Вячеслав Овчинников
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Вячеслав Овчинников

2010 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
Суждения

Прочее:
Нужна опытная сиделка с проживанием? . Качественное ковровое покрытие цвета на любой вкус

Вячеслав Овчинников:

Всё простить, и – победить

«Когда я думаю о музыке Вячеслава Овчинникова, меня всегда преследует образ неистребимости жизни. Это образ силы жизни...» К этим известным словам Сергея Бондарчука о творце музыки к фильму «Война и мир» я позволил бы себе добавить, что Овчинников своим творчеством в высшей мере воплотил мощь и непобедимость русского духа послевоенного времени, растянувшегося на несколько десятилетий и вошедшего в мировую историю, как один из величайших взлетов человеческого духа. В то же время было бы ошибкой представлять композитора только как неукротимого сурового богатыря русской музыки. Достаточно послушать его неуловимый и волшебный мелодию-мотив из Шестой сюиты, чтобы увидеть в нем тонкого и задушевного лирика.

В своих интервью Вячеслав Овчинников высказывает свои взгляды открыто и прямо, в острой полемической форме, невзирая на авторитеты и установившиеся в обществе мнения; его оценки тех или иных музыкальных деятелей и явлений, как правило, нелицеприятны и бескомпромиссны. Эта беседа не стала исключением…

 

– Вячеслав Александрович, если я не ошибаюсь, Вы начинали свой творческий путь с авангардной музыки. Сегодня, зная Вас как убежденного последователя русской музыкальной традиции, такое начало кажется странным.

– Моё увлечение авангардом было недолгим. К этому времени я знал классику очень хорошо и хотелось узнать что-то ещё. Я спал с оперой «Воццек» под подушкой. Нововенская школа – Шенберг, Берг, Веберн – тогда это всё было для меня открытием. Когда запрещено, всегда интересно. Наши друзья из демократических стран, которые у нас учились, были самыми большими пропагандистами всей этой авангардистской дряни. В результате целый год я отдал увлечению авангардом. Шебалин говорил, что Овчинников всех на авангардный путь совращает. Мне многие подражали. У нас была своя компания (все были старше меня): Волконский, Миша Марутаев, Роман Леденев. Потом, конечно, наши пути разошлись.

– А что тогда представляли из себя Шнитке, Губайдуллина и Денисов, которых ныне называют не иначе как корифеями современной музыки?

Шнитке, Губайдуллина в мою бытность были никто. Когда я пришёл в консерваторию, там играли заметную роль две фигуры: Андрей Волконский (он принёс с Запада новые идеи; теперь я понимаю, что он не был большим композитором) и Алемдар Караманов. Денисов всегда был бездарный. Всё бегал за Шостаковичем, носил его портфель.

У Шнитке вся музыка от головы. Богатого, эмоционального, самостоятельного мира у него нет. Губайдуллина, я помню, была долгое время подражателем Шостаковича. Потом, слышал, она что-то там делала с аккордеонами. Впрочем, мне как композитору всё это было интересно: кто, каким товаром торгует.            

– Вы сознательно отошли от авангарда?

– Не то чтобы сознательно… Во многом это произошло благодаря Илье Глазунову. Он со мной познакомился у Михалковых, где я был фактически членом семьи. Моя московская мама была Наталья Петровна (жена Сергея Владимировича; с ним я общался мало: он мой характер трудно переносил).

И вот когда Глазунов показал мне всю Россию (причем, он возил меня за свой счёт), провёз по всем старым русским городам – мое рвение к авангарду стало остывать. Я понял, что там делать уже нечего. Вообще, надо сказать, что эмоционально авангардная музыка меня не удовлетворяла. Скорее всего, это был для меня некий интеллектуальный опыт. И даже в авангардных сочинениях – я всё равно там слышен. У меня с детства был свой стиль.

На мой отход от авангарда повлияла также книга Шпенглера «Закат Европы» (её мне подарил Андрей Зелинский, сын академика Николая Дмитриевича Зелинского; их семья была первой, кто дала мне приют в Москве). Основная мысль этой книги заключалась в том, что Европа в своих духовных поисках зашла в тупик. Она даже Вагнера не пощадила.

– Вы отказываетесь сегодня от своих авангардных сочинений?

 – Нет. Одно время я хотел их разорвать. Например, 2-ю симфонию. Но Ян Шпиллер не дал мне этого сделать. Он сыграл её, и мне понравилось.

– В 70-е годы Вы несколько лет были невыездным. С чем это было связано?

– Я был шесть лет не выездным из-за дружбы с Тито. Дело в том, что я два года жил в Югославии и писал там музыку к фильму «Битва на Неретве» (в ней участвовало 15 государств). Тито меня очень любил. Я бывал у него на острове Бриони, где жил только он. Меня предупреждали, что это может плохо кончится. Но я всегда говорил: «Я представитель великой державы, зачем я себя буду вести, как наши посольские? Я же не марионетка, я – личность; поэтому меня сюда и пригласили». Но кончилось всё действительно плохо. Меня срочно вызвали в Москву, не дав закончить картину (она вышла без моей музыки). По-видимому, здесь сыграли свою роль доносы завистников и тех, кто мстил мне за Солженицына.

– А что это за история с Солженицыным?

– За неделю до моего отъезда в Югославию состоялось общее собрание композиторов Москвы, на котором планировалось подписать коллективное письмо с осуждением Пастернака. И я тогда встал и сказал: «Не подписывайте. Откуда мы знаем: вот мы подпишем, а его возьмут и посадят, а то и расстреляют». И никто не подписал. Помню, Хренников после моей речи крикнул мне: «А ты молчи!», - а сидевший рядом со мной музыкальный педагог Бобровский (он учил меня в Воронеже) сказал: «Слава, вы погибли!». Вступился за меня композитор Ростислав Бойко, коммунист; и даже, по-моему, в партбюро состоял: «А что это вы, Тихон Николаевич, – сказал он Хренникову, – ему рот затыкаете? Мы зачем здесь собрали беспартийных (я был беспартийным)? Мы хотим узнать их мнение». И Хренников ничего на это не мог возразить. Меня оставили в покое, и я смог уехать в Югославию. Но этот случай мне, конечно, запомнили.

– Вы когда-нибудь встречались с Солженицыным?

– Нет. Вообще-то я никогда не был его поклонником. Когда я в 1990 году преподавал в Америке, меня пытались с ним свести (скорее всего, цэрэушники), но я всегда уклонялся от встречи. Я даже написал ему письмо, в котором предупреждал его, что нас хотят свести без моего разрешения и желания.

Кстати, в моем скорейшем возвращении из Югославии были заинтересованы и мои друзья: Бондарчук и Андрон Кончаловский. Первый снимал под мою музыку (которую я высылал из Югославии) «Ватерлоо», а второму я был нужен для «Дворянского гнезда». После того, как меня сделали невыездным, и Бондарчук не стал меня защищать, я отказался от участия в его картине (Нино Рота потом корпел над моими партитурами, вычисляя такты). А вот Кончаловскому «Дворянское гнездо» я всё-таки сделал. Андрон мне, можно сказать, брат. Ведь я у Михалковых на Николиной Горе подолгу жил как член семьи. Правда, потом Андрону я тоже отказал. «Дядя Ваня» был нашим последним совместным фильмом. Но я люблю его по-прежнему, и он остается моим близким другом.

– А почему Вы после «Андрея Рублёва» перестали работать с Тарковским?

– Потому что мне не нравилось, куда он стал заворачивать. Все эти Лемы, братья Стругацкие, которых я терпеть не мог (они тоже меня ненавидели и говорили, что будь их воля, они бы расстреляли меня). Уже некоторые установки в «Рублёве» не совпадали с моим пониманием русской истории. Отказавшись от участия в «Солярисе», я предложил ему на выбор трёх композиторов: Эдуарда Артемьева, Александра Лебедева (из Симферополя) и Валерия Кикту. В итоге прижился Артемьев. Впрочем, я не могу сказать, что я порвал с Тарковским. Мы продолжали с ним дружить, даже ездили вместе отдыхать в Сухуми.

– Никита Михалков предлагал Вам писать музыку к своим фильмам?

– Предлагал, но я был вынужден отказать ему. Помню, он даже заплакал. Это было в 73-м году на его квартире. Слушали мою хоровую музыку (кроме нас были кинодраматург Валя Ежов и японка-скрипачка), которая Никите очень понравилась. Чтобы смягчить его страдания, я посвятил ему одно из своих сочинений.

– Сегодня к Вам поступают предложения от кинорежиссеров?

– Мне предлагали написать музыку к «Штрафбату»; но я отказался. Будучи сыном офицера, прошедшего три войны, я знаю многие подробности Великой Отечественной. Поэтому согласиться с тем, что мы выиграли войну благодаря тому, что за нами были штрафбаты, я не могу. Это неправда. Я всегда говорю: «Мы победили потому, что мы в один момент всё друг другу простили и вместе победили». И этот момент надо помнить всегда, момент, когда мы были сильны, когда были вместе, когда острые национальные исторические противоречия нас перестали разделять. Простили – и победили.

Отказался и от участия в фильме «Кочевник» Ибрагимбекова (про Чингисхана), хотя предлагали немалые деньги. Но я же не монгол! А там воспевается племя кочевников, которые не были к нам дружественны.

– У Вас помимо симфоний, написано немало сочинения для фортепиано. А кто из пианистов Вам ближе всего по духу?

– Я люблю Софроницкого, Рахманинова, Нейгауза.

– А Рихтера?

– Рихтер не мой кумир. Хотя он первым сыграл мою сонату-балладу. У него, бесспорно, бешеная техника, но играл он, на мой взгляд, всё одинаково.

– Кто из дирижёров в ХХ веке, на ваш взгляд, самый значительный?

– Голованов, Орлов, Самосуд…

– Мелик-Пашаев…

– Мелика-Пашаева я слушал живьем, но особого следа в памяти он не оставил.

– Мравинский?

– Тоже не мой герой. Конечно, по сравнению с современными дирижёрами, он – личность, однако на мой вкус он слишком сух. Ему бы хорошо стоять где-нибудь на милицейском посту. Собственно говоря, он выехал на Шостаковиче. Не будь его, Мравинский на одной классической музыке не протянул бы.

– Интересно, что Вы тогда скажете о Гергиеве?

– Могу сказать, что он хороший администратор и трудоголик. Вообще, надо заметить, что все дирижёры, прошедшие школу Мусина (Темирканов, Дмитриев, Гергиев, Алексеев, Синайский) – все они калеки, все безрукие; у них нет мануальной техники, все телом прыгают. К слову, в Питере был очень хороший профессор-«мануалист» Рабинович (у него была забавная привычка жевать язык и все шутили, что он обеспечил себя мясом на всю жизнь). В Москве замечательный педагог был Гинзбург, у которого я учился два года. Надо сказать, что после бокса я был зажат, скован, и он своей палкой-костылем «разжимал» меня.

– Вы занимались боксом?

– Да, у меня второй разряд по боксу.

– Каким образом Вас туда занесло?

– Случайно. Мне было 17 лет, я жил тогда в общежитии на Трифоновской улице. И вот однажды, находясь вместе с друзьями в кафе «Рига», подрались со спортсменами. И одного из них – он оказался чемпионом Европы Евгением Огуренковым – я нечаянно отправил в нокаут. К его чести он не сильно на меня обиделся и даже, напротив, заинтересовался мною, предложив заняться боксом. И я показал отменные боксёрские качества: у меня была такая реакция, что никто не мог в меня попасть.

– Кто из русских композиторов Вам наиболее близок?

– Я бы назвал линию: Глинка – Чайковский – Рахманинов – Скрябин…

– А Мусоргский?

– Замечательный композитор, но это другая линия. Он ведь не писал симфонических произведений, по которым мы можем проследить развитие его дара.

– Стравинский и Прокофьев относятся к Вашим кумирам?

– Стравинский хороший композитор для сцены. Все эти прыжки-скачки… Всё-таки чувствуется в нем поляк. Хотя «Жар-птица», «Петрушка», «Весна священная» – самобытные вещи. Пожалуй, их можно назвать русскими.

У Прокофьева есть замечательная музыка для рояля. Это его стихия. Он был прекрасным пианистом, и свой дар импровизации вкладывал в эту стихию. Из всех его балетов я предпочитаю «Золушку». Балет «Ромео и Джульетта» мне принять труднее, так как поневоле начинаешь сравнивать его с одноименным произведением Чайковского. А вот прокофьевские оперы я бы сжёг, в первую очередь «Войну и мир», как абсолютно бездарную.

– Какой была Ваша последняя работа в кино?

– Однажды Валя Ежов позвонил мне и сказал: «Есть замечательный человек Юрий Алавердов, ученик Герасимова, заканчивает дипломную работу. Я ему написал сценарий, не мог ли ты попробовать написать музыку?» И вот так получилось, что начинал я в кино с дипломной работы («Каток и скрипка» Тарковского), и ею же закончил.

Вообще, мои самые сильные работы в кино, на мой взгляд – это три немые картины Довженко: «Земля», «Арсенал» и «Звенигора». Написать к этим фильмам музыку меня попросила вдова Довженко – Юлия Солнцева. Она подловила меня в удачный момент, когда я собирался совсем уходить из кино. Помню, она сказала: «Я знаю, что вы всем отказали и теперь у вас много свободного времени. Не хотите ли сделать что-нибудь очень важное?» После чего стала рассказывать про эти три фильма, которые лежали на полке мёртвым грузом и нигде не показывались. Когда Бондарчук увидел их уже с моей музыкой, он сказал: «Да, Овчинников сделал музыку на уровне картин Довженко и дал им вторую жизнь». К слову, именно с этих лент начинался двухнедельный фестиваль в Гарвардском университете, посвященный моему юбилею.

– Во всех фильмах Сергея Бондарчука музыка занимает особое, я бы сказал, привилегированное место. А как он воспринимал, чувствовал музыку?

– Потрясающе! И знал её хорошо. Тарковский, кстати, тоже неплохо разбирался в музыке: ведь он окончил музыкальную школу и 2 курса консерватории.

– Ваш последний совместный фильм с Бондарчуком был «Борис Годунов» в 1986 году. А последние встречи с ним Вы можете вспомнить?

– Мне грустно об этом вспоминать. Это было где-то за год до его смерти, на совещании у Хасбулатова. Я тогда сильно одернул Бондарчука. На дворе гайдаровские реформы, людям есть нечего, а он по-украински читает Шевченко. Все переглядываются. И я говорю: «Сергей Федорович, спасибо, конечно, талантливо очень, но мы не для этого собрались. У нас очень плохое настроение, простите, не до стихов». И он сел. А когда мы выходили из подъезда и стали прощаться, он сказал: «Я знаю, почему ты на меня сердишься. Потому что я тебя не позвал на картину «Тихий Дон». А я только что вернулся из Америки и ничего об этом не слышал. Увы, я тогда не знал, что он тяжело болен. Знал бы, я, конечно, повёл бы себя по-другому.

– У вас не было споров по поводу Вашей музыки с режиссерами?

– Ни с кем не было. Они знали, что я не халтурщик. Как делал для себя, так и для кино. Никаких компромиссов. И они это знали.

– Современные инструменты Вы используете?

– В элегии памяти Рахманинова я использовал электрогитару (как вынужденную меру), чтобы она была слышна в оркестре.

В свое время, когда электроинструменты начали продаваться в большом количестве, на приёме у замминистра культуры СССР Иванова я сказал: «Запретите это, скоро будет полное разложение в музыке: каждый дурак будет играть на электроинструменте и устраивать погромы». В ответ он только развёл руками: «Что я могу сделать? Я уже пробовал бороться с этим, но встретил такое противостояние!».

– Как Вы относитесь к так называемой цифровой музыке?

– Нет такой музыки. А вот если мы с вами сейчас запоём, то это будет основа подлинной музыки.

– С Георгием Свиридовым Вы часто общались?

– У Свиридова я был один раз. Я подарил ему сонату «Метаморфозы». Он всегда очень хорошо и возвышенно отзывался о моей музыке, хотя я, к сожалению, не мог ответить ему тем же.

– Известно, что Вашу музыку очень любил Юрий Селезнев. Вы с ним встречались?

– С Юрием Селезнёвым я общался мало, но помню, как однажды он поймал меня в мастерской Шилова и долго не хотел отпускать домой. И мы до утра гуляли вокруг театра Советской Армии (там недалеко находилась шиловская мастерская).

– Кто Ваши любимые писатели?

– Вся русская литература: от первого ряда до последнего.

– Из современных писателей кого бы Вы назвали?

– Люблю «деревенщиков». Правда, им, на мой взгляд, не хватает общей культуры. С Астафьевым дружил. Он часто приходил на мои концерты в Красноярске. Бывал у меня Анатолий Передреев, Петр Проскурин.

– Над чем вы сейчас работаете?

– В основном занимаюсь восстановлением пропавших и утраченных своих сочинений. Дело в том, что когда я преподавал в Америке, в это время был уничтожен архив библиотеки Государственного оркестра кинематографии, в котором хранились, в том числе, и мои записи к фильму «Война и мир». Всего к этой картине я написал 13 часов симфонической музыки, а в фильм вошло 6 часов. У меня тогда на «Мосфильме» была своя монтажная, где я, можно сказать, жил. В то время я много экспериментировал, сам записывал, дирижировал.

 И вот, приехав из Америки, я узнаю, что архивы порезаны и около 60 процентов моего симфонического творчества уничтожено. Это было ужасно. Люди после этого обычно стреляются. Я выдержал, хотя долгое время не мог сочинять.

А до этого случая у меня погибла опера о поэте Кольцове. Сначала оперу заказали Свиридову, но он сказал: «Это только Овчинников может сделать». Я написал её от души. Главным героем там был мой земляк, воронежец Алексей Кольцов. И надо же было такому случиться: во время моего отсутствия партитуру залило водой и всё расплылось (с тех пор я чернилами больше не пишу). Сейчас восстановил по памяти уже 4 картины.

Правда, бывало и так, что я сам становился виновником исчезновения своей музыки. В порыве недовольства я, к примеру, порвал 4 симфонии и 9 квартетов. Теперь я такой глупости не совершаю. Потому что мои сочинения уничтожаются и без меня.

Беседу вёл Илья Колодяжный

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев