Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Анатолий ЩЕЛКУНОВ. Дипломат России

2018 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Анатолий ЩЕЛКУНОВ

Дипломат России

Историческое повествование

Часть третья

Сильных духом – не сломить

 Резкая критика в России внешней политики и персонально светлейшего князя по итогам Берлинского конгресса была вполне оправданной реакцией на фактическое лишение страны её победы в войне, ставшей по существу общенародной. Стремясь отвести от себя во многом справедливые обвинения, Горчаков и его ближайшее окружение попытались свалить вину на Игнатьева. Будто бы он превысил свои полномочия в Сан-Стефано и принудил турок подписать завышенные условия договора. Это-де напугало западные страны, которые настойчиво требовали его пересмотра. Но никто не задавался вопросом, на каком основании не воевавшие Англия и Австро-Венгрия получили такие преференции? А Россия, положившая конец варварству на Балканах, понеся такие жертвы, оказалась чуть ли не побеждённой?

 Умеют у нас находить «стрелочников», когда нужно скрыть главных виновников провалов в работе, а то и преступлений. Ведь никто даже не вспомнил, что те условия договора, которые с таким искусством отстоял граф Игнатьев в ходе труднейших переговоров, были предварительно утверждены на совещании у императора. Как судьба бывает порой несправедлива к подлинным радетелям своего Отечества?!

 В подавленном состоянии покидает Николай Павлович Петербург и отправляется с семьёй в Ниццу, чтобы поправить подорванное здоровье и отвлечься от столичных интриг «жадною толпой стоящих у трона».

 Летом 1879 года его вызывают в Петербург.

 – Может быть, государь решил направить меня вновь в Константинополь? – делится он своим предположением с Екатериной Леонидовной.

 Но его надежды не оправдались. Горчаков убедил Александра II назначить послом в Турцию А.Б.Лобанова-Ростовского. Узнав об этом, Игнатьев подумал о том, что вызов в столицу, возможно, связан с каким-нибудь важным поручением в новых балканских странах. И на этот раз он ошибался. Горчаков хорошо понимал, кто был истинный виновник провала русской дипломатии на конгрессе. Он также знал, что наиболее аргументированно об этом в любой момент может сказать царю граф Игнатьев. Поэтому он сделал всё возможное, чтобы граф был удалён из сферы внешней политики. Однако государь, не отличавшийся сильной волей и нередко попадавший под влияние придворных сплетен и интриг, всё же понимал, что таких одарённых и верных трону людей, способных на самостоятельные решения в сложнейших ситуациях, как Игнатьев, у него немного. Он предложил своему крестнику отправиться в Нижний Новгород генерал-губернатором на время работы там знаменитой ярмарки. Николай Павлович тоже догадался о причинах своего назначения. Позднее в воспоминаниях он напишет: «Царь рассчитывал на мою энергию в виду ожидаемых беспорядков».

 Хотя он несколько и поправил своё здоровье сначала в Круподеринцах, а затем в Ницце, всё же старые болезни глаз и левой ноги давали себя знать. Но, как всегда, превозмогая недуги, он сразу по прибытии в Нижний Новгород активно принялся наводить порядок. Чтобы не тратить много времени на переезды, Николай Павлович размещается в палатке, к походной жизни ему было не привыкать, и на месте руководит благоустройством территории выставки. Он приказал снести старые ветхие и грязные ларьки и лавки, а вместо них воздвигнуть павильоны из металла и стекла. Подобные он видел на выставке в Париже. Ему хотелось, чтобы самая богатая и многолюдная ярмарка в России была на уровне мировых стандартов. Любивший во всём порядок, он добивается регулярной уборки мусора, требует неукоснительного соблюдения противопожарной безопасности. Николай Павлович налаживает чёткую полицейскую службу. Именно тогда он повысил в должности за многолетнюю безупречную службу жандармского офицера Перфильева, который почти двадцать лет назад встречал его по пути в Китай. Но равнодушное к чужой судьбе начальство как будто не замечало его усердной работы.

 Результатом принятых мер стало заметное снижение пьяных драк, мошенничества и грабежей. Николай Павлович не чурался беседовать с людьми, узнавать, что их волнует и как улучшить работу на разных участках. За это он снискал уважение как купцов и промышленников, так и рабочих. Во многом благодаря его заботам ярмарка в 1879 году проходит с большим успехом. Поистине, талантливый и по характеру ответственный человек, каким бы делом он не занимался, во всём добивается значительных результатов.

 Но в конце года его ждал ещё один удар. В канун Нового года умирает Павел Николаевич, который был для него не только трепетным отцом, но и заботливым наставником. Их взаимная любовь была для обоих важным источником духовных сил. На протяжении всей жизни Николай Павлович видел в отце пример для подражания в заботе о семье и в беззаветном служении царю и отечеству. А для Павла Николаевича сын с юных лет был предметом гордости. Его отношение к учёбе никогда не вызывало у родителя беспокойства. После окончания Академии Генерального штаба сын радовал отца быстрым продвижением по служебной лестнице. Николай Павлович доверял отцу самые сокровенные мысли и переживания. Всегда мог рассчитывать на его дельный совет и помощь. Поэтому они часто обменивались письмами, в которых делились друг с другом не только новостями, но и своими переживаниями. Когда в них речь заходила о вопросах щепетильных, касающихся различных сторон государственной жизни, то оба использовали шифр, известный только им. Точно так же, как в наше время, некоторые люди в телефонном разговоре прибегают к условному языку, опасаясь, что кто-то неизвестный может их подслушать. В этом сложность в расшифровке богатого эпистолярного наследства сына и отца Игнатьевых.

 Похоронив отца, Николай Павлович с семьёй уезжает на зиму в Одессу.

 Летом он вновь возвращается в Нижний Новгород. И вновь его кипучая энергия реализуется в созидательных делах. Он предлагает проекты улучшения транспортного сообщения по Оке и Волге: строительство современного порта и укрепление берегов рек. Деловые люди и общественность города высоко оценили его деятельность. Он избирается Почётным гражданином Нижнего Новгорода. Понимая, что реальных результатов в развитии губернии можно добиться только при поддержке центральных властей, Игнатьев подготовил обстоятельные записки в министерство внутренних дел с предложениями по развитию экономики края, земского самоуправления и народного образования.

 В высших государственных органах всегда находятся чиновники, чуждые всяким преобразованиям, даже если они нацелены на улучшение дела. Так и на этот раз. Министр народного просвещения граф Д.А.Толстой с ревностью воспринял предложения Игнатьева. Ему так спокойно было без лишней заботы и каких-то нововведений. А тут надо было приниматься за проработку этих предложений, писать записки на имя государя, просить денег. Легче было обвинить графа в либерализме, и тем ограничиться. Что он и сделал. Через два года, после отставки Игнатьева с поста министра внутренних дел именно графа Толстого Александр III назначит на эту должность. Видимо, такие царедворцы, не стремящиеся к переменам и каким-то улучшениям, его больше устраивали.

 По-иному отнёсся к предложениям Николая Павловича министр внутренних дел М.Т.Лорис-Меликов. Он обратился к наследнику за консультацией. Великий князь (тогда не обременённый ещё царской властью) посоветовал предложить Игнатьеву пост министра народного просвещения, а позже – министра путей сообщения. Но у Николая Павловича всё ещё сохранялась надежда, что император отправит его возглавлять какую-нибудь губернию либо найдёт ему подходящую дипломатическую должность. Не мог же находящийся в преклонном возрасте, и часто болевший канцлер долго оставаться на своём посту. Поэтому Игнатьев отказался от предложений под предлогом своей некомпетентности.

 Позже в воспоминаниях граф напишет: «Лорис предложил мне было Министерство народного просвещения. Я отказался, ссылаясь на то, что, хотя (как он говорил) я был в Академии Генерального штаба, но без классического диплома не могу иметь достаточный авторитет среди профессоров и в учёном мире. Притом генералу, как и адмиралу…, не следует быть министром народного просвещения… Через несколько дней Лорис предложил мне быть министром путей сообщения. …Я уклонился, находя себя некомпетентным и неподготовленным для принятия такой ответственности».

 Вскоре по инициативе обер-прокурора Святейшего Синода Константина Петровича Победоносцева Игнатьеву был предложен пост министра по делам имуществ. Понимая, что за его очередным отказом может последовать вообще отставка с государственной службы, граф соглашается возглавить это министерство. Как всегда, он энергично взялся за дело, но проработал на этой должности всего несколько месяцев. «Деятельность моя мне нравилась и меня интересовала, – писал он, – так как я чувствовал, что имею возможность принести пользу отечеству, противодействуя хищению и чиновничьей рутине, заменяя бюрократические соображения практическими хозяйственными воззрениями, соответствующие действительным интересам казны и землевладельцев».

 В марте 1881 года Царь-Освободитель пал от руки террориста. Наверное, навсегда останется загадкой истории, почему на Александра II, пожалуй, самого образованного и гуманного самодержца России, заслуженно наречённого русским и болгарским народами Освободителем, судьба оказалась столь несправедливой. Уже через пять лет после отмены крепостного права в него стреляет террорист Каракозов. Через два года в Париже в карету, где находились царь и Наполеон III, дважды выстрелил польский эмигрант Березовский.

 Новые исследования российских историков открыли факты, свидетельствующие о том, что германская секретная служба заранее знала о покушении на царя 2 апреля 1879 года и о готовящемся взрыве в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года, где было взорвано караульное помещение, находившееся под столовой. Царь задержался в своём рабочем кабинете, беседуя с приглашённым на обед племянником, принцем Александром Баттенбергским, которого недавно избрали болгарским князем. Эта задержка и спасла их жизни. Сведениями о предполагаемых терактах официальный Берлин делился с русскими лишь в том случае, если на месте покушения должны были находиться представители Германии.

 Два раза царя спасает от взрыва бомб возлюбленная Екатерина Долгорукая, уговорившая его не ехать по заранее определённому маршруту. В третий раз Екатерина Михайловна, ставшая годом ранее законной женой Александра II и получившая титул княжны Юрьевской, убеждала царя не ехать на военный смотр караула в Михайловский дворец, он её не послушал и погиб от руки народовольца Гриневицкого.

 Когда-то старая гадалка предсказала ему, что на него будет совершено семь покушений. В этом есть своеобразное предначертание судьбы: седьмое покушение оказалось роковым.

 Вся Россия содрогнулась от ужаса этого злодеяния! Просвещённые люди понимали, что оно стало следствием заговора, нити которого тянулись заграницу. Но исполнителями его были отечественные ироды, сами ставшие жертвами «исчадия зверского безверия западной цивилизации», как написала об этом Александру III Елизавета Николаевна Карамзина – дочь великого русского историка.

 Воспитатель и ближайший помощник нового царя К.П.Победоносцев, после прочтения письма Карамзиной и, понимая состояние императора, подготовил проект Манифеста. Царю понравился его текст, и он подписал Манифест, который призвал всех верноподданных к «искоренению гнусной крамолы, позорящей Землю Русскую, к утверждению веры и нравственности..., к истреблению неправды и хищения, к водворению порядка и правды в действия учреждений…». После опубликования Манифеста либеральные министры восприняли его как сигнал к крутому повороту всей внутренний жизни страны от проводимых Александром II реформ.

 Лорис-Меликов, сознавая свою вину за то, что его ведомство не обеспечило должной безопасности императора и что провозглашённый царским Манифестом новый политический курс не отвечает его убеждениям, сославшись на нездоровье, подал в отставку. Пришедший к власти в обстановке разгула радикализма в стране, Александр III нуждался в верном трону руководителе ключевого силового ведомства. Вновь он прислушался к совету К.П. Победоносцева взять на место Лориса графа Н.П. Игнатьева. В письме императору Константин Петрович отозвался о графе как о человеке, который «имеет ещё здоровые инстинкты и русскую душу, и имя его пользуется доброй славой у здоровой части русского населения – между простыми людьми».

 Царь решает назначить Н.П. Игнатьева министром внутренних дел. Во время беседы с Александром III граф поблагодарил его за высочайшее доверие и заявил:

 – Ваше величество, я готов положить свою голову за царя и отечество. Но чувствую свою неподготовленность к управлению многосложной администрацией. Как известно вашему величеству, я готовился к военной службе, которой себя посвятил в качестве офицера Генерального штаба. И лишь по случайным обстоятельствам и по личной воле его императорского величества, вашего батюшки, Царствие ему Небесное, я сделался дипломатом и служил усердно двадцать четыре года по министерству иностранных дел… О внутреннем управлении понятия не имею и познакомился с ним лишь в должности Нижегородского губернатора. Состав чиновников министерства внутренних дел мне неизвестен. С полицею я знаться не люблю и мне только терпеть от неё приходилось в качестве земельного дельца, а потому мне странно будет очутиться в её голове.

 Царь спокойно выслушал эти признания. Ему понравилось, что граф не кокетничал, а искренне признался в своей неготовности возглавить министерство. До сих пор царю приходилось слышать от других кандидатов на разные высокие должности лишь набившие ему оскомину тривиальные заверения в верности трону, и готовности справиться с новым назначением. Его полнеющее лицо осветилось самодовольной улыбкой. Он не любил долго обсуждать вопросы, тем более, решение по которым им было уже принято.

 Игнатьев сделал небольшую паузу и посчитал целесообразным добавить:

 – Готов исполнить повеление вашего величества. Но убедительно прошу принять во внимание искреннюю исповедь, что я считаю себя неспособным занять важный и ответственный пост министра внутренних дел, в особенности в настоящую минуту борьбы с крамольниками и шатанием умов в России.

 – Я уверен, что ты справишься с моим поручением. Твой опыт и знания тебе помогут в этом, – сухо сказал император, давая понять, что аудиенция завершена.

 Екатерина Леонидовна с нетерпением ждала, когда муж вернётся из Гатчины, где любил бывать Александр III. Она очень переживала неопределённость положения Николая Павловича. И не только потому, что ей тяжело было видеть, как мучился он от несправедливых ударов судьбы, от наветов врагов, которых немало у него не только за границей, но и в родном отечестве. Его назначение имело важное значение для будущего детей. Поэтому, как только он появился, она устремила на него свой вопрошающий взгляд. Николай Павлович догадался о её состоянии. Он не стал тянуть, сразу начал:

 – Можешь поздравить меня, милая жинка!

 – С чем?

 – Государь вверил мне министерство внутренних дел.

 Не успела Екатерина Леонидовна выразить своё удивление, как он пояснил:

 – Я высказал его величеству свои сомнения. Сослался на свою административную неопытность, незнание петербургского чиновничества и общества, от которого я был так долго отчуждён. И согласие своё принять это министерство я обусловил тем, что как только доверие его величества будет поколеблено, так я ни минуты не могу остаться в должности. Я сказал, пусть тогда меня заменит другое лицо, заслуживающее большего доверия его величества, нежели я, и лучше справится с предстоящею мне обузой, которую я позволил себе сравнить с каторжною жизнью.

 – Зная твоё чувство долга перед царём, могу утверждать, что ты справишься с высказанным тебе доверием, – подбодрила его решительно жена. – Конечно, тебе придётся покинуть покойную и знакомую деятельность. Теперь тебе предстоит громадная ответственность и борьба не только со всякого рода революционерами, но и с завистниками, клеветниками и недоброжелателями.

 – Да, ты права. Нередко у нас большее противодействие встречаешь от тех, которые призваны быть твоими союзниками, а также от подпольных интриг ближайших к государю людей, нежели от врагов отечества.

 И на новом посту Николай Павлович со свойственной ему энергией и ответственностью взялся за дело. Одним из его благих деяний как министра был разгон «Народной воли» – террористической организации, члены которой прикрывались заботой о народном благе. На деле же стали предвестниками политических авантюристов, заливших через три десятилетия Россию народной кровью. Именно поэтому в советской исторической науке и пропаганде о них писали и говорили чуть ли не как о святых мучениках за интересы «трудящегося класса».

 Деятельность Игнатьева в области внутриполитической не является предметом нашего повествования. Специальные работы посвящены её исследованию в отечественной историографии. Поэтому ограничимся лишь тем, что укажем на причину его отставки с этого поста и как следствие – с государственной службы вообще.

 В должности главного полицейского он нажил много врагов в обоих политических спектрах российского общества: среди либерально настроенной интеллигенции – за крутые меры против радикалов, стремящихся уничтожить существующий строй; среди консерваторов – за решительную борьбу с засильем бюрократизма. Какие бы документы он не представлял в Государственный совет или иные правительственные органы, они, как правило, встречали сопротивление. Позже он напишет: «Я был слишком чужд бюрократического мира». Но главным поводом его отставки стал проект созыва Земского Собора.

 О том, как формировалось у него понимание необходимости серьёзных перемен в государственном устройстве, которые бы избавили Россию от политических потрясений, мы узнаём из его воспоминаний. «Мысль о восстановлении на Руси древнего обычая – непосредственного общения царя с землёю на земских Соборах – давно меня занимала. Всмотревшись в Англии, Бельгии и Франции на представительный образ правления и знакомясь со складом мыслей и с действительными потребностями русского народа, я давно пришёл к убеждению, что западноевропейские формы нам непригодны; что государственный и общественный строй не могут быть изменяемы теоретически или перекроены по книжкам и чужим образцам. Они должны быть самобытны и истекать из жизни народа, из его истории. Самодержавие, вышедшее из земских Соборов и вкоренившееся в народных понятиях, затруднено бюрократическим складом учреждений. Склад этот ненавистен народу и должен быть изменён, не нарушая основ самодержавия. Оно окрепнет и разовьётся лишь на широком земском основании. Конституционные теории подтачивают и то, и другое, сбивают нас с пути и поселяют опасную рознь между высшими классами и народными массами. Введение «контрактного представительства» с ограничением верховной власти в таком обширном государстве, как Россия, ослабит корень – русский народ, подготовит отпадение ветвей и окраин, даст простор у нас инородным элементам и иностранной интриге, стремящейся к распадению России, усилению Австрии и Германии и образованию на развалинах русской империи нескольких отдельных государств или федераций».

 Какое удивительное прозрение! Возникает такое впечатление, что эти слова написаны после потрясений, в которые ввергли Россию в 1917 году «инородные элементы» и сторонники «иностранной интриги». Или их последователи – «перестроечники» великого государства в конце XX века.

 Некоторые исследователи утверждают, что идея Земского Собора подсказана Игнатьеву Иваном Сергеевичем Аксаковым, а сам проект был составлен чиновником министерства внутренних дел Павлом Дмитриевичем Голохвастовым. С этим можно согласиться. Но что это меняет? Разве стал бы Николай Павлович отстаивать этот проект с такой настойчивостью, если бы он не был уверен в своей правоте? Если бы он не выстрадал его, как средство лечения застарелой «болезни» Российского государства?

 Ещё во время ливадийского совещания осенью 1876 года в доверительных беседах с наследником, который тоже участвовал в обсуждении политики России по разрешению балканского кризиса, Николай Павлович находил его понимание по многим проблемам внутреннего развития страны. «Я доказал наследнику, – пишет Игнатьев, – что Самодержец должен быть близок к народу и быть выше всех партий, выразителем действительной мысли всенародной, а не одного класса или партии. Наследник выразил сочувствие этой мысли и спросил меня, можно ли, безопасно для будущего, осуществить созыв Земского Собора. Я ответил, что дело это, очень щекотливое, должно быть проведено твёрдою и умелою рукой и в самую благоприятную минуту…»

 Именно потому ополчилась на Игнатьева вся бюрократическая рать, окружающая самодержца, что увидела в его проекте угрозу своему положению – свою будущую политическую смерть. С резкой критикой предложений Игнатьева выступили почти все царедворцы, которым Александр III более всего доверял: К.П.Победоносцев, министр императорского двора и уделов И.И.Воронцов-Дашков, министр государственных имуществ М.Н.Островский и М.Х.Рейтерн, ставший председателем камитета министров. Просочившуюся в петербургские салоны идею о Соборе раскритиковал в передовой статье Катков, написав: «Когда известного преступника Нечаева, по произнесении над ним приговора, выводили жандармы из зала судебного заседания, он кричал неистово: «Земский Собор, Земский Собор!»

 Игнатьева даже обвиняли в том, что будто бы он, протаскивая идею Земского Собора, хотел преобразовать правительство в «кабинет министров» по английскому образцу, а самому стать премьером. Не понял предложений своего министра и Александр III в силу своей молодости и неопытности в управлении супердержавой. Он испугался, что Земский Собор подорвёт его единоличную власть. Эта и была основная причина отставки Игнатьева. Если бы царь имел возможность непосредственного общения с представителями разных регионов и народностей огромного государства, то зачем нужны были ему «советники», никогда не посещавшие этих регионов, и которые знали об их жизни только по запискам губернаторов?

 Сегодня кое-кто из авторов, не дав себе труда обстоятельно разобраться в предложениях Игнатьева в контексте сложных процессов, происходивших в ту пору в российском обществе, и не оценив их в развитии исторической перспективы, повторяют злобную хулу его современников.

 Он своим проектом опередил время. Не случайно к идее земств обращался уже в наши дни великий А.И.Солженицын в своих размышлениях о том, как обустроить Россию.

 Всегда так было на Руси – люди, опережающие время, подвергаются унижению и обструкции. Над ними издеваются, зубоскалят. Считают их фантазёрами. Обвиняют во всех смертных грехах. Не стал исключением и граф Игнатьев. Человека высоких нравственных качеств, широкой эрудиции и глубоких знаний, который приобрёл бесценный международный и внутриполитический опыт, в расцвете его творческих возможностей, удаляют от государственной службы.

 Что это, как не злой перст судьбы? Николай Павлович как глубоко верующий воспринял это со свойственным православным людям терпением как очередное испытание, посланное Спасителем. Не сломился, не впал в отчаяние, не озлобился на жизнь и окружающих. Конечно, ему было больно. Он тяжело переживал. В очередной раз он рухнул с высоты, как подстреленная птица. Как всегда, его главным утешителем была любимая жена. Екатерина Леонидовна своей душевной теплотой и трогательной заботой помогала ему. Они уехали в своё имение в Круподеринцах, где граф посвятил себя воспитанию детей.

 О семье и многочисленных потомках графа Игнатьева, рассеянных по всему миру, уникальный материал содержится в книге известной болгарской журналистки и писательницы Калины Каневой «Рыцарь Балкан. Граф Н.П.Игнатьев». Она посвятила полжизни сбору этого обширного материала.

 Яркий расцвет весны в Малороссии вызывал у Николая Павловича состояние смешанных чувств. Быстрое преображение природы наполняло душу радостным ощущением жизни, желанием самому заняться активным созиданием. Но не отпускавшая его обида в связи с незаслуженной отставкой, как заноза, саднящая палец, пробуждала настроение неудовлетворённости и тоски. Появлялась печальная мысль о быстротечности и бренности жизни. Когда ты молод и здоров, то кажется, что все твои надежды могут легко осуществиться, что каждый день и каждый год принесёт тебе что-то неведомое, захватывающее и ты добьёшься чего-то великого. Но быстро несутся года, и ты вдруг, словно проснувшись, открываешь неутешительную новость, что всё самое приятное – в прошлом. Остались только воспоминания о временных успехах, а полная, настоящая, прекрасная жизнь уже никогда не повторится.

 В болгарском издании книги о графе Игнатьеве Калина Канева приводит текст письма Николая Павловича архимандриту Антонину от 11 мая 1891 года, которое хранится в архивах фонда Института рукописей в Киеве. Письмо опубликовано впервые. В нём, в частности, Игнатьев с нескрываемым сожалением сетует о том, что «плохо идут наши восточные дела и мне непонятны разгильдяйство и безнаказанность, которые чреваты будущими затруднениями». Он с ностальгией вспоминает о прошлых встречах с архимандритом, делится своими мечтами: «когда-нибудь отправится – при том со всей семьёй – в Святые места»; с чувством горечи признаётся, что «и мне пришлось немало претерпеть в свой жизни и вынести на своих плечах тяжёлую борьбу с внутренними врагами, с невежеством, завистью, ложью, клеветой, преступным легкомыслием, всякого рода интригами и тому подобное».

 Жизнь людей продолжается не только в их делах, а прежде всего в их детях.

 Николай Павлович и Екатерина Леонидовна воспитали замечательных детей. Они по праву гордились ими. Сыновья продолжили военную карьеру деда и отца. Позднее Павел стал генерал-губернатором Киева, был министром народного просвещения. Алексей – предводитель уездного дворянства. Леонид во время Великой войны (как тогда называли Первую мировую) храбро сражался на Юго-Западном фронте, командуя казачьим полком. Николай дослужился до чина генерала. После революции он, как и другие братья, эмигрировал. Вначале жил в Англии в доме Павла, затем по приглашению болгарского посла переехал в Софию, где до конца жизни проработал в Национальной библиотеке. Его блестящие знания нескольких иностранных языков и широкая эрудиция помогали в классификации огромного книжного массива. Самый младший Владимир стал моряком. В середине мая 1905 года он погиб в Цусимском сражении, будучи старшим офицером эскадренного миноносца «Александр III».

 У дочерей, обе были красавицы, личная жизнь не сложилась. Старшая дочь Мария жила с родителями. Во время Первой мировой войны она устроила лазарет для раненых во флигеле дома в Круподеринцах. Затем переехала в Киев, где умерла в 1953 году.

 Жизнь Екатерины может стать сюжетом увлекательного романа. Императрица Мария Фёдоровна взяла её к себе фрейлиной. Её красота пленяет великого князя Михаила Михайловича. Он был сыном брата Александра II – великого князя Михаила Николаевича. Страстная любовь молодой пары была на устах завсегдатаев петербургских салонов. Великий князь делает ей предложение. Но его родители и Александр III категорически возражают против этого неравного брака.

 Царь руководствовался подписанным ещё Александром I указом, который запрещал членам императорской фамилии сочетаться браком с лицами, не принадлежащими владетельным домам.

 Михаила, зная его ветреный характер, отсылают за границу. В свете распускаются сплетни, будто бы красивая девушка своими чарами специально завлекла великого князя. Вскоре до столицы доходят слухи, что Михаил заключает морганатический брак с внучкой Пушкина Софьей Николаевной Меренберг. Государь, возмущённый непослушанием Михаила, запрещает ему возвращаться на родину. Вся эта история для Екатерины и её родителей была жестоким ударом. Она отправляется в кругосветное путешествие. По возвращении оканчивает курсы сестёр милосердия и начинает работать в госпиталях. Во время русско-японской войны Екатерина на опасных участках фронта помогает раненым. Здесь раскрылись её качества редкой сердечной доброты. Узнав, о начале войны Болгарии с Турцией в 1912 году, она добровольно отправляется сестрой милосердия в любимую для её родителей Болгарию. Через два года она вновь на фронте, теперь уже в госпитале русской армии. Судьба оказалась несправедливой к этой героической девушке: она спасла много жизней, а сама умирает от заражения крови.

 В Российской империи назначения на высшие государственные должности, хотя и были исключительной прерогативой императора, тем не менее, порой становились следствием интриг узкого круга лиц, приближенных к трону. Горчаков всё сделал для удаления от вверенного ему министерства графа Игнатьева. Постепенно, исподволь он подтянул к управлению министерством своего родственника Н.К.Гирса, сделав его своим заместителем. Покладистый, никогда ни в чём не перечащий руководству, Гирс был удобен в существовавшей системе власти. Будучи уже совсем больным, светлейший князь полностью доверил все дела министерства Гирсу. Тот использовал подвернувшийся ему шанс весьма успешно. Он сумел через Бисмарка, чьи интересы тайно проводил в российской политике, устроить в Данциге встречу Александра III и Вильгельма I. Улучшив момент, Бисмарк напрямую спросил царя, будет ли Игнатьев назначен вместо Горчакова? Ответ Александра III был однозначен. Из него железный канцлер сделал вывод, что интересы Германского рейха в российском внешнеполитическом ведомстве по-прежнему надёжно защищены.

 Как только Горчаков подал в отставку, в тот же день, 9 апреля, это была Пасха, Гирс получил высочайшее назначение. Он не забыл, что многим обязан Игнатьеву. Поэтому время от времени давал сигналы своего к нему благорасположения. Удобной формой для этого было привлечение графа к консультативной работе. Никто в министерстве так не владел спецификой внешней политики на Востоке и в юго-восточной Европе, как Игнатьев. Новый министр советовался с ним о том, кого можно было бы включить в правительство Болгарии.

 В 1885 году исполнялось четверть века его детищу – Пекинскому договору. Граф использовал этот повод, чтобы привлечь внимание правительства и российской общественности к проблеме освоения Дальнего Востока. Он выступил на заседании Петербургского общества содействия русскому торговому пароходству с критикой правительства. Из тех мер, которые были предложены им по развитию Дальневосточного края после заключения Пекинского договора, почти ничего не было реализовано. Заселение богатых ресурсами земель происходило стихийно. Никакой помощи русским переселенцам не оказывалось. В то же время нерегулируемая китайская и корейская эмиграция приобретала угрожающие размеры для демографии этих территорий. Бесконтрольно эксплуатировались морские богатства американскими компаниями. Новой опасностью для России грозил быстрый рост могущества Японии. Игнатьев был убеждён, что в этих обстоятельствах необходимо было безотлагательно строить железную дорогу к Владивостоку, сеть шоссейных дорог, укреплять оборонительные сооружения в дальневосточном крае и развивать пароходство.

 Можно с уверенностью утверждать: обрати царское правительство на его предложение должное внимание, по-другому, не катастрофическому сценарию, развивались бы события во время русско-японской войны в 1905 году.

 Николай Павлович принимал участие в обсуждении в министерстве вопросов дальневосточной политики, готовил специальные записки на эти темы. В них он отстаивал свою прежнюю позицию о том, что необходимо развивать дружественные отношения с Китаем, а не следовать в фарватере политики западных держав. Когда после убийства в Пекине посла Германии фон Кеттлера, кайзер бросил свои войска на подавление боксёрского восстания в Китае, то в российском министерстве иностранных дел были сторонники поддержать Берлин. Политикам на Вильгельмштрассе чуть было не удалось втянуть Россию в этот конфликт. Игнатьев решительно выступил против. Он понимал, что это надолго бы осложнило российско-китайские отношения. Долгосрочным интересам России, писал он, отвечает расширение торговых связей с провинциями Поднебесной для укрепления с Китаем устойчивых добрососедских отношений. История и в этом убедительно доказала его правоту.

 Николай Павлович не мог оставаться равнодушным к тому, что проводимый Гирсом политический курс приобретал всё более прогерманский характер. Следуя линии Горчакова и содействуя инициативе Бисмарка, российский министр иностранных дел убеждает Александра III принять участие во встрече с Вильгельмом I и Францем Иосифом в Скерневицах в 1884 году. Встреча завершилась продлением Союза трёх императоров на предстоящие три года. Однако она не внесла изменений в политику государств. Политический и экономический антагонизм на Балканах между Веной и Петербургом оказался сильнее «личных чувств монархов». Австро-Венгрия, а следом за ней и Германия уверенно расширяли своё влияние не только в Боснии и Герцеговине, но и в Сербии, Болгарии и Восточной Румелии. Уже через год Союз трёх императоров фактически прекратил своё существование.

 Игнатьев воспользовался разрешением царя при отставке подавать ему записки. «При последнем докладе моём у Государя в качестве министра внутренних дел, когда я прощался с его величеством, – вспоминал Николай Павлович, – он мне сказал, что надеется, что наши личные отношения всегда останутся неизменными. «Зная вас за неугомонного патриота, прошу вас, всякий раз, когда вы заметите какую-нибудь опасность для России, писать мне откровенно ваше мнение»… Заметив по действиям Гирса, что он совершенно в руках германского канцлера и опасаясь возобновления столь пагубного для нас Тройственного союза, эксплуатировавшего Россию и приведшего нас к Берлинскому конгрессу, я послал в собственные руки государя довольно пространную политическую записку, в которой я выяснил роль Германии и Австрии в отношении России в 1875, 76 и 77 годах, при существовании союза трёх императоров…»

 Игнатьев утверждал, что союз с Германией и Австро-Венгрией не отвечает жизненным интересам России, для которой гораздо важнее сблизиться с Францией. Это упрочит позицию России в Европе, полагал он. В очередной раз он обращал внимание царя на завуалированную антироссийскую политику Бисмарка.

 Игнатьев был не одинок в российском истеблишменте, кто видел опасность в сближении с Берлином. Такого же мнения придерживался знаменитый генерал М.Д.Скобелев, овеянный славой побед в Болгарии и в Туркестане. В своих речах в Париже перед студентами из южнославянских стран он не скрывал, что главный враг для России и её славянских братьев – это Германия. «Борьба между славянами и тевтонцами неизбежна, – заявлял он. – Она будет долгой, кровопролитной, ужасной, но я верю, что она завершится победой славян». Эти заявления Белого генерала вызвали международный скандал. Царь повелел срочно отозвать Скобелева из Парижа. Началась его травля в окружении царя и в российской печати. Сохранилось письмо Екатерины Леонидовны мужу от 23 апреля 1882 года, в котором она пишет: «Я вчера не успела тебе сказать о Скобелеве. Против него большие интриги при дворе, но он твой поклонник и поэтому мне симпатичен… Он русский в душе, верит в величие России и ненавидит петербургское болото». Лишь Игнатьев, являвшийся тогда министром внутренних дел, не побоялся взять Скобелева под свою защиту. Он написал Гирсу, в чьём ведомстве были основные доносчики на Белого генерала: «Пора бы менее легкомысленно повторять сплетни лиц в Петербурге и за границей… Это – клевета и ложь врагов на русского человека. Я не обращаю на это никакого внимания».

 Возможно, в будущем любопытный исследователь получит дополнительные свидетельства для изучения всех обстоятельств довольно странного совпадения: в конце мая 1882 года Игнатьев был отправлен в отставку с поста министра внутренних дел, а через месяц Россию потрясла внезапная смерть генерала Скобелева, которому было всего тридцать девять лет, и он отличался отменным здоровьем. Ведь согласитесь, уважаемый читатель, если иметь в виду, сколь многими факторами влияния на политическую жизнь в России (явными и тайными) тогда обладала Германия, то это совпадение только на первый взгляд может показаться странным. Это влияние Игнатьев называл «немецким засильем в русской государственной жизни».

 Упомянутую выше записку Игнатьева царь, спустя некоторое время, показал влиятельному журналисту и издателю М.Н.Каткову. Михаил Никифорович после её прочтения пришёл к Николаю Павловичу с извинениями за то, что своими нападками в печати способствовал его отставке. Вспоминая об этой встрече, Игнатьев напишет, что «Катков с несколько смущённым видом обратился ко мне: «Чёрная кошка между нами пробежала, и я поступил нехорошо относительно вас, благодаря интриге, меня опутавшей. Теперь я имел случай убедиться в своей виновности перед вами и даже Россиею, по опрометчивости не заметив интригу, против вас направленную. Вы подали государю докладную политическую записку, которую его величество дал мне прочесть. Я пришёл в восторг от вашего разумного патриотизма и глубокого понимания существенных русских интересов. Вам следует быть министром иностранных дел, чтобы вывести нас на прямую, большую дорогу из просёлочных, куда мы, по милости, наших дипломатов, забрели…» Он добавил, что я открыл ему глаза на коварную политику Бисмарка относительно России и Востока и заверил, что он, поддерживавший доселе германское политическое влияние, в предположении её честного отношения к России, основанном на сведениях, доставлявшихся ему из дипломатических источников, круто повернёт за союз с Франциею и будет изобличать ошибки нашего министерства иностранных дел…»

 Своё обещание Катков исполнил. Он резко изменил вектор своих политических публикаций в газете «Московские ведомости». Позже он представил императору аналитическую записку, в которой обосновывал необходимость смены политического курса, назвав союз с Германией «убийственной комбинацией мира, более пагубный, чем война… С нашей стороны требуется только, чтоб иностранные дела наши были ведены способною и твёрдою рукой, и чтобы министерство иностранных дел никогда не становилось иностранным министерством русских дел…»

 Весьма ценное пожелание!

 Поднятые в записке Игнатьева проблемы продолжали волновать отставного генерала-дипломата. Новым поводом вернуться к ним были события «военной тревоги» в марте 1887 года, когда Россия помогла предотвратить франко-германский военный конфликт. Игнатьев развил свои взгляды в новой записке Александру III, которая представляла собой целостную внешнеполитическую концепцию. Главный её посыл – самостоятельность внешнеполитического курса, определяемого национальными интересами государства, отказ от ориентации на Европу и от Союза трёх императоров, как неотвечающего интересам России и сковывающего её свободу в выборе внешнеполитических приоритетов. По мнению автора документа, это позволит решить Восточный вопрос в выгодном для России ключе и добиться её преобладания на Балканском полуострове. Ближайшими союзниками России в предстоящем соперничестве с Англией, Германией и Австро-Венгрией будут Франция и славяне. Кроме общих, концептуальных проблем, Игнатьев затрагивал и конкретные вопросы: отношения с Турцией, европейскими и новыми балканскими государствами, противоречия между балканскими странами, внутриполитические разногласия в Болгарии и Сербии.

 С нетерпением ожидал Николай Павлович реакцию Александра III. Ему казалось, что изложенные в записке положения настолько очевидны, а выводы сформулированы аргументировано и чётко, что государь согласиться с ними, и поручит Гирсу незамедлительно принять соответствующие меры. Но он переоценил способность царя беспристрастно воспринимать критику министерства, непосредственно ему подчинявшегося. Государь, если судить по его замечаниям на полях, внимательно изучил представленный документ. Он действительно расписал его Гирсу. Но министр поспешил отвести от себя критику. Подготовленные им комментарии свидетельствуют о том, что-либо ему оказалась недоступной широта геополитического диапазона внешнеполитических проблем, поднятых в записке, либо он увидел в ней только интригу Игнатьева, направленную лично против него, в расчёте занять пост министра.

 Гирс затаил обиду на графа. Через год ему представилась возможность её реализовать. К десятой годовщине подписания Сан-Стефанского договора в печати стали появляться статьи, авторы которых критично оценивали итоги русско-турецкой войны. К тому же в тот период были прерваны отношения России с Болгарией. Вместо того чтобы выявить истинные причины, приведшие к поражению русской дипломатии на Берлинском конгрессе и к деградации отношений Петербурга с Софией, некоторые авторы во всех неудачах обвиняли Игнатьева. Особенно неистовствовала газета «Гражданин», издаваемая князем В.П.Мещерским. Этот отпрыск известного княжеского рода был внуком Н.М.Карамзина. Он с молодых лет цесаревича пользовался его особым расположением и явно претендовал на роль русского «маркиза Позы». Газета ежегодно получала вначале от наследника, а позднее – правительственную субсидию (в 100 тыс. рублей).

 В пространных статьях Мещерский обвинял графа Игнатьева в том, что он «поставил русских послов на Берлинском конгрессе в положение оправдывающихся перед Европой». Он утверждал, что Игнатьев не должен был допускать появления самостоятельной болгарской церкви, а на переговорах в Сан-Стефано он-де, превысив свои полномочия, «сузил и понизил данный ему судьбою духовный рост… до роли маленького и упрямого ходатая за будущее величие только что освобождённого болгарского клочка турецкой земли…».

 Прочитав статью, Николай Павлович отложил газету и задумался. Екатерина Леонидовна заметила по выражению его лица перемену настроения и тихим голосом спросила.

 – Что-то случилось?

 – Возмутительно! – с раздражением произнёс граф. – Князь Мещерский напечатал в своей газете очередную клевету о Сан-Стефанском договоре. В ней – ни слова правды. Всё переврал. И позволил меня обвинить: будто бы я во время переговоров превысил свои полномочия. Он вину за поражение на Берлинском конгрессе перекладывает на меня. Ему и невдомёк, что наши переговорщики сами, как слепые котята, пошли на поводу у англичан и австрийцев: все завоевания русской армии им уступили; а Бисмарк им подыгрывал.

 – Коля, а ты напечатай опровержение. Расскажи, как всё было.

 – Мне как члену Государственного совета, назначенному более десяти лет назад ещё его императорским величеством Александром II, Царствие ему Небесное, не пристало ни по чину своему, ни по званию ввязываться в публичную полемику.

 – Тогда напиши письмо Гирсу. Пусть министерство выступит с опровержением.

 – Можешь себе представить, – в его голосе прозвучала обида, – это статья предварительно обсуждалась в Азиатском департаменте. И без согласия Гирса она не могла появиться в печати.

 – Тогда это не что иное, как грязная интрига.

 – Ты права. Именно об этом я и думаю. Как мог человек, многим обязанный мне, пойти на такое предательство.

 – Напиши обо всём государю.

 – Я так и сделаю. Напишу Гирсу и государю.

 Оскорблённый несправедливыми обвинениями, Николай Павлович через несколько дней направил императору и Гирсу письмо, в котором напомнил, что проект Сан-Стефанского договора был утверждён на совещании у императора, на котором Николай Карлович лично присутствовал. Содержащиеся в статье обвинения он назвал клеветническими и выражал недоумение тем, что МИД не воспротивился публикации «статьи, преисполненной лжи, клеветы, невежества и совершенно превратных соображений». Статья Мещерского, пишет он, опубликована после рассмотрения в Азиатском департаменте министерства и «была представлена предварительно редактором на Ваше благоусмотрение и даже основана будто бы на какой-то записке, составленной в Азиатском департаменте… Я был бы вправе требовать более внимательного и более дружелюбного отношения МИД к моей деятельности, от ведомства, в котором я служил, – не без чести 20 лет, от департамента, которым я управлял… от старых сотрудников и сослуживцев…». «Вам очень хорошо известно, – подчёркивал Игнатьев, – что вследствие Тройственного союза и соглашения с графом Андраши, кровный для России вопрос принял направление совершенно несоответствующее моим воззрениям и настойчивым представлениям министерству». Николай Павлович намеренно упомянул в письме, что «проект будущего договора был представлен … Государю, Наследнику Цесаревичу, ныне благополучно царствующему императору, в селе Брестовице… В одном лишь случае я позволил себе изменить проект, не спросив предварительно Высочайшего соизволения: предполагалось оставить турецкие гарнизоны среди Болгарии, в Варне и Шумле, и я потребовал не только совершенной уступки этих крепостей, но и срытия их. Я удостоился получить, по телеграфу, Высочайшее одобрение за это добавление».

 Эта констатация со всей убедительностью свидетельствует об исторической заслуге Николая Павловича Игнатьева перед болгарским народом ещё и за то, что древние города Варна и Шумен вернулись в лоно родной Болгарии. Жители города Варны в благодарность за это избрали Игнатьева Почётным гражданином города, а в одном из центральных скверов установили ему бронзовый бюст.

 Гирс сухо ответил, что министерство к статье не имело никакого отношения.

 Вот оно «бремя благодарности» – Николай Карлович постарался забыть, что именно Игнатьев дал ему путёвку в большую дипломатию!

 Однажды Екатерина Леонидовна, желая отвлечь мужа от неприятных переживаний по поводу клеветнических публикаций, сказала ему:

 – Коля, почему бы тебе не заняться написанием твоих воспоминаний? Тогда ни один щелкопёр, вроде князя Мещерского, не позволит в тебя бросить камень в печати. Ведь у нас в Крупке (так любовно в семье Игнатьевых называли Круподеринцы) шесть сундуков наполнены твоими материалами. Ты их бережно хранишь. Некоторые из них написаны мной под твою диктовку.

 – Ценная мысль. Я тоже об этом подумывал. Не буду откладывать в долгий ящик. Завтра же примусь за работу.

 Через несколько лет появились его воспоминания, написанные в форме отчёта, об экспедиции в Хиву и Бухару и о миссии в Китай. И только после его смерти, благодаря стараниям Екатерины Леонидовны, вышли из печати его труды, посвящённые Восточному кризису и заключению Сан-Стефанского договора. Для их публикации Екатерина Леонидовна добилась разрешения царя Николая II.

 Его мемуары воссоздают панорамную картину истории российской дипломатии во второй половине XIX века на широком геополитическом пространстве от Дальнего Востока до Европы. Они позволяют увидеть сложные перипетии борьбы за утверждение интересов Российского государства после поражения в Крымской войне и за освобождение балканских народов от чужеземного владычества. Для всех, кто занимается практической дипломатией и международным сотрудничеством в различных сферах общественной жизни, они могут служить в наши дни и для последующих поколений назидательным примером преданности своему отечеству и готовности отдавать ему всю силу своего ума, как это до конца своих дней делал Игнатьев.

 В патриотически настроенных кругах российского общества граф Игнатьев имел высокий авторитет как непреклонный борец за национальные интересы России. В 1888 году его избирают председателем Петербургского славянского благотворительного общества. Он и ранее был активным его членом. Став руководителем общества, он расширил благотворительную и издательскую деятельность. Новость об его избрании быстро долетела до балканских стран, где встретили её с энтузиазмом. Болгарские и сербские деятели присылали ему поздравительные адреса. Он не прерывал своих контактов с болгарами, даже тогда, когда были прерваны дипломатические отношения между Россией и Болгарией. Со временем болгарская общественность всё отчётливее понимала, как много сделал Игнатьев для нового государства. Посещая Петербург, его представители искали повод, чтобы засвидетельствовать графу своё почтение.

 Марко Балабанов, ставший после освобождения министром государственной службы, вспоминал, как осенью 1883 года он посетил Игнатьева в российской столице. «Трудно выразить словами ту радость, – писал Балабанов, – с какой граф Игнатьев встретил меня в своём доме. С живым интересом он расспрашивал меня обо всём, что происходит в освобождённой Болгарии: о князе Александре, отношение к которому в то время в русском обществе и самого императора Александра III было «деликатным», о болгарских министрах, армии, политических партиях. Демонстрируя чудесную память, он рассказывал о многих случаях, связанных с болгарским церковным вопросом».

 Еще за год до своего избрания руководителем благотворительного общества, Игнатьев возглавил комитет по сооружению православного храма у подножья горы Шипки в память о русских солдатах и болгарских ополченцах, павших за освобождение Болгарии.

 Идея создания такого храма-памятника принадлежала Ольге Николаевне Скобелевой – матери прославленного полководца, и графу Н.П.Игнатьеву. Ольга Николаевна не дожила до воплощения этой идеи. Трагический рок витал над судьбами матери и сына. 6 июля 1880 года недалеко от города Пловдива на её экипаж было совершено нападение с целью ограбления крупной суммой денег, предназначенных для покупки имения под летний приют болгарских детей. Нападение совершил с двумя подельниками капитан Алексей Узатис – русский офицер, которому генерал Скобелев поручил заботиться о матери. Ничего не подозревавшая Ольга Николаевна и сопровождавшая её сестра милосердия Екатерина Андреева пали жертвами чудовищного предательства. Полиция напала на след убийц. Главарь покончил с собой. Его подельники были приговорены к пожизненному заключению.

 Для того чтобы строительство храма стало всенародным делом, комитет в 1880 году опубликовал «Воззвание к русскому народу» с разъяснением цели строительства храма: «…Там будут возноситься молитвы за всех, кто потрудился за святое дело при освобождении наших братьев и за увенчанных лаврами предводителей нашего славного войска. Из рода в род среди освобождённых болгар и среди тех, кому мы открыли надежду на будущую независимость, он будет напоминать им о подвигах, совершённых ради них нашим непобедимым воинством».

 Русские люди живо откликнулись на призыв. Было собрано свыше миллиона рублей. Половины из них хватило на строительство. Остальные были потрачены на образование болгар в русских учебных заведениях.

 С огромным множеством проблем столкнулся Николай Павлович при сооружении храма. А тут ещё внешние обстоятельства мешали делу. Вначале нужно было добиться от турецкого султана специального фермана, потому что место, выбранное для православного собора, находилось в Румелии. После получения согласия Абдул-Гамида строительство началось, но его пришлось прекратить с разрывом российско-болгарских дипломатических отношений. Став председателем Славянского благотворительного общества, Игнатьев, словно к нему вернулись силы молодости, энергично взялся за дело и добился возведения величественного памятника русским воинам и болгарским ополченцам, отдавшим свои жизни за свободу Болгарии.

 Освещение храма-памятника состоялось 15/26 сентября 1902 года в рамках торжеств по случаю 25-летия шипкинской эпопеи. Для участия в празднествах была приглашена российская делегация, которую возглавил великий князь Николай Николаевич (младший). В её состав вошли военный министр А.Н.Куропаткин, участники войны – генералы М.И.Драгомиров, Н.Г.Столетов и Н.П.Игнатьев.

 Николай Павлович как председатель строительного комитета был удостоен чести произнести речь на официальном обеде после освящения храма-памятника. Из неё мы узнаём о тех трудностях, которые пришлось преодолеть прежде, чем проект получил воплощение: «…Работа закипела, несмотря на всеместные затруднения: материалы приходилось привозить издалека; присылались из России артели рабочих, производились большие земельные работы, не предполагавшиеся вначале, снимали холмы, заполняли овраги, отводили и проводили воду и т.д. Трудами Померанцева (профессор Александр Никанорович Померанцев был утверждён Александром III в качестве руководителя строительства), а в особенности Александра Никифоровича Смирнова, проживавшего в Шипке более трёх лет и добросовестно, умело и усердно исполнявшего свои обязанности, дело благополучно кончено. Воздвигая храм-памятник на месте, облитом русской, болгарской и турецкой кровью, где происходили бешеные атаки Сулеймана и где доблесть и самоотвержение русского войска и болгарского ополчения проявились в высшем блеске, мы нашли нужным построить не только дом для притча церковного, но и семинарию, дом для учителей и больницу…»

 Свою речь Игнатьев закончил словами, которые можно понимать, как его завет на будущее: «Да напоминает шипкинский храм-памятник… юному болгарскому поколению его нравственные обязанности относительно отечества и дружественной родной России, и да послужит он олицетворением той связи, которая должна существовать навеки между Россией и Болгарией!»

 Сегодня храм Рождества Христова на Шипке – одна из самых известных в Болгарии достопримечательностей. При подъезде к этому историческому месту за много километров видны его золотые купола. Внутри собора установлены мемориальные плиты, на которых написаны названия воинских частей, участвовавших в боях, а также имена погибших русских офицеров и болгарских ополченцев. На одной из плит высечена цифра 18481, свидетельствующая о количестве оставшихся навечно в земле на Шипке и у её подножья беззаветных русских солдат. Останки героев покоятся в семнадцати мраморных саркофагах в крипте-усыпальнице храма. Двенадцать колоколов отлиты из более 156 тонн отстрелянных гильз. Самый большой колокол весом в 11 тонн был подарен императором Николаем II.

 В 1952 году Священный Синод Русской Православной Церкви передал храм-памятник в юрисдикцию Болгарской Церкви.

 Интересный документ обнаружила Калина Канева во время подготовки книги о графе Игнатьеве. Она знакомилась с записями посетителей храма-памятника о своих впечатлениях. И вдруг открывает страницу Книги Памяти, на которой красивым почерком написан следующий текст: «Неизгладимое, величественное и умилительное впечатление сделал на меня шипкинский храм с его золотыми главами среди Балкан, там, где пало столько славных мучеников-борцов за высокую идею: освобождение от тяжёлого векового ига своих братьев болгар. Вечная память всем павшим героям, как тут, так и во всей долине, и во всей Болгарии! Пусть память о них служит нераздельными узами между нашими братскими народами. Пусть не умрёт и память о моём незабвенном отце – создателе этого храма-памятника! Спасибо отцу Ферапонту, сумевшему своей горячей русской душою украсить это святое для каждого русского место!

 Гр. Екатерина Игнатьева, дочь гр. Николая Павловича. Шипка, 18 апр. 1913 г.»

 Находясь в госпитале в городе Пловдиве как сестра милосердия, Екатерина Николаевна не могла не посетить этот храм, о котором она так много слышала дома. Её служение людям и слова, оставленные в Книги Памяти, убеждают в том, что это была личность неординарная – достойная дочь достойных родителей.

 После показательных маневров болгарской армии, во время которых имитировались бои на Шипке и взятие Шипки-Шейново, и торжественного парада великий князь под предлогом срочного вызова императором убыл на родину. Царь не хотел осложнять отношений с турецким султаном, который просил не придавать торжествам большого размаха, чтобы не разжигать у болгарского населения антитурецких настроений.

 Николай Павлович вместе с Екатериной Леонидовной и сыном Леонидом направился в Софию. По пути их встретил небывалый по размаху и сердечности приём. В каждом городе и селе, где проезжал их экипаж, улицы украшались русскими и болгарскими флагами; на них стекалось всё население, демонстрируя гостям свои восторженные чувства. Как писала газета «Пловдив»: «Никогда и никому город Пловдив не оказывал такого блестящего, восторженного и сердечного приёма… Улица были запружены настолько, что нельзя было идти свободно..., и в воздухе гремело «ура».

 В честь графа Игнатьева переименовывали селения, городские улицы и парки. «Софийские улицы до сих пор не видывали такого стечения народа – молодых и стариков, бедных и богатых, болгар и иностранцев, – констатировала газета «Мир». – Все эти люди, движимые желанием своих сердец, со слезами на глазах, собрались добровольно, чтобы получить истинное наслаждение, – они сгорали от нетерпения увидеть фигуру Николая Павловича».

 Замечательные слова о графе Игнатьеве были сказаны Иваном Вазовым на заседании Славянского благотворительного общества в Софии: «Через несколько дней наша столица будет иметь честь радостно и триумфально, почти с царскими почестями, приветствовать того самого великого русского человека, великого почитателя болгар, чьи заслуги перед нашим народом сделали его имя известным и почитаемым в самой последней болгарской хате, милым и дорогим каждому болгарскому сердцу. А именно Его сиятельство графа Игнатьева».

 Собрание избрало Игнатьева первым Почётным членом общества. Выступая в «Славянской беседе», Николай Павлович поделился сокровенными мыслями: «Мы, русские, хотим, чтобы каждый славянский народ развивался свободно, самостоятельно. Россия не имеет в этом корысти… Мы хотим, чтобы все славяне были самостоятельными, развивались по-своему, но чувствовали при этом себя едиными. В этом сила…»

 Эти слова были произнесены более ста десяти лет назад. Но они не потеряли своей актуальности и сегодня. В них содержится завет политикам и дипломатам славянских государств и на ближайшую перспективу. В понимании этого принципа международных отношений не было равных Игнатьеву ни в российском министерстве иностранных дел, ни среди его коллег – иностранных дипломатов. Он лучше, чем кто-либо другой знал, что турецкое владычество, основанное на вековечном правиле всех угнетателей – разделяй и властвуй – оставило много невралгических узлов между всеми народами на Балканском полуострове. Свою лепту в разжигание национальных антагонизмов внесли католичество и империалистическая политика Габсбургов. Потому и получили Балканы название «порохового погреба Европы».

 Наше поколение тоже стало свидетелем разыгравшихся здесь трагедий, причины которых в межславянских противоречиях. Эти противоречия – наследие чужеземного ига. Оно оставило в балканских народах своеобразный «дремлющий вирус» национальной розни, который под воздействием различных, преимущественно внешних, факторов начинает оживать. Его разрушительная сила питается кровавыми жертвами славянских народов, одновременно заражая им новые и новые поколения.

 Покидая Болгарию, Николай Павлович признался Екатерине Леонидовне и сыну Леониду:

 – Откровенно скажу, что такого приёма я не ожидал.

 – Но, папа’, ты заслужил это многолетними делами своими, – прервав молчание, с гордостью за отца сказал Леонид. Тонкими чертами лица он очень походил на мать. Екатерина Леонидовна поддержала сына:

 – Лёня прав. Не будь твоей настойчивости, неизвестно, допустили бы Англия и Австро-Венгрия, чтобы Болгария стала свободной?

 – Мне приходилось слышать, что я идеалист.

 – А разве твои идеалы о свободной Болгарии не стали реальностью? – возразила жена.

 Николай Павлович, словно развивая её мысль, уточнил:

 – Ты помнишь, когда я впервые заговорил о существовании Болгарии на Балканском полуострове, со всех сторон кричали, в том числе и в нашем министерстве иностранных дел, что там нет никого, кроме греков. Однако довольно скоро события подтвердили, что я был прав.

 Оказанный ему восторженный приём на болгарской земле, откровенные беседы в княжеском дворце, с министром-председателем, представителями интеллигенции и простыми болгарами убедили Николая Павловича в необходимости ускорить работу над его мемуарами.

 Последние годы жизни графа Игнатьева были наполнены написанием мемуаров, семейными заботами, работой в Славянском благотворительном комитете, участием в заседаниях Государственного совета и редкими поездками на отдых за границу. Его здоровье было изрядно подорвано жизненными испытаниями. Особенно беспокоило зрение. Он видел всё хуже и хуже. И когда пришла весть о гибели сына Владимира в Цусимской битве, а затем сообщение об убийстве брата Алексея во время трагических событий 1905 года, Николай Павлович пережил такой удар, что окончательно ослеп. Через три года его сердце перестало биться. За несколько месяцев до своей кончины он в последний раз появился перед публикой в Петербурге 3 марта 1908 года на торжественном собрании Славянского комитета по случаю 30-й годовщины освобождения Болгарии. Очевидцы вспоминали, что болгарская молодёжь несла его на руках по роскошной лестнице, распевая народные песни. Растроганный граф не мог сдержать слёз.

 Ему шёл семьдесят седьмой год, когда оборвалась его яркая и полная бурных событий жизнь.

 Он погребён в склепе церкви, построенной им в Круподеринцах по проекту знаменитого архитектора Александра Никоноровича Померанцева (архитектор принимал также участие в сооружении кафедрального собора в центре Софии). На высоком берегу реки Рось стоит православный храм Рождества Пресвятой Богородицы, в котором покоится прах великого российского дипломата. На плитах могилы из тёмного лабрадора надписи: «Генералъ-Адъютантъ Графъ Николай Павлович Игнатьев Род. 17 янв. 1832 г. – Сконч. 03 июля 1908 г.» и слова: с одной стороны – «Пекин – 1860 г.», с другой – «Сан-Стефано – 19 02 1878 г.». Сверху на плите из белого мрамора православный крест.

 Слева и справа от его могилы были похоронены Екатерина Леонидовна и дочь Екатерина Николаевна. Екатерина Леонидовна пережила мужа на девять лет. Она умерла летом 1917 года. За два года до её кончины рядом с отцом была похоронена дочь, скончавшаяся на русско-германском фронте на территории Польши. Её тело было доставлено в Круподерицы Павлом Николаевичем.

 У церкви был установлен памятник младшему сыну Игнатьевых Владимиру и племяннику Алексею Зурову – блестящему морскому офицеру (он был сыном сестры Николая Павловича Ольги), а также всем погибшим в Цусимском бою. Он создан из огромного гранитного камня, над которым возвышается крест. Рядом могила, в которой захоронен их первенец Павлик в гробике, доставленном из Константинополя.

 Памяти графа Игнатьева было посвящено торжественное собрание Петербургского славянского общества. На нём выступил заместитель председателя этого общества генерал от инфантерии Пётр Дмитриевич Паренсов.

 Он перед русско-турецкой войной выполнял секретные задания Генерального штаба: в течение семи месяцев производил разведку военных объектов турецкой армии на болгарской территории, собирал сведения о вооружении и расположении частей. В начале войны возглавлял штаб Кавказской казачьей дивизии, затем переведён на Балканский фронт. Был сподвижником генералов Скобелева, Гурко, Радецкого. Отличился в боях под Ловечем и Плевной. После войны произведён в генералы. В 1879 году стал первым военным министром Болгарии. Отозван из Болгарии из-за того, что разошёлся в политических взглядах с князем Александром Баттенбергом. Болгары помнят о его заслугах в освобождении своей страны. Одна из улиц Софии названа именем Паренсова. Жители Ловича избрали его Почётным гражданином города.

 В своей речи на заседании общества он сказал знаменательные слова о графе Игнатьеве: «Река времени в своём стремлении уносит все дела людей. Да не унесёт эта река из памяти будущего русского потомства, из сердец и памяти грядущих поколений славян имя и дела крепкого старателя за русские народные интересы, непрестанного радетеля и мужественного борца за славян графа Николая Павловича Игнатьева».

Вернуться к огравлению книги

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев