Болгарии мотивировано не геополитическими соображениями, а заботой о сохранении национального и государственного единения болгар. Отделение западных частей Болгарии было бы отступлением от принципа болгарского единства и станет огромной моральной жертвой со стороны России, поскольку славянское население, удалённое от Болгарии, будет легко денационализировано под двойным гнётом греческих элементов и материальных интересов. Отделение Македонии будет означать, отрыв значительной части Болгарии, в которой болгарская национальность не является достаточно компактной, чтобы противостоять разлагающему воздействию албанских, греческих и католических элементов, которые находятся под австрийским влиянием. Это неминуемо ослабит восточную болгарскую национальность, а удалённая от неё западная часть, в конце концов, потеряет свой национальный характер. Вот поэтому, продолжал Гирс, нам предпочтительнее поддержать разделение Болгарии на две достаточно компактные половины, которые смогут противостоять различным элементам и которые, естественно, будут стремиться к объединению в единое государство, как это сделали Валахия и Молдова.

 С этими требованиями Вена не согласилась. Переговоры вновь застопорились. Светлейший князь обращается к Бисмарку за содействием. Железный канцлер пытается воздействовать на Андраши. Но граф цинично ему заявляет, что Россия ослаблена войной. К тому же ей угрожает Англия. Поэтому нужно «дожать» её до конца. В этой ситуации Бисмарк советует Горчакову начать переговоры с Форин Оффисом, предложив себя в посредники.

 При всей воинственной риторике Лондона в окружении королевы тоже не желали войны. Там не были уверены, что Англия даже при поддержке её со стороны Австро-Венгрии сможет одолеть закалённую в боях русскую армию. А если в союз с Россией вступят новые славянские княжества?! Поэтому Сейнт-Джеймс делает Петербургу предложение о переговорах.

 За него, как утопающий за соломинку, ухватился Горчаков. Ему показалось, что это шанс разрешить конфликт путём достижения договорённости с основным геополитическим соперником, и тем самым предотвратить союз Великобритании и Австро-Венгрии. Он направляет Шувалову депешу, с указанием вступить в переговоры с Солсбери и Дизраэли.

 За несколько дней до переговоров Игнатьев подал записку канцлеру, в которой обосновал возможность допустимых, с его точки зрения, уступок Лондону по Сан-Стефанскому договору. Они носили характер компромисса при сохранении главного – новой Болгарии, хотя и разделённой на Западную и Восточную, но в намеченных договором границах. Николай Павлович уповал на то, что Солсбери согласится с предлагаемыми изменениями договора, которые приближали его к выработанному проекту на Константинопольской конференции.

 Однако светлейший князь отклонил эти предложения, поверив заверениям посла Шувалова о возможности и без того найти понимание лорда Солсбери. Английский министр меняет тактику переговоров. Он заявляет о готовности поддержать требования Петербурга о Бессарабии и передаче России Батума и Карса. Солсбери заверяет Шувалова, что Англию не интересуют Босния, Герцеговина и Новипазарский санджак, и она готова согласиться с территориальным расширением Сербии и Черногории. Но Лондон категорично против выхода Болгарии к Эгейскому морю и выступает за её раздел на две области. В депеше в Петербург Шувалов сообщает, что Солсбери «никогда не допустит равной автономии областей с обеих сторон Балкан». Он считает возможной политическую автономию Северной Болгарии. А в Южной Болгарии можно гарантировать «материальное благополучие болгар без превращения её в политическую автономию, которая бы угрожала султану». Султан должен оставаться «на страже Проливов», и Англия никогда не согласится предоставить эту обязанность кому-либо другому. Эти требования Шувалову показались приемлемыми. Он благодарит Солсбери и отбывает на родину.

 По пути граф останавливается в имении Бисмарка Фридрихсруэ, что недалеко от Гамбурга, и знакомит канцлера с английскими предложениями. Князь был болен. Но принял царского посла любезно. Он понимал, что англо-русское соглашение нарушит его стратегические планы. Бисмарк был уверен, что задуманная им вместе с Андраши хитроумная комбинация по рассечению, словно тевтонским мечом, земель южных славян территориями, которые попадут в полную зависимость от Австро-Венгрии, что обеспечит ей выход к Средиземноморью, близка к цели. Опять-таки в этом находит своё проявление принцип: «разделяй и властвуй». Ай-да, железный канцлер! Ай-да, «честный маклер»! В его честность можно поверить, разве только тогда, когда он говорил, что «Болгария не стоит даже одной загубленной жизни немецкого гренадера».

 Почаще бы вспоминали эти слова болгарские германофилы.

 Фон Бисмарк осыпает Шувалова любезностями, на какие только он был способен, и пытается его убедить в том, что для России более выгодным является достижение соглашения с Веной. Тем более, подчёркнул железный канцлер, что к этому обязывает «Союз трёх императоров». Понимая, что русский посол не в состоянии принять самостоятельного решения без указаний Петербурга, гостеприимный хозяин в завершение беседы намекнул: «Если Россия согласится на оккупацию Боснии и Герцеговины, то всё устроится наилучшим образом».

 Довольный доверительным разговором с фон Бисмарком, Шувалов направился почивать в отведённые ему покои. Но в полночь его разбудил стук в дверь. Каково же было его удивление, когда он увидел на пороге железного канцлера, протягивавшего ему телеграмму из Вены. Андраши сообщал, что последние русские предложения он находит хуже предыдущих и считает их неприемлемыми. Знакомя русского посла с телеграммой, Бисмарк демонстрировал ему свою полную доверительность, рассчитывая при этом на то, что тем самым сможет поднять в глазах Горчакова свой авторитет как необходимой опоры при решении столь сложных проблем. На следующий день он организует Шувалову аудиенцию у Вильгельма I. Император подтвердил готовность Берлина к проведению конгресса. С этой новостью граф поспешил в Петербург.

 Горчакову и Милютину английские предложения показались более приемлемыми, чем австрийские. Александра II смутили только требования Лондона по Болгарии. Император готов был согласиться с разделом сан-стефанской Болгарии, но при условии, что в Южной Болгарии не будет турецких войск.

 Получив новые инструкции, Шувалов отбывает в Лондон. В Германии он вновь встречается с Бисмарком. Канцлер заверяет, что при получении сообщения об англо-русском соглашении сразу же разошлёт приглашения в Берлин на конгресс, на котором готов выступить в роли «честного маклера». Он специально повторил свою фразу, сказанную в рейхстаге, чтобы Шувалов донёс её в Петербург, где поверили бы в его абсолютную непредвзятость.

 18 апреля в Лондоне была подписана тайная англо-российская конвенция, определившая взаимные уступки. Она предусматривала раздел Болгарии на северную (с политической автономией) и южную (с административной автономией). Македония оставалась турецкой провинцией.

 Обращает на себя внимание чрезвычайная дипломатическая активность Лондона в канун международного конгресса, что в последующем обеспечило немалые выгоды Альбиону. В мае Англия и Австро-Венгрия за спиной России подписали специальное соглашение, по которому англичане обязались поддержать требования Габсбургской монархии об оккупации Боснии и Герцеговины, если Вена выступит на стороне Англии против России. С Турцией Великобритания заключила так называемую Кипрскую конвенцию, предусматривавшую защиту Лондоном интересов Порты в обмен на оккупацию Кипра. Оба международных акта имеют явную антироссийскую направленность.

 Заинтересованные страны приняли предложение Бисмарка провести конгресс в Берлине. Началась подготовка к этому важному событию. У Игнатьева не было сомнений, что он по праву должен войти в состав российской делегации. Но не тут-то было. Вокруг его имени в европейских столицах разгорелись страсти, похожие на сюжет захватывающего детектива. В середине марта император Вильгельм I пишет своему канцлеру, что германский посол в Петербурге информирует о возможном появлении в составе русской делегации на конгрессе графа Игнатьева. Эта новость, продолжает он, способна «заставить его заболеть». Вильгельм обязал Бисмарка шепнуть в Петербурге кому следует, что «появление графа Игнатьева ему лично будет в высшей степени неприятно и вредно для успеха переговоров», и что он «настойчиво желает, чтобы граф не появлялся на конгрессе, и чтобы осуществилось предыдущее обещание Горчакова, что Игнатьев не приедет».

 Бисмарк направляет депешу послу Швейницу с поручением дать понять Горчакову о нежелании Вильгельма I видеть на конгрессе Игнатьева. Светлейший князь доводит эту информацию до Александра II. Но государь не внял просьбе своего дяди, зная, какую роль в интересах России может сыграть на конгрессе Игнатьев. Это заставило Горчакова, скрепя сердце, заявить Швейницу:

 – Я не меняю своей точки зрения на нежелательность появления Игнатьева в Берлине. Но государь хочет этого… И я пошлю Игнатьева, я должен назначить его, так как он обладает необходимыми знаниями…

 Такая же, как в Берлине, началась подковёрная возня и в Лондоне. Лорд Биконсфилд сообщил русскому послу, что королева повелела сделать всё возможное, чтобы Игнатьева не было в русской делегации на конгрессе. Вполне можно допустить, что это была инициатива самого Дизраэли, опасавшегося на предстоящем конгрессе такого сильного оппонента. Кто знает? Шувалов, видевший в Игнатьеве соперника и испытывавший к нему личную неприязнь, с удовольствием и злорадством довёл эту информацию до Горчакова. Подобное указание Солсбери направил германскому послу в Берлине. Тот обращается к железному канцлеру. Бисмарк вновь поручает Швейницу постараться выполнить волю императора, задействовав связи среди петербургской бюрократии. 18 мая посол пишет фон Бисмарку, что Игнатьев продолжает оставаться влиятельной фигурой, поскольку «на нём оправдывается положение, что знание есть сила, когда дело идёт об особенностях географического и этнографического характера. В этих вещах он – единственный зрячий среди слепых».

 Неизвестно, каким образом недоброжелателям Игнатьева удалось подключить к этому делу великого князя Николая Николаевича. Он оказался злопамятным и не забыл неприятного разговора в Адрианополе. Улучшив момент, великий князь стал настраивать венценосного брата против своенравного графа. И Александр II уступает. Государь утверждает делегацию на Берлинский конгресс в составе: Горчакова, Петра Шувалова и посла в Берлине Павла Убри.

 Это был жестокий удар по самолюбию Николая Павловича. Он серьёзно заболел. 10 мая получил отпуск и уехал в Круподеринцы, где и провёл всё лето в тяжких раздумьях о том, что не ценят у нас людей профессиональных и сердцем болеющих за судьбы Отечества. Так оборвалась его блестящая дипломатическая карьера. Не будь сердечной заботы о нём Екатерины Леонидовны, пожалуй, Николай Павлович не справился бы с этим ударом. Он оказался подобен птице, подстреленной в высоком полёте. Никто из царского окружения не потрудился объяснить Игнатьеву настоящей причины, по которой его не включили в состав делегации на Берлинский конгресс. «Наверняка, – догадывался он, – не обошлось без стараний старика, да, и Николай Николаевич приложил к этому свою великокняжескую руку». Вся семья переживала за него. Трогательные письма с поддержкой ему посылает отец, для которого такой неожиданный поворот в карьере сына был не меньшим испытанием, чем для самого Николая Павловича. Душевные страдания тяжело отразились на здоровье пожилого человека. Павлу Николаевичу шёл восемьдесят второй год.

 Утешение Николай Павлович находит в семье. Екатерина Леонидовна была на последнем месяце беременности. Николай Павлович всеми силами старался держаться, чтобы его настроение не отразилось на самочувствии «бесценной жинки». 24 июня у Игнатьевых рождается сын. Его назвали Владимиром. Он сразу стал всеобщим любимцем. Анна Матвеевна и дети в нём души не чаяли. Бесконечные домашние хлопоты отвлекали Николая Павловича от тяжёлых мыслей. Благотворная семейная атмосфера стала лучшим лекарством от душевных травм. Постепенно его мысли вновь переносятся в сферу внешней политики.

 Печальная весть пришла в Круподеринцы в середине лета: 9 июня умер от тифа американский журналист Дженуарий Макгахан, сопровождавший русские войска до Сан-Стефано. Николай Павлович очень ценил его за редкие человеческие качества, которые, по его мнению, нечасто встречаются у американцев и европейцев.

 Ему было всего тридцать четыре года, когда оборвалась его яркая жизнь. В 1911 году его перезахоронили в родном городе Нью Лексингтон, штата Огайо. На памятнике лаконичная эпитафия: MacGAHAN LIBERATOR OF BULGARIA (Макгахан – освободитель Болгарии).

 Из газет Игнатьев узнаёт, что Берлинский конгресс начал работу 1/13июня. Английскую делегацию возглавил сам премьер-министр Дизраэли. В неё вошли также Солсбери и посол в Берлине лорд Россель. Делегация Австро-Венгрии состояла из канцлера Андраши, посла в Германии графа Карольи и посла в Риме Гаймерле. Хозяева конгресса были представлены Бисмарком, министром иностранных дел фон Бюловом и послом в Париже князем Гогенлоэ. Францию представляли министр иностранных дел Ваддингтон и посол в Берлине граф Сен-Валье; Италию – министр иностранных дел граф Корти и посол в Германии граф Делоне. Турция направила трёх представителей: Каратеодори-пашу, Мехмед Али пашу и посла в Берлине Саадуллах бея. Кроме того, на конгресс были приглашены представители балканских княжеств и Ирана, но лишь с пассивной ролью в качестве наблюдателей. Не было только болгарских представителей.

 Прочитав информационное сообщение о составах делегаций на конгрессе, Игнатьев подумал: «Не смогут старик и Шувалов отстоять нашу линию. Не знают они ни Болгарии, ни других балканских стран. Дизраэли и Андраши будут биться до последнего. Они сделают всё возможное, чтобы обкорнать Сан-Стефанский договор. У старика и здоровья не хватит, чтобы им противостоять. А его надежды на Бисмарка в очередной раз не оправдаются. Окажись я там, граф Корти, наверняка, поддержал бы нас. Объединённой Италии невыгодно расширение влияния Австро-Венгрии на Балканы и Адриатику. Но сейчас он займёт нейтральную позицию». Эти мысли оказались пророческими.

 Председательствовал на конгрессе фон Бисмарк. Основные вопросы обсуждались в узком кругу без участия турецких делегатов и наблюдателей. Горчаков прибыл в Берлин в очень болезненном состоянии. На церемонию открытия его внесли в кресле. В дальнейших обсуждениях он поручил участвовать графу Шувалову и послу Убри. Бисмарк, навещая Горчакова, всячески убеждал его, что светлейший князь может полностью положиться на него.

 – Союз с Россией, – говорил он, – мне всегда был и остаётся дорог. От начала до конца конгресса я буду к услугам России и буду поддерживать все предложения русских уполномоченных.

 Для большей убедительности он добавлял:

 – Знайте, ваше сиятельство, мой старый Вильгельм и я, мы следили за вашей армией во время войны с такой симпатией и таким интересом, как будто дело шло о нашей собственной армии, и мы были сильно обрадованы, когда узнали, что вы после Плевны так быстро перешли Балканы.

 Горчакову казалось, что он достаточно хорошо знает «своего ученика» и можно вполне довериться столь искренним его заверениям.

 Но за сладкодумием железного канцлера скрывались его давняя обида на светлейшего князя и холодный расчёт хитрого политика. Уже, будучи на покое, Бисмарк признался одному русскому журналисту:

 – Ваш князь Горчаков, который в своём самомнении всегда смотрел на меня как на своего ученика, относился ко мне благосклонно, пока я был ещё ничем; но он не мог мне простить, когда я сделался значительной персоной, и он делал всё, чтобы вредить мне.

 Подумав секунду, фон Бисмарк добавил:

 – Вы третировали нас, как грубых, не стоящих внимания пруссаков. И наши отношения от этого, конечно, пострадали.

 Склонный к философским обобщениям и умудрённый почти тридцатилетним опытом работы в качестве первого министра Германии, князь подытожил свои размышления:

 – Вообще, политика – это тяжёлое ремесло и крайне неблагодарное занятие. Это – искусство, основанное на предположениях и всегда зависящее от случая. Вся суть здесь – только подсчитывать вероятности; вам предстоит угадать, что сделает, по всей вероятности, ваш противник, и собственно к этому направит свои комбинации и свои планы… Если дела идут удачно, вы пожинаете лавры; если же нет, то вы прослывёте глупцом… Направлять политику страны – это всё равно что предсказывать дождь или хорошую погоду. Для этого нужно заранее предвидеть все комбинации того или другого значительного лица, живущего к тому же далеко от вас. Тысячи забот расстраивают здоровье и убивают сон: располагать судьбою миллионов людей и ещё больших миллионов золота – это слишком тяжёлая задача!

 Следование этим принципам на Берлинском конгрессе обеспечило Бисмарку авторитет в европейском масштабе как миротворца, а Германии – прочное место как доминирующей силе на континенте.

 Главным предметом спора была судьба Болгарии. Непримиримую позицию заняли английская и австрийская делегации. Масло в огонь подлила лондонская пресса, сразу же после открытия конгресса опубликовавшая разоблачительные материалы о секретном англо-русском соглашении. Это вызвало настоящую сенсацию в европейских столицах. Английская печать стала упрекать Дизраэли и Солсбери в чрезмерной уступчивости перед русскими. Чтобы оправдаться перед общественностью за тайную сделку с Петербургом, лорд Биконсфилд занял откровенно антироссийскую позицию. Ему вторил и его министр. Столь же категоричную позицию занял и граф Шувалов, который, вероятно, пытался отвести от себя подозрения, что и он замешан в интриге с публикацией.

 Болгарские исследователи Константин Косев и Стефан Дойнов не без оснований полагают, что едва ли речь идёт о «невинной журналистской сенсации», и утечка информации о тайном англо-русском соглашении могла быть допущена кем-либо иным, кроме Бисмарка. Он был единственным, кто кроме узкого круга лиц знал об этом соглашении. И он также был единственным, кто мог извлечь пользу из этой инсинуации. Шувалов писал, что, сообщая германскому канцлеру об этом соглашении, «он просил его сохранить эту информацию в строжайшей тайне, потому что достаточно появиться в печати любому упоминанию об этом, оно вызовет скандал… Бисмарк обещал, что он не расскажет о соглашении даже кайзеру и Бюлову». Чего стоят его обещания, он многократно доказал!

 Во время одного из выступлений Солсбери присутствовавший на заседании германский дипломат барон Циммерман, не сдержавший своего сарказма двуличием английского министра, прошептал графу Шувалову:

 – Прошу вас, ваше сиятельство, напомните ему речь, которую он произнёс на Константинопольской конференции!

 Шувалов с горечью заметил:

 – Эээ, да кто сейчас думает о Константинопольской конференции?!

 Разговор не остался незамеченным фон Бисмарком. Во время перерыва он отозвал в сторону молодого германского дипломата и внушительным тоном отчитал его:

 – Слушайте, дорогой барон! Сколь ни значительно наше расположение к русскому двору, но мы не можем быть на конгрессе больше русскими, чем сами русские и граф Шувалов! Прошу вас, будьте умереннее в ваших чистосердечных проявлениях!

 Позицию железного канцлера на конгрессе выдаёт его признание: «Когда решали созвать конгресс, – писал он позже, – то мы совсем не имели в виду интересы Болгарии, а руководствовались исключительно нашими интересами». Он с нескрываемым презрением относился к турецким делегатам, заявляя им с грубой прямотой, что «судьба Турции ему безразлична». И если он тратит своё драгоценное время в летнюю жару, то делает это исключительно ради предотвращения конфликта между великими державами.

 Каждая делегация руководствовалась своими корыстными интересами, стремясь использовать слабую аргументацию российских уполномоченных для того, чтобы получить максимальную выгоду в меняющейся геополитической конфигурации. Решались политические проблемы не одного региона, а широкого географического пространства: от Ирана, Закавказья, Средиземноморья до Балкан. Западноевропейские представители всеми силами пытались не допустить, чтобы Россия воспользовалась плодами своей победы в войне и укрепила влияние на Балканах. Но это была лишь одна из задач, которую они преследовали. Другая – заключалась в том, чтобы ни коим образом не допустить создания крупного славянского государства, способного в будущем противостоять английской и австро-венгерской экспансии в регионе. Дизраэли, Андраши и Бисмарк понимали это как проблему глобального характера. Поэтому готовы были пойти России на частичные уступки, но во что бы то ни стало исключить из Сан-Стефанского договора те статьи, которые предусматривали создание единой Болгарии, имеющей выход к Эгейскому морю и включающей территорию Македонии.

 Пришедший вместо герцога Деказа в министерстве иностранных дел Франции Валддингтон сменил политический вектор на Англию и на конгрессе всецело поддерживал англичан. Российская делегация оказалась в одиночестве. Горчаков из-за болезни практически не появлялся на заседаниях. Он доверился своему «старому другу» Бисмарку, уповая на «Союз трёх императоров». Железный канцлер вместе с Андраши разыгрывал такую комбинацию, которая препятствовала бы возникновению гегемонии на Востоке, как Англии, так и России. Одновременно оба канцлера стремились не допустить создания на Балканах крупного болгарского государства, которое в перспективе могло бы довлеть над немецким элементом и быть проводником российских и общеславянских интересов. Именно этим мотивирована их непреклонная позиция в острых дискуссиях с российскими уполномоченными по разделу Болгарии и аннексии Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины. При этом ими вновь руководит пресловутый принцип – разделяй и властвуй.

 Накануне конгресса Игнатьев составил указания для российской делегации, которые предусматривали сохранение единой Болгарии. Он был уверен, что этот вопрос станет ключевым в дискуссиях с представителями Англии и Австро-Венгрии. В качестве допустимого компромисса он предлагал ограничить её территорию Болгарским экзархатом, что выглядело вполне логичным и, по его замыслу, преграждало бы Австро-Венгрии выход к Средиземному морю. На это же были нацелены его предписания: не соглашаться с австрийской оккупацией Боснии и Герцеговины. Однако министерство оставило его предложения без внимания, подготовив другую инструкцию. Она допускала возможность раздела Болгарии.

 По ходу конгресса Шувалов информировал Петербург о непреклонной позиции представителей Лондона и Вены. В ответ 27 июня Гирс направляет депешу с уточнением требований государя, а именно: необходимо добиваться закрепления в договоре независимости Сербии и Румынии, образования автономного княжества Болгарии и расширения территорий Сербии и Черногории. Для России нужно отстаивать новые территориальные приращения в Закавказье, возвращение Бессарабии и компенсацию военных расходов. Его величество, писал Гирс, считает эти требования «незначительными» в сравнении с его планами по освобождению христиан Востока и теми огромными жертвами, которые были принесены в борьбе с Портой. Но государь готов удовлетвориться этим только потому, чтобы избежать новой войны, имея в виду «аморальную коалицию Европы», чинящую препятствия на каждом шагу. Если этого удастся добиться, то Северная Болгария станет тем ядром, вокруг которого постепенно будет группироваться единокровное население, оставшееся вне его пределов, а южные болгары не станут жертвами османского угнетения.

 Бурные дебаты разгорелись между русскими уполномоченными и Солсбери, поддержанным Андраши, при обсуждении судьбы Софийского санджака и крепостей Варны и Шумена. В этой дискуссии Бисмарк поддержал российскую сторону. Он исходил из того, что в противном случае не избежать продолжения войны, что может поставить Западную Европу перед ещё большим вызовом. Его вмешательство склонило чашу весов в российскую сторону. Софийская область была включена в Княжество Болгарии. Российская делегация согласилась передать Турции Баязет и Алашкертскую долину за её обязательство разрушить крепости и вывести гарнизоны из Варны и Шумена, которые вошли в состав Болгарии. Это было важным стратегическим завоеванием для становления молодого государства и недопущения турецкого и английского господства в западном Черноморье.

 Последнее заседание конгресса состоялось 1/13 июля, ознаменовавшее подписание Берлинского договора.

 Первые двенадцать статей договора регулировали статус Княжества Болгарии как самостоятельного трибутарного (платящего дань), с христианским правительством, но с верховной властью султана, народным войском и князем, избираемым народом с согласия великих сил и утверждаемого Портой. В нём не должно быть турецких войск. Все крепости подлежали разрушению.

 С 13 по 22 статью регулировался статус Восточной Румелии, как провинции, имеющей полную автономию, но находящейся под прямой политической и военной властью султана и управляемой генерал-губернатором – христианином, которого назначает Порта сроком на пять лет с согласия великих сил. Территория, прилегающая к Адрианополю, Эгейскому морю и Македония возвращалась Турции.

 Договор закреплял независимость Сербии, Румынии и Черногории. Сербия получала Враню и Пирот с окрестностями, а Северная Добруджа передавалась Румынии.

 Не принимавшие никакого участия в войне Австро-Венгрия добилась права на оккупацию Боснии и Герцеговины, а Великобритания – Кипра. Вена и Лондон ликовали. Граф Андраши и лорд Биконсфилд были осыпаны наградами. Печать превозносила их как национальных героев. Ещё бы, получены такие приобретения без единого выстрела их армий!

 Дизраэли был встречен в Лондоне общим восторгом как творец «peace with honor» (почётного мира). Королева пожаловала ему Орден Подвязки, а город Лондон удостоил его звания Почётного гражданина. Однако торжество лорда Биконсфилда длилось недолго. Позорная война с зулусами и огромные жертвы в войне с Афганистаном быстро сменили симпатии английского общества в пользу Гладстона.

 Россия, чьи воины проливали кровь на полях сражений, не смогла обеспечить для себя желаемых результатов. Русская дипломатия потерпела сокрушительное поражение, уступив алчным и напористым требованиям Лондона и Вены. Россия вернула утерянную в 1856 году часть Бессарабии. В Закавказье ей отошли города Ардаган, Батум и Карс. Срок временного российского управления в Болгарии ограничивался девятью месяцами.

 Берлинский конгресс завершил процесс окончательного разложения «европейского концерта». Он наметил те линии, по которым в недалёком будущем произойдёт новый геополитический раскол, приведший к мировой войне. Договор не разрешил национального вопроса ни одной из балканских стран, создав новые узлы межнациональных и межгосударственных противоречий. Под властью Турции остались албанцы, значительная часть греческого, болгарского, сербского и черногорского населения. В границах Габсбургской империи продолжали оставаться румыны, сербы, хорваты и словенцы. Западноевропейские политики, стремясь в качестве преграды российскому проникновению к Проливам сохранить власть Турции в территориях с преобладающим христианским населением, своими руками заложили мину замедленного действия под мир на Балканах. Сложный узел противоречий таил в себе опасность будущих серьёзных конфликтов, обернувшихся мировыми трагедиями в XX веке.

 Прав был Александр II, написавший в телеграмме своему брату, что правда – в силе. Представители нескольких государств, обладавших силой, и потому называвших себя великими, навязали такие условия в Берлинском договоре, которые не учитывали интересы малых народов. Эти государства присвоили себе право распоряжаться судьбами миллионов людей, не спрашивая их желания, право делить мир по своему усмотрению. К чему это привело, человечество довольно скоро узнало.

 На конгрессе чётко проявились цивилизационные предпочтения, обнаружившие стремление англосаксонских политиков в союзе с многовековым противником христианских народов подчинить своей воле славянский мир.

 Попытавшаяся отстоять его ценности российская дипломатия в силу субъективных причин, интриг и узкогрупповых интересов оказалась не на уровне возникших вызовов. Трудно найти в истории другой пример, когда бы по вине и бездарности своих дипломатов страна-победитель теряла плоды своих завоеваний, доставшихся огромными жертвами. Серьёзная вина за это лежит на князе Горчакове. «Робость нашей политики и постоянное преклонение канцлера перед европейским ареопагом, – читаем в записках Н.П.Игнатьева «После Сан-Стефано», – привели нас к Берлинскому конгрессу».

 Пользовавшийся безграничной поддержкой царя государственный канцлер не смог побороть в себе чрезмерных амбиций, своевременно оставить высокий государственный пост и, будучи довольно больным человеком, продолжал держать в своих руках решение вопросов исключительной важности для судеб страны. Начав в 1856 году с торжественной декларации о том, что Россия будет руководствоваться исключительно собственными интересами, он через двадцать лет, по сути, действовал в ущерб её национальным интересам. Во время одного из своих редких появлений на заседании конгресса он, потеряв бдительность, даже умудрился показать Дизраэли секретные карты. После чего лорд Биконсфилд так настроил других участников дискуссии, что все российские предложения дружно блокировались. Сторону Дизраэли принял и Бисмарк. За это в европейских газетах он получил кличку «Бисраэли».

 Пример Горчакова убедительно показывает, сколь ни талантливым и высокопрофессиональным ни является чиновник на высоком государственном посту, он должен своевременно покидать его. В противном случае он вредит тому делу, которому служит. К сожалению, история нашей страны дала немало подтверждений этому.

 После конгресса, осознавая свою вину за дипломатический провал, Горчаков написал в докладе царю: «Общее впечатление, вынесенное мною от конгресса, то, что дальнейший расчёт на Союз трёх императоров есть иллюзия».

 В 1883 году в ежемесячном историческом журнале «Русская старина» были опубликованы воспоминания светлейшего князя, которые он, находясь в Ницце, надиктовал русскому историку и издателю упомянутого журнала М.И.Семевскому. Горчаков признался: «Берлинский трактат 1878 года я считаю самой тёмной страницей в моей жизни. Когда я вернулся из Берлина в Петербург, я именно так и выразился о Берлинском трактате в моём мемуаре, поданном мной государю императору. В этой всеподданнейшей записке я написал так: «Берлинский трактат есть самая чёрная страница в моей служебной карьере».

 Государь император Александр Николаевич изволил приписать к этим строкам собственноручно: «И в моей также».

 Видимо, император понял свою ошибку, когда согласился вычеркнуть графа Игнатьева из состава делегации.

 Государь поручил Николаю Павловичу, вернувшемуся в августе в Петербург, подготовить записку, в которой сравнить итоги Сан-Стефанского и Берлинского договоров. Представленный императору документ поверг его в состояние крайнего разочарования. По каждому пункту Сан-Стефанского договора его творец указал на изменения, сделанные в Берлине, и на выгоды для Англии и Австро-Венгрии. Первая укрепила своё влияние в Средиземноморье и Средней Азии, а вторая – на Балканах. И всё это без их участия в войне. Согласно выводам Игнатьева, ущемлены интересы славянских народов, немалая часть которых осталась под властью Турции, другая оказалась под австрийской оккупацией. Итогом всего стало ослабление позиций России на Балканах.

 В своих воспоминаниях Игнатьев писал, что царь, ознакомившись с запиской, пришёл в состояние крайнего разочарования и заявил, что «не ожидал такого унижения результатов войны». Он повелел ознакомить с документом наследника.

 Шувалов и посол П.Убри не владели всей совокупностью проблем, которые обсуждались на конгрессе. Значит, они обладали недостаточным профессионализмом для своей миссии. Об этом свидетельствует следующий факт. «В Берлине, – отмечал Николай Павлович в своих записках, – а также на предварительных переговорах в Лондоне и Вене, при возвращении территорий, передаваемых России Турцией, согласно Сан-Стефанскому договору, было забыто, что территориальные уступки заменяли признанное в принципе денежное вознаграждение и что справедливость требовала не только не уменьшать 300 миллионов денежной контрибуции, но и увеличить сумму в соответствии с уменьшением территориального вознаграждения. Вообще, не только основная идея Сан-Стефанского договора была искажена, но и полностью нарушена его целостность: выгодные для России положения вычеркнуты или урезаны, а невыгодные оставлены, увеличены и сделаны новые дополнения открыто во вред русским интересам. Остались лишь обломки здания, выстроенного в Сан-Стефано. Болгарию разделили не просто пополам, а на шесть частей: княжеству оставили только треть округов (нахий), входивших в его состав согласно договору; шесть из них отдали Сербии, одиннадцать – Румынии; шесть безусловно вернули Турции; 29 отделили в западный район (Македония) и 22 – в Восточную Румелию. Одним словом, треть Болгарии отдали на эксплуатацию туркам, румынам, сербам, грекам, австро-венграм и англичанам… Исход Берлинского конгресса подтвердил то, что я предвидел и предсказывал со времени моей поездки в Вену: изменение границ Болгарии и наши уступки были нужны Австрии и Англии прежде всего для того, чтобы уничтожить наше господствующее влияние на Балканском полуострове и легче востребовать от Турции под формой награды за защиту её мнимых интересов Боснию и Герцеговину для Австрии, а Кипр и право распоряжаться в областях с армянским населением для Великобритании».

 Оптимистические ожидания, которые породил Сан-Стефанский договор у большинства народов Балканского полуострова, сменились глубокими разочарованиями. На волне этих разочарований в некоторых общественных слоях, преимущественно среди интеллигенции, появились сомнения в искренней заинтересованности России в защите христианского населения. Эти настроения подогревались западноевропейскими печатными органами, которые использовали их как повод для новых антироссийских выступлений. Они тут же были подхвачены некоторыми деятелями на Балканах, чьим козырем в политической борьбе стала русофобия.

 Убедительно о мотивах русофобии в славянских странах, получивших свободу благодаря России, писал в своём дневнике Фёдор Иванович Достоевский.

 По свидетельству современников, когда Стефан Стамболов, находившийся в Адрианополе, узнал об условиях Берлинского договора, он ворвался в кабинет императорского комиссара князя Дондукова-Корсакова и злобно бросил:

 – Лучше бы вы не приходили нас освобождать, коль не имели сил защитить сан-стефанскую Болгарию! Под турками, но вместе, мы имели надежду на более светлое будущее. А сейчас? Разорванные на пять частей. Вы убили наши надежды!

 Князь не ожидал такого грубого выпада. Тем более, в присутствии нескольких генералов. Презрительно посмотрев на татарское лицо неожиданного гостя, он, как можно сдержаннее, строгим голосом заявил:

 – Молодой человек, за такие слова отправляют в Сибирь!

 Пожалуй, болгарский апостол, не нюхавший пороха в ходе освободительной войны, был готов к тому, чтобы и дальше проливалась русская кровь, только теперь уже в сражениях с коалиционной Европой. Но для российской армии было достаточно жертв, которые наш народ положил на алтарь свободы своих балканских братьев.

 Хотя в Берлине российским уполномоченным не удалось в полной мере реализовать задач, поставленных императором, тем не менее, ряд балканских стран окончательно вышли из подчинения Порты, а Болгарское государство стало историческим фактом. Это следует считать главным итогом русско-турецкой войны. На карте Европы появилось Болгарское княжество, ставшее притягательной силой для болгар, которые оставались за его пределами. После почти пятисотлетнего закабаления болгары вступили на путь своего национального возрождения, путь самобытного развития, позволивший этому славянскому этносу раскрыть свой потенциал как части общеевропейской цивилизации и утвердить свою государственно-культурную идентичность.

 Россия смогла обеспечить новому княжеству необходимые условия для свободного политического, экономического и культурного развития. И в этом её несомненная заслуга перед историей славянского мира. Вся система государственного устройства и управления в Княжестве Болгария была заложена русскими деятелями. А болгарское ополчение, получившее бесценный опыт в ходе войны, стало ядром армии и горнилом её будущих побед. Автономия Восточной Румелии после девятимесячного русского управления была освобождена от турецкого военного присутствия. Всё это вселило в болгар надежду на объединение в скором будущем в единое государство.

 Но силы, которые изначально препятствовали свободному развитию болгар, не дремали. Сразу после подписания договора в Сан-Стефано английская разведка при поддержке Турции сумела организовать из разрозненных банд башибузуков, польских беглецов и частей османской армии отряд, который начал вести партизанскую борьбу в Родопах и Эгейской Фракии. В этом многотысячном сборище было немало и тех, кто участвовал в резне и пожарищах в Батаке и Перущице. Командовал этим отрядом бывший английский консул в Варне и Бургасе Д.Б.Сенклер. Султан удостоил его имени Хидает-паша. Он был отъявленным авантюристом. Отличался редким цинизмом, жестокостью и патологической ненавистью к России и славянам, хотя его мать была полька. Цель, которую он поставил перед отрядом своих головорезов, была освобождение территории Родопских гор и Южной Фракии от болгар и присоединение её к Османской империи. Чудовищные бесчинства обрушились на многострадальную землю. Орды новоявленного паши не щадили не только болгарские, но и греческие селения, в которых жили и армяне, и турки, и евреи. На помощь им пришёл со своими смельчаками легендарный Капитан Петко воевода.

 Настоящее его имя Петко Киряков Калоянов Каракирков. В шестнадцатилетнем возрасте он бежит в горы, после того как на его глазах турки зарезали брата. В течение шести лет с небольшим отрядом неуловимый воевода-мститель наводит ужас на чужеземных угнетателей. Когда ему исполнилось 22 года, Петко направляется в Италию и храбро сражается в армии Гарибальди. Благодарные итальянцы воздвигли бесстрашному болгарину памятник в Риме, на холме Джаниколо. Затем он участвует в восстании на Крите, где ему присваивается звание капитана. После возвращается в Родопы и до русско-турецкой войны продолжает мстить ненавистным туркам. В русской армии царём ему также было присвоено звание капитана. После войны он собрал около 400 молодых болгар, чтобы защитить родную землю от головорезов «мистера» Сенклера.

 Пролитая бандами этого «джентльмена и дипломата» кровь ни в чём не повинных жителей Родоп и Эгейской Фракии не только на руках Хидает-паши и его сподручных, но и на совести тех английских и турецких политиканов, которые снабжали его оружием и деньгами и торпедировали Сан-Стефанский договор.

 В нескольких сражениях банды Хидает-паши были наголову разгромлены. А имя Петки-воеводы народ воспел в своих песнях.

 С возмущением были встречены русским обществом итоги конгресса в Берлине. Красноречиво обличил их в своей страстной речи на заседании Московского славянского комитета его председатель Иван Сергеевич Аксаков, который со своими соратниками так много сделал для победы в этой кровопролитной войне: «Во все концы света разносят теперь из Берлина позорные вести о наших уступках. Ты ли это, Русь-победительница, сама добровольно разжаловавшая себя в побеждённую? Ты ли на скамье подсудимых, как преступница, каешься в святых, подъятых тобою трудах, молишь простить тебе твои победы?.. Едва сдерживая весёлый смех, с презрительной иронией, похваляя твою политическую мудрость, западные державы, с Германией впереди, нагло срывают с тебя победный венец, подносят тебе взамен шутовскую с гремушками шапку, а ты послушно, чуть ли не с выражением чувствительнейшей признательности, подклоняешь под неё свою многострадальную голову!.. Вот к чему послужила вся балканская страда русских солдат! Стоило для этого отмораживать ноги тысячами во время пятимесячного шипкинского сидения, стоило гибнуть в снегах и льдинах, выдерживать напор бешеных Сулеймановых полчищ, совершать неслыханный, невиданный в истории зимний переход через досягающие до неба скалы! Без краски стыда и жгучей боли нельзя уже будет теперь русскому человеку даже произнести имя Шипки… и всех тех мест, прославленных русским мужеством, усеянных русскими могилами, которые ныне вновь предаются на осквернение туркам!..»

 Такого обличения власть предержащие не могли оставить без наказания. Славянский комитет был закрыт, а его председатель выслан из Москвы. Но в обществе поднималась волна недовольства властью. В статье с красноречивым названием: «Горе победителям» автор знаменитой книги «Россия и Европа» Николай Яковлевич Данилевский делает вывод, что причины неудачи русской дипломатии в «европейничанье» и антинациональных принципах российской правящей элиты, привыкшей смотреть не с русской, а с европейской точки зрения и ставящей общеевропейские интересы выше собственных. «Европа, – считает Николай Яковлевич, – есть совокупность европейских государств, сознающих себя как одно целое, интересы которого противоположны интересам России и Славянства. Иного значения и смысла, кроме этой постоянной враждебности к нам, политическая Европа, конечно не имеет… Если настоящая война, все её жертвы, всё горе, нами перенесённое, все ошибки, нами сделанные, всё криводушие наших противников и союзников, все оскорбления, нами претерпенные, – будут иметь своим результатом, что факт этот достигнет, наконец, до нашего сознания, станет нашим политическим догматом, то, несмотря на всю горечь испитой нами чаши, мы не напрасно воевали, не напрасно тратили достояние и кровь России. Такой результат был бы драгоценнее всех материальных приобретений, всякого видимого успеха».

 Но с сожалением приходится констатировать, что «европейничанье» на протяжении всей последующей истории нашего отечества является своеобразным родовым пятном российского общества. Издавна у нас повелось больше доверять чужестранному мнению, чем своему. Это качество можно характеризовать как комплекс неполноценности, холопский комплекс, включающий в себя презрение к своему национальному опыту, его принижение и преклонение перед заграницей. Наряду с другими факторами «европейничанье» является причиной многих испытаний и бед, постигших нашу страну в прошлом и нынешнем столетии.

 Напряжение в России усиливалось как вследствие морального поражения на Берлинском конгрессе, так и тяжёлых финансово-экономических проблем, вызванных войной. Многие семьи лишились своих кормильцев. В городах и селениях появилось немалое число искалеченных в сражениях. Начавшиеся коренные реформы в обществе застопорились. Авторитет самодержавия был основательно подорван. Всё это способствовало усилению оппозиционных настроений и появлению радикализма, который выразился в терроре. Его жертвой стал Царь-Освободитель.

Вернуться к огравлению книги

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев