|
|
Пётр ЧАЛЫЙ. Граница по сердцу |
|
2021 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Пётр ЧАЛЫЙГраница по сердцуПовествование - хроника о том, как мы, славяне, разделяемся – отдаляемся в русско-украинском пограничье…Книга вторая
Ржевск. У памятного каменя. Июль 1999 год Глава вторая. Год 1999-йПоследний год постыдного и печального правления Ельцина. Он отмечен новой вспышкой непрекращающейся гражданской войны. Гибли молодые люди на Северном Кавказе. Россию захлестнули волны террора. В Москве и иных городах среди ночи гремели взрывы – вмиг превращались в руины дома - высотки, в братские могилы сотням жильцов. Хаос позволял кучке богачей грабить и грабить страну. Таких метко припечатал словом известный в ту пору генерал и политик Александр Иванович Лебедь: «Березовский (и иже с ним) – апофеоз мерзости на государственном уровне: этому представителю небольшой клики, оказавшейся у власти, мало просто воровать – ему надо, чтобы все видели, что он ворует совершенно безнаказанно». В этой ситуации Ельцин понимал: ни сил, ни ума, ни здоровья для того, чтобы «народу жилось лучше и легче», уже у него не было. Борису Николаевичу, раз судьба его вознесла на такие высоты, всё же очень хотелось остаться в истории правителем - реформатором. Судьба ему улыбнулась вновь. Президентский жезл он вручил до недавнего мало известному Путину. И кто бы поверил, что именно Владимиру Владимировичу суждено возвращать былую крепость и славу державы. Правда, ради этого ему пришлось поступиться. Он подписал указ, обеспечивающий сносное благополучие Ельцину и его семье, охраняющий от уголовного преследования. Впрочем, слово «поступиться», возможно, неточно. Об этом знает только сам Путин. Если Владимир Владимирович ради Великого дела уступил в малом, то Бог ему в помощь, в помощь и все мы – его современники. Слобожанские новости Ha родине Казака Луганского Воронежцы всегда были гостями в Луганске на традиционном литературном празднике, посвящённом земляку Владимиру Ивановичу Далю, автору знаменитого толкового словаря живого великорусского языка. После перерыва Дни литературы будут проводиться вновь. Сейчас разрабатываются мероприятия к 200-летию со дня рождения Даля - Казака Луганского. Операция при свечах От так называемых веерных отключений электричества страдаем не только мы, жители Воронежской области, но и наши соседи-украинцы. Дело дошло до поломки оборудования в котельных Луганска – запоздала телефонограмма - предупреждение от энергетиков. Даже неотложные операции хирурги порой делают при свечах. Уволил президент Распоряжениями президента Украины Леонида Кучмы освобождены от должности главы районных администраций в Марковке и Новопскове, в Беловодске и Новоайдаре. Районы эти, кстати, ближние к нам. Как родственно, так и экономически с ними постоянно связаны жители нашей Кантемировки, Россоши, Богучара. Официально руководители районов уволены за «ненадлежащее выполнение служебных обязанностей». Причина не за семью печатями: на недавних президентских выборах здешние избиратели не проголосовали за Кучму. «Кобзарь» по памяти Гостем у школьников села Старая Калитва Россошанского района стала восьмидесятилетняя жительница Наталья Ивановна Варенникова. По памяти она им читала стихи и поэмы из «Кобзаря» на украинском языке, близком и понятном ребятам. Рассказывала она и о Великой Отечественной войне, о фашистской оккупации. В ту тяжёлую пору спасением для неё стала книга Тараса Шевченко, выучила она её наизусть «от корки до корки». Встречу организовали библиотекари Мария Битюкова и Светлана Ляшова. Невеста из холодильника Осень – время свадеб. В сельской местности всё чаще вспоминаются старинные обряды. Один из них такой: жених должен отыскать спрятавшуюся на своей усадьбе невесту. На одной из свадеб в районном центре Каменка эта задача оказалась для жениха непосильной. Ещё бы! Будущая жена нашла укромное местечко … в холодильнике. Три хора как 10 тысяч голосов Одну и ту же песню «Помнит земля о погибших сыновьях», сложенную местными авторами, разучили сразу три хора ветеранов – в Россоши Воронежской области, в Чертково Ростовской и в Меловом на Украине. Вместе, в многоголосье, они спели её на открытии мемориала в селе Диброво Луганской области. Там, летом 42-го, в фашистском концлагере погибло около десяти тысяч попавших в плен советских воинов. В лесополосе – граница Явные очертания государственной границы приобретает лесополоса, разделяющая воронежские и луганские поля. С обеих сторон она постепенно берётся под постоянную охрану. Пограничные отряды состоят больше из местных жителей. Работа для них есть. Ведь, где граница, там являются её нарушители. Недавно задержаны три бензовоза, водители которых задумали поживиться на Украине при тамошнем спросе на горючее, при более высокой цене на него. Почёт журналисту Журналист Борис Иванович Стукалин стал недавно Почётным гражданином города Острогожск. Эта новость приятна, ведь он редактировал районные газеты в Острогожске, Россоши, воронежскую областную газету «Коммуна». Затем был первым заместителем редактора газеты «Правда», председателем государственных комитетов по делам издательств, полиграфии и печати России и СССР, послом в Венгрии. «Острогожску и острогожцам я обязан всем хорошим, что затем состоялось в моей жизни», - сказал землякам Стукалин. Холод в Тарасовой хате Погнались за сенсацией, а прозвучало издевательски: в печати Украины прошло сообщение «Кобзарь замёрз». Речь шла о том, что один из самых посещаемых музеев Тараса Шевченко в Каневе остался без угля для отопления. Останется он и без охраны – нечем платить милиционерам.
Февраль. Пушкин и Шевченко: место встречи - Россошь Февральское солнышко пригрело по-весеннему, когда в Россоши при большом стечении народа был заложен камень с табличкой «Здесь будет установлен памятник великому украинскому поэту Т.Г. Шевченко». В церемонии участвовали глава администрации Воронежской области Иван Шабанов, председатель областной Думы Анатолий Голиусов и гости с Украины во главе с председателем Луганской государственной администрации Александром Ефремовым. Примечательно, что это событие произошло 25 февраля. Именно в этот день, правда, по старому стилю, 1814 года в крестьянской семье на Киевщине родился Тарас. Почему памятник Шевченко решено установить в Россоши? Здесь, на бывшей окраине Древней Руси, в придонских и донецких степях уже в середине семнадцатого века охраняли рубежи возрождающегося Отечества, стояли плечом к плечу днепровские козаки и московские стрельцы. Если Переяславская Рада на века воссоединяла братские народы, то здесь шло реальное слияние некогда разделённых славян. – Замечательно, что в год 200-летия со дня рождения Пушкина у нас в Россоши как бы встретятся два великих поэта, – подчеркнул, открывая митинг, глава Россошанской районной администрации Владимир Гринёв. – Памятник Пушкину есть в нашем городе, а теперь будет и памятник Шевченко. Не все знают, что Россошь ещё в прошлом девятнадцатом веке гостеприимно приютила кровную родню Тараса Григорьевича. На хуторе Верхнем Киеве поселилась и обжилась дочь брата поэта Иосифа – Василина - Василиса. На родословном древе Кобзаря есть и воронежская веточка. Выступивший на митинге председатель Луганской государственной администрации Александр Сергеевич Ефремов подчеркнул, что поэзия Шевченко нас не только объединяет, но и упрекает за безрассудство в размежевании. Он надеется, что подписание первого среди областей Украины и России соглашения о сотрудничестве остановит разделение наших народов. – Документы могут остаться лишь словами, – подчеркнул Иван Михайлович Шабанов, глава Воронежской областной администрации. – За первым шагом должен последовать второй с конкретными делами по осуществлению намеченного. Если за нами последуют все приграничные области, то тогда мы сможем оставить без работы пограничников и таможенников. Ведь границы придуманы безумством политиков только для унижения народа. ...В скверике новой десятой школы города над многолюдьем вновь звучит слово Тараса Шевченко. После закладки камня гости посетили школьную библиотеку с литературным уголком, посвящённым Кобзарю, встретились с ребятами в классах. Артисты из Луганска выступили с концертом. Александр Ефремов подарил директору школы Владимиру Жарому часы с пожеланием, чтобы они недолго отмеривали время до установки памятника Тарасу Шевченко, который будет сооружён общими усилиями наших областей-соседей. Пусть будет так. И пусть на постаменте будет начертан завет великого поэта: «Нехай жытом - пшеныцею, як золотом, покрыта, не размежованною останэться от моря и до моря – славянская земля».
Март. Вот приедет барин, он и купит нас… Недавний январский день был памятным для работников Россошанского молочного завода. Тут принимали гостей со всей области. Главам районных администраций показывали и рассказывали, как «союз серпа и молота» позволяет в нынешней непростой экономической обстановке выживать животноводу и переработчику сельхозпродукции. Не успели остыть тёплые слова, сказанные молочникам и их директору Василию Остроушко первыми лицами области – главой Иваном Шабановым и председателем Думы Анатолием Голиусовым, как сюда нагрянули иные воронежские гости – в камуфляжной форме и с автоматами наперевес. Работники управления по борьбе с организованной преступностью совместно с контрольно-ревизионным управлением, проверяли финансовую деятельность акционерной фирмы «Молоко». Показав только служебные удостоверения, действовали они, по свидетельству очевидцев, довольно-таки напористо, если не обрисовать точнее – нахраписто. Председателя сельхозартели «Победа» Павлушова (как и его коллег из ближних сёл Терновка, Криничное) в субботний ранний утренний час «взяли тёпленьким», чуть ли не в постели. Владимир Васильевич оторопел, услышав, что им спозаранку интересуется столь серьёзное милицейское ведомство, только и нашёлся подать руки и мрачно пошутил: «Надевайте, хлопцы, наручники, что ли». Узнав, что гостей интересует факт продажи принадлежавших хозяйству акций городского молочного завода его руководителям, Павлушов деликатно подсказал сотрудникам: не стоило так беспокоиться, председатель – лицо ответственное, позвонили по телефону, сам прибыл бы в милицию на беседу в Россошь к назначенному сроку. Особый интерес воронежцы проявили к движению акций предприятия. Да, их скупали специалисты завода по просьбе нового директора. Василий Остроушко был до недавнего председателем крепкого колхоза, где в годы тяжких реформ не только выращивали лучшие в области урожаи, но и обзавелись сельской «индустрией» – кирпичным заводом, маслобойкой, мельницей, пекарней. Василия Ивановича всем районом уговорили перейти на утонувший в долгах молочный завод, от которого напрямую зависело благополучие окрестного животноводства. Остроушко надежды оправдал быстро. Через полгода россошанские ряженка-сметана, молоко-кефир глянулись покупателям Воронежа. Уже не завод был должником у села, а животноводы Россоши, Ольховатки, Петропавловки, Подгоренского, Кантемировки, Богучара наперёд под молоко брали у завода деньги, горючее, удобрения, стройматериалы. Скажем, нынешняя весенняя посевная страда в Россоши полностью лежит на плечах молочного завода. Сюда вереницей идут горючевозы, как некогда на нефтебазу. На 9 миллионов рублей здесь уже закупили и закупают всё необходимое, чтобы не стояла в поле техника. О «восставшем из пепла» пошёл слух. И скоро акциями фирмы «Молоко» заинтересовалась воронежская финансовая компания «Черноземье». Она занялась скупкой ценных бумаг. Тут Остроушко почувствовал, что в один прекрасный день на вытянутом им и его командой из финансовой пучины предприятии может объявиться новый хозяин с основным пакетом акций и укажет, как жить дальше. Директор высказал свои соображения на сей счёт помощникам. А поскольку сам не был владельцем акций своего же предприятия, то, как ныне выражаются, принял адекватные меры. Расчёт был прост – контрольный пакет акций должен находиться под рукой у совета директоров. Ревизор и следователь затребовали реестр – полный фамильный список акционеров с указанием адреса и числа принадлежащих каждому акций. По телефонному звонку областного прокурора Александра Фролова этот важный документ был им выдан. А дальше события развиваются так. В Россоши появляются агенты московской фирмы «Мист экд компании». Перекупив акции у «Черноземья» и заручившись поддержкой воронежской финансовой компании, москвичи взялись покорять провинциалов, предлагая выкупить акции «Молока» по «очень высокой цене». И действовали они по точным адресам, поскольку уже имели на руках реестр. А раз именно этот документ с особым рвением добывали проверяющие, то заводчане заподозрили, что борющийся с организованной преступностью следователь, ревизор КРУ и столичные купцы действуют заодно. Как депутат областной Думы, Василий Остроушко решил высказать свои сомнения о законности действий его подчинённых начальнику областного УВД Александру Дементьеву. Но в кабинет к генералу милиции депутату удалось попасть только по звонку председателя Думы. Он обещал разобраться во всём. Результаты проверки для самого Остроушко, для акционеров пока остаются пока секретом «за семью печатями». А тут и юристы подсказали, что не дело милиции разрешать гражданские споры, следовательно, можно было отказать им в выдаче реестра. Есть комитет по ценным бумагам, ему и карты в руки. Москвичи же, по свидетельству акционеров, заговаривали им зубы настойчиво, обещая «златые горы». Пришлось и совету директоров разворачиваться - пропагандировать свой взгляд на происходящее. Прикинули и пообещали по итогам текущего года, 1999-го, выплатить дивиденды. Памятуя о том, что худой мир лучше доброй ссоры, Остроушко откликнулся на предложение москвичей о встрече и пригласил в гости президента Группы компаний Ивана Астапенко. При встрече Иван Вадимович рассказал совету директоров фирмы «Молоко» о том, что он и его помощники занимаются агробизнесом – закупками, переработкой и продажей оптом зерна, муки, круп, комбикормов и другой сельскохозяйственной продукции. Воронежский край, вроде бы с согласия администрации и правительства области, есть «место их стратегических интересов». Фирма намечает вкладывать здесь деньги в развитие сельхозпроизводства. Молочная отрасль для москвичей дело новое. Сейчас они скупают акции пяти заводов – в Туле, в Твери, двух – в Московской области и Россошанского. Ставится задача слить их в единый холдинг и выйти на широкий рынок с цельномолочной продукцией. Специалисты завода высказали свои сомнения. В частности, ссылались на угасающие на глазах предприятия Россоши, где контрольным пакетом акций владеют иногородние – нефтебаза, элеватор, завод технологической оснастки. Развеять эти сомнения Астапенко не смог, сославшись на то, что он не специалист в молочной отрасли. Но пообещал: закрывать завод никто не собирается. – Поверим, – согласился Остроушко. – При каких условиях вы станете вкладывать средства в развитие молочного животноводства и нашего завода? – Помогите скупить контрольный пакет акций. – Но это пока нереально, несбыточная мечта, – возразил Василий Иванович. – Процентов десять акций вы перекупили у «Черноземья», к ним сейчас добавили процента два. Уступите их нам и – разойдёмся. Акции купят охотно сельские молочные хозяйства. – Пожалуйста, – с готовностью улыбчиво ответил гость. – Самую большую сумму за акцию мы вкладывали в шестьсот рублей. Так и быть – за тысячу восемьсот рублей уступим. Все опешили, увидев, как можно просто зарабатывать деньги. Астапенко с ходу предложил иной вариант: – Помогите заиметь нам блокирующий пакет акций – двадцать пять процентов. Подумаем о сотрудничестве. Члены совета директоров – председатели хозяйств высказывали свои соображения о сотрудничестве. К чему, мол, сражения за право владения акциями? Поработаем, приглядимся друг к другу. Вместе переоснастим цех цельномолочной продукции на заводе. Вместе обзаведёмся машинно-технологической станцией по выращиванию и заготовкам кормов. «Убедимся, что вы порядочный партнёр, сил и денег не жалеете на развитие отечественного молочного животноводства, да мы бесплатно отдадим все акции». Астапенко слушал и стоял на своём: выложь ему на стол «пакет», только тогда фирма даст деньги. Заявил, что он не отступается скупать акции, предлагая их владельцам «живые» деньги и побольше. Проводили гостей на Калачеевский мясокомбинат. А в тот же день областные газеты уже представляли москвича: бизнесмен высокого уровня, активы возглавляемой им Группы – 400 миллионов долларов. В бизнесе его выручают командирские навыки, поскольку Астапенко – выпускник Киевского высшего общевойскового училища. Необычное образование для коммерсанта, подчёркивалось в печати. Ещё необычнее оно показалось участникам встреч с Астапенко в Россоши. Иван Вадимович назвался филологом, с уклоном в китайский язык...
Май. Свет воронцовой Руси В мае, когда весна встречается с летом, на степных крутогорах в зеленотравье алым цветом вдруг полыхнет цветок невиданной красы. Называют его местные жители разно: воронок, чаще – воронец. В эту пору с лёгкой руки Анатолия Хильченко, пастуха и поэта милостью Божией, в его родную Каменку шесть лет назад впервые стали съезжаться-встречаться не равнодушные к поэтическому слову люди. Нынешний, шестой по счёту, областной день сельской поэзии собрал гостей из восемнадцати районов. А посвящался он, конечно, памятному юбилею «солнца русской поэзии» – Александру Сергеевичу Пушкину. И заполонившим зал участникам праздника радостно было слышать стихи великого поэта, которые остаются «живее всех живых» и поныне. Не могли не тронуть душу стихотворные раздумья о судьбе русского таланта Николая Николюкина из Богучара, Николая Садовского из Калача, Анны Болдыревой из Каменки. И если правы краеведы, утверждающие, что именно со здешнего тракта когда-то Пушкину в поездке на Кавказ открывались воронежские донские степи, то окажись он в сегодняшней Каменке, со счастливыми слезами внимал бы песням «Раздолья» – ансамбля артистов из народа. Ведь они не просто играют, они играют хоть старинную русскую, украинскую, хоть современную песню, оставляя в ней частицу собственной души. «Воронцовая Русь» – это имя-название в самый раз пришлось для дня «уездной» поэзии. Поднимались на сцену Василий Кривошея из Новой Калитвы и Виктор Беликов из Ольховатки, Александр Мозговой из Бутурлиновки и Сергей Бичёв из Каменки – всех, не обижайтесь, трудно перечислить. У каждого собственная жизнь не проста, но боль в стихе сокровенная – для всех: Сеем разумное, доброе, вечное – Всходит безумное, бесчеловечное... Горько, но – пока это так. А горько вечно быть не может. Подтверждением тому свет «Воронцовой Руси».
Июль. «Звездопад» в Россоши Легендарные тяжелоатлеты, чемпионы мира, Европы, Олимпийских игр побывали в Россоши: Василий Алексеев, Давид Ригерт, Андрей Чемеркин, Алексей Петров. Главный тренер Давид Ригерт привёз сборную команду страны в районный «городок среди полей» не случайно. Здесь живут инициаторы турнира – победитель Игр доброй воли и серебряный призёр чемпионата Европы Вадим Стасенко, его наставник заслуженный тренер России Василий Морозов. Здесь руками коллектива треста «Придонхимстрой» созданы прекрасные условия для состязаний в спорткомплексе «Строитель». Находятся и попечители, материально обеспечившие проведение соревнований высокого класса. Среди них – акционеры «Минудобрений», филиал банка «Якиманка», элеватор, общества «Милад», «Фармцентр» и другие. Почётным гостем в Россоши был легендарный житель города Шахты Василий Алексеев - автор восьмидесяти мировых рекордов, двукратный олимпийский чемпион. Поздравив участников турнира и зрителей, поблагодарив гостей и устроителей праздника, глава районной администрации Владимир Гринёв открыл соревнования. Первое упражнение – рывок штанги двумя руками. Как истые богатыри, мужчины предоставили право первой выйти на помост знаменитой воронежской спортсменке, чемпионке Европы-99 Валентине Поповой. Кстати, именно в Россоши, на соревнованиях в непривычном для женщин виде спорта, счастливо начался путь Валентины на Олимп. Здесь она завоевала путёвку в сборную страны. И на сей раз не богатырского с виду сложения женщина довольно легко «укротила» 90-килограммовый снаряд при собственном 60-килограммовом весе. С её «лёгкой» руки и начался турнир. Судья международной категории из Липецка Владимир Савченко вызывал на помост добрых молодцев. Уже заявивший о себе на всероссийских соревнованиях Иван Симонов из Россоши легко «вырвал» штангу в 110 килограммов. Для Михаила Шевченко из Волгограда подход оказался неудачным – снаряд коварно увёл в сторону. Неудача не сломила дух, пересилил себя и снова взялся за гриф. Рывок! И штанга над головой – под одобрительный шквал аплодисментов зрителей, съехавшихся со всей округи. Сто тридцать пять килограммов. Сто сорок! Ассистенты еле поспевают утяжелять дисками штангу, выполняя заявки атлетов. Алексей Петров, волгоградец, а ныне москвич, после перерыва вновь приступил к тренировкам. Возвращение в большой спорт для него складывается удачно. Красиво управляется со снарядом штангист. Забегая вперёд, сообщим, что именно ему будет присуждён специальный приз зрительских симпатий. Уверенно работали на помосте Денис Ригерт из Таганрога (отец - тренер переживал не только за сына!), чемпион Европы из Тутаева Ярославской области Андрей Матвеев, Сергей Сизиев из брянского городка Дятьково. Сто пятьдесят килограммов. «Вес засчитан!» – командует и отмахивает флажком судья. Сто шестьдесят. Со штангой уверенно управляются поочередно Олег Перепеченов из Таганрога, его земляк – двукратный олимпийский чемпион Сергей Сырцов, наш Вадим Стасенко (дочурка вынесла папе букет цветов размером больше себя), Эдуард Тюкин из Уфы. – Самые сильные вступают в борьбу, – объявляет судья и просит установить вес в 180 килограммов. Зал замирает и – взрывается овациями, когда великолепно, будто играючи, вскидывают штангу «звёзды планеты» Сергей Флерко из Санкт-Петербурга и ставропольский богатырь Андрей Чемеркин. Если первый штангист успокаивается на достигнутом при весе снаряда в 180 килограммов, то Чемеркин вырывается вперёд – 190 килограммов. Второе упражнение – толчок штанги. «Молодец!» – скандировали зрители, поддерживая Валентину Попову. Сто десять килограммов весила штанга на сей раз, вдвое тяжелее самой спортсменки. Есть чему удивляться. Мужики поднимают планку повыше. Сто тридцать килограммов – снаряд у Ивана Симонова и Михаила Шевченко. 140-килограммовая штанга покорилась Симонову, а дальше – осечка. Сто шестьдесят пять килограммов у Дениса Ригерта. Когда судья напомнил склонившемуся над 180-килограммовым снарядом ярославичу Андрею Матвееву о том, что в его распоряжении осталось тридцать секунд, сам тренер Давид Ригерт поднялся в напряжении, вытянулся, будто стараясь помочь спортсмену. «Вес засчитан!» Эти слова звучали ещё не раз. Два центнера железа поднимали над головой Вадим Стасенко, Сергей Сырцов, Олег Перепеченов (тяжело шёл снаряд, казалось, ещё миг – кинет его на помост), Алексей Петров. Горячка не всегда добрый помощник делу. У Эдуарда Тюкина не пошёл вес в 205 килограммов, заказал – 207. Пытался успокоиться. Не получилось. Крикнул досадливо... А вот Флерко и Чемеркин оказались на высоте. 222,5 килограмма – вес, взятый Сергеем. Андрей Чемеркин остановился на весе в 225 килограммов. Новые рекорды приберёг для чемпионатов. Победитель и призеры определились по результатам в двух упражнениях с учётом собственного веса. В Россоши в «Звёзды России» попали Андрей Чемеркин – 190 очков, Сергей Флерко – 183,5 очка, Сергей Сырцов – 183 очка. Но призы вручали всем участникам соревнований и их тренерам. Мнение штангистов. Давид Ригерт, главный тренер сборной команды тяжелоатлетов России: – Богатыри рождаются в глубинке. Соревнования в Россоши подтверждают это. Третий месяц я – тренер. У нас в Таганроге уже создан центр, где собираем штангистов и готовимся к ответственным соревнованиям – набираем мастерство. Участники этого турнира – атлеты с хорошей перспективой. Птица счастья у каждого в руках. Главное – не выпустить её. Андрей Чемеркин, сегодня самый сильный человек планеты: – К штанге впервые я подошёл в своём родном посёлке Солнечнодольске на Ставрополье. Счастье, что меня заметил опытный тренер Владимир Никитович Книга... Такие турниры возвращают былой интерес к тяжёлой атлетике. Мой друг Вадим Стасенко сказал, что в Россоши полсотни ребят уже занимаются в секции. У нас в посёлке условия лучше, больше ста юных штангистов, а в селах района – ещё больше... Готовлюсь к олимпиаде. Заочно заканчиваю юридический институт. Василий Алексеев, восьмикратный чемпион мира: – Соревнования – прекрасный пример для молодёжи: не водку пейте, а спортом занимайтесь! Стране нужны крепкие мужики. Вадим Стасенко: – Рад, что ко мне на родину приехали мои друзья. Мы с тренером Василием Викторовичем Морозовым хотели подарить праздник землякам. Кажется, удалось. Даже жара не помешала. В перерывах зрителей порадовала песнями гостья из Москвы, заслуженная артистка России Любовь Белогорцева, уроженка села Морозовка близ Россоши.
Август. Песни нам любы Талантливую землячку открыли для себя жители Россоши, Ольховатки. С восторгом и со слезами на глазах слушали они пение Любови Николаевны Белогорцевой, Заслуженной артистки России. Так уж сложилась жизнь, что у себя дома, в родимом селе Морозовка, она вновь вышла на сцену спустя тридцать лет. И односельчане узнавали в ней чернявую смуглянку – Любу-Любушку. – И признали? – допытываюсь я. – А то, как же, – смеётся Любовь Николаевна. – Говорят даже, что внешне мало изменилась. Певица бережно складывает записки, переданные ей из зала на только что закончившемся очередном концерте перед земляками. Зачитывает: «За такое пение, за такую песню жизнь не жалко отдать». Помолчав, призналась: – И не думала, что люди так истосковались по чистой, душевной песне. Я здесь как вновь на свет народилась, нужной себя почувствовала... В разговоре обращаемся к прожитому, пережитому. Белогорцевы – фамилия чисто местная. На её происхождение явно указывают белые горы – цепи меловых холмов, бесконечные в нашей степной стороне. – На речке выросла. И сейчас рыбу удить люблю – папа страстью своей поделился. Как и любовью к пению. С четырёх лет закроюсь в комнате и пою сама себе. А её село, кстати, щедро талантами. Здесь жил и рос Алексей Прасолов, известный в современной русской литературе поэт. Морозовка – пригород Россоши. Туда, в царство железной дороги, водить тепловозы уходил её отец. Там доучивалась в средней школе после местной восьмилетки Люба. Получив аттестат зрелости, пошла зерно лопатить на колхозном току. Возможно, так бы и осталась дома, да маму встретил и убедил директор городской школы Василий Иванович Бурминский. Настоял, чтобы родители отвезли дочку в Воронеж. Даже написал записку своему знакомому в областном хоровом обществе. Сам Василий Иванович прекрасно пел и в ученице разглядел природный музыкальный дар. Она успешно выдержала конкурсные испытания и была принята солисткой в Воронежский русский народный хор. – Уезжали из села в сильный ливень. Я тогда поверила – к счастью, – припомнила Любовь Николаевна. Хор стал её университетом. И по сей день Белогорцева остаётся благодарна Владимиру Васильевичу Ефимову, Марии Николаевне Мордасовой и многим другим музыкантам и певцам, кто «поставил» ей голос, кто вывел на большую сцену. Как-то на столичных гастролях её заметили, пригласили солисткой в Кубанский казачий хор. В первой концертной поездке на автобусное сиденье рядом сел парень. Оказалось, будущий суженый, тоже солист Владимир Клоченюк. Родилась дочь Алёна. Пришлось выбирать: или семья, или девять месяцев в году жить в гастрольных поездках. Это-то и понудило молодых артистов «уйти в армию». – Жили в военных городках. Дети росли при нас. Пели мы больше в гарнизонах. Перед самым отъездом из Будапешта, в 1991-м году, попала в автомобильную катастрофу: такси врезалось в автобус. Водитель не пострадал, а я надолго попала в больницу. Три года вообще не пела, – рассказывает Белогорцева. Сейчас она солистка в хоре Центрального дома Российской Армии в Москве. А еще её голос «глянулся» композитору Александру Пляченко и поэту Анатолию Поперечному. Удачно она представила их песни в столичном концертном зале «Россия». Создана для неё и целая концертная программа. – Её я и рискнула показать на родине, в воронежской глубинке, – говорит Любовь Николаевна. – Вышло это совершенно случайно. Приехала навестить папу с мамой, а меня уговорили спеть. Рада, что так вышло. – На кого же вы равняетесь в пении? - С детства остаюсь верной Лидии Руслановой, Людмиле Зыкиной, Марии Мордасовой. – А какие песни особенно тепло принимались зрителем? – Трудно даже назвать. С известным композитором Григорием Пономаренко я много сотрудничала. Его песня «Отговорила роща золотая» на стихи Есенина всегда трогала. А в хоровом исполнении, конечно, наши народные, русские и украинские. – Тридцать лет на сцене – это уже целая жизнь. Что в ней было чуточку курьёзного, памятного? – спрашиваю. – Старожилы в Воронежском народном хоре, наверное, помнят, как в шестидесятых мы выступали в Москве, в зале Чайковского. Водим хороводы. Вдруг с меня одна из юбок сползает, я наступаю на край и падаю навзничь. Меня подхватывают сзади. Ещё несколько шагов – опять падаю. И ещё раз. В зале овация. Со стороны казалось, что так было задумано. А я молилась про себя, когда же опустят занавес. В немецком Потсдаме – другая история. Идёт концерт. Готовлюсь петь «Я лечу над Россией». Подбегает ведущий, говорит, что будет исполняться другая песня – «Москва-река». Понимающе киваю ему головой, а сама шёпотом повторяю слова первой. Выхожу на сцену. Оркестр проигрывает вступление, и – музыка звучит одна, а я пою совсем другое. Замечаю свой прокол, но не отступаю от начатого. Музыканты смотрят друг на друга, пожимают плечами. Ведут прежнюю мелодию, второй куплет. А я? Я во весь голос «Лечу над Россией». Только на третьем сломила их – растянули меха баянисты, моя песня зазвучала. Гром аплодисментов после. Мне же друзья говорят: видели, мол, нахальных, но такую встречаем впервые. А ещё она пела в Афганистане – в Кандагаре. Люба выступала с концертом перед нашими бойцами. Открыли борта грузовиков, поставили их впритык друг к другу – это сцена. Ночь там наступает быстро – включили прожектора бронетранспортеров. Вокруг на земле сидят бойцы. Три месяца под пулями были в горах Афганистана. – Их нужно видеть. Перед ними поёшь, как вроде последний раз в жизни. Вдруг слышу: что-то не то. Музыканты мои фальшивят – свист какой-то. Тут вскакивает в кузов офицер, с криком «Ложись!» кидает меня на пол. Вырубили свет. «Надо же! – потом удивлялись военные. – Пули свистят, а она выплясывает русскую!». По правде говоря, я и не поняла, что находилась под обстрелом. ...В детстве она дважды в речке тонула. В вертолёте падала. Но оказалась везучей. – Как в жизни вообще? – А что? На судьбу грех жаловаться. Пою перед земляками. И счастлива! Рада буду новым встречам. В июне меня снова пригласили спеть в Россоши.
Сентябрь. Земляки батька Махно Сведущие в истории гражданской войны знают: боевые тачанки батька Махно за малым чуть было не навестили наши воронежские края. Но выбрали иной шлях – в луганский Старобельск. Зато земляки бесшабашного анархиста или народного защитника (историки толкуют о нём разно) – пленили Россошь. Случилось это недавно, А пленили здешних жителей песней. Речь о певческом дуэте братьев Радченко. Широкого доступа на российский телеэкран, в радиоэфир у них нет. Известность их растёт схоже, как популярным становился ансамбль «Золотое кольцо» вместе с Надеждой Кадышевой. По городам и весям на толкучих базарах с утра до вечера звучит «Домик окнами в сад», «Зорька алая», «Малиновый звон»… В текучей круговерти, в суете сует задушевные голоса вдруг заставляют тебя остановиться и вслушаться… О чём же тебе они напоминают. Эта песня «Мамин сад» композитора Александра Морозова на слова поэта Анатолия Поперечного сродни народной. Напевна в согласии с мыслями и чувствами, выраженными в строке, о какой сказано: «вот стихи, а всё понятно, всё – на русском языке» Напоминают они о сыновнем долге перед мамой, перед всем родным – «с чего начинается Родина». Да, в песне нет именно этих слов – любовь к матери, почтение, почитание родителей, любовь к отчине, но они звучат «позастрочно»... Может потому, что она будит в тебе доброе, человечное, песне и певцам не дают широкую дорогу. Ведь как зарубежные, так и наши отечественные средства массовой информации исповедуют и внедряют в сознание слушателя и зрителя иные чувства – совершенно противоположные, нередко оскорбляя, оскотинивая нас. Прикрывается это «свободой слова», за какую надо платить деньги. И немалые. Чтобы братья Радченко вышли с «Домиком окнами в сад» в одной из самых популярных передач «Песня года», им пришлось выложить хозяевам телепрограммы две с половиною тысячи долларов. Хоть в кармане, как шутил один из любимых их поэтов Николай Рубцов (песни на его стихи есть в репертуаре), «не звенит». Братья Радченко с улыбкой уверяют, что «слава о них пойдет по всей Руси Великой», в какую они включают и Россию, и Белоруссию, и нэньку-Украину, считая, что славянскую культуру не разделить ни границами, ни таможнями. Николай и Сергей – близнецы. Родом с Гуляй - поля, с Запорожья – единственное, что их и связывает со знаменитым земляком Махно. Родители – врачи. А сыновья выбрали иную дорогу: учились в Киевском театральном институте, работали сначала в Ленинграде, а затем в Москве в театре Аркадия Райкина. Позже организовали свой театр, а затем – запели дуэтом. – Николай родился чуток раньше, считает себя старшим, потому ведёт первым голосом, а я уж - пониже тоном, – рассказывает Сергей, посмеиваясь и подсказывая, как отличить – различить их, схожих близнецов, на сцене. С концертом в Россошь они попали стараниями Заслуженной артистки России Любови Белогорцевой, здешней уроженки, не порывающей со своей сельской глубинкой. А в Москве их связывает творческое братство с композиторами Александром Морозовым, Александром Пляченко, поэтами Анатолием Поперечным, Борисом Дубровиным. – Приехали, как домой. Здесь и Россия, и Украина в прежней неразрывной неразделимости, – говорит Николай. Пока парикмахерша управляется с его пышной по-цыгански шевелюрой перед концертом, есть возможность побеседовать с Сергеем. – Ваша любимая песня? – «Ничь яка мисячна…». Без слёз нельзя слушать. Я уже прошу Любу Белогорцеву, чтобы она спела её на концерте. А ещё – песня про «Рушничок». Помните: «Ридна маты моя, ты ночей не доспала»? – В вашем репертуаре песни только современных русских авторов? – Есть и украинские. Сегодня впервые представим песню Демиденко «Я дывлюсь на вас, мамо». – Что читаете? Газеты, журналы? – Нет, перечитываю свой любимый роман «Войну и мир». Лев Николаевич Толстой был и остаётся моим близким писателем. У него нахожу ответы на все сегодняшние вопросы. И каждый найдёт. При одном условии – читать внимательно и с душевным настроем. – Несерьёзный вопрос: любимый цветок? – Чернобривци насадыла маты… Гитара в руке. Городская площадь запружена людьми. – С какой мыслью выхожу на сцену? Спеть так, чтобы настроение у всех вас было хорошим. Чтобы – как воды родниковой испили, из чистой криницы!
Украина направо, Украина налево Не дай Бог, сведут нас лбами, Россию с Украиной, – в одночасье замрёт движение на главной южной железной дороге страны – на нашей Юго-Восточной. …Электричка везёт из воронежской Кантемировки в ростовское Чертково. Поля налево и поля направо, но – украинские. Об этом, пожалуй, большинство моих вагонных попутчиков даже не подозревает. Ставшая теперь державной, причудливо нарезанная государственная граница клином перехватывает магистраль. В Зориновке станция наша, российская, а посёлок украинский. Спросив: «Свободно?» – присаживается на твёрдую скамью только что забравшийся в вагон мужичок преклонных лет. Сосед оказался словоохотливым. Государственный делёж России с Украиной и по прошествии скоро уже восьми лет он не принимает всерьёз. Рассудил: «Перебесятся в верхах, станем жить, как жили – вместе». Старость коротает в одиночестве, схоронил жену. «К детям не спешу перебираться, пока сам за собой управляюсь». Семья дочери в Луганске, а сын на Урале. У самого же – трезубцевая паспортина гражданина Украины. Хотя в прошедшей жизни не делил Украину с Россией. В молодости в воронежском Боброве получил права тракториста. Открывал угольную шахту под железнодорожной станцией Пасеково в Кантемировском районе. «Уголёк оказался молодым. Засыпали в топку паровоза - нет тяги, не горит. Разработки закрыли, так и не стал шахтёром воронежским. Выпал на долю колхоз в родимом луганском селе Диброво». Поля, что он пахал, как раз и пересекают железнодорожную магистраль. – Засуха и вас не обошла? – допытываюсь. Махнул досадливо рукой: – Чего на погоду пенять? Всю жизнь в засухе. Глянь за окно... В проёме лесополос картина, действительно, открывалась безрадостная – бурьяном полыхающие поля. Присевшие посерелые кучки незаскирдованной соломы. «На ферме коров почти всех вырезали, за мясо горючее на посевную покупали, а молотить оказалось нечего. На «соняшник» – так ласково он называл подсолнечник – осталась надежда». Пенсию последний раз получил за прошлый декабрь. «С огорода кормимся». Хоть и говорил, что ехал в Чертково на панов Чертковых поглядеть, которые из Америки должны были прибыть, но вёз с собой две большие сумки с огненно - спелыми помидорами и пахучими жёлтыми грушами в кулак, будто знаменитыми «дулями» из сада гоголевских старосветских помещиков. Чертково, действительно, гудело музыкой в честь прибывших из-за океана гостей. Но зато и шумела-гуляла ярмарка прямо у вокзальных стен. Подхватив свой груз, туда, перво - наперво, поспешил собеседник. Встретились с ним под вечер у вагона электрички, следующей в обратный путь. Сразу признался, что «панив ны побачыв», зато «славно погостил у родни». Возвращался на хутор он с полными сумками, из которых выглядывали хлебные буханки, колбаса. Не обошли стороной политические темы в наших добрых дорожных беседах. «Кого же президентом у вас выберут?» «Кучму пропихнут», - не задумываясь, сказал попутчик и растолковал: «Власть у него в руках. В газете, по телевизору, по радио одно молотят: голосуй за Кучму, бо програешь! А що нам осталось програть - не знаю: все вже програлы. Голи и боси».
Октябрь Ехал по заданию своей газеты «Коммуна» в Ольховатский район. Попросилась дочь Татьяна, студентка исторического факультета Воронежского государственного университета. Уж очень ей хотелось побывать на родине знаменитого земляка – Николая Ивановича Костомарова. Она писала о нём курсовую работу. В этой поездке родилась статья. Её опубликовали в «Коммуне» и перепечатали в другой областной газете «Воронежский курьер». В кабинетах власти прочли с пользой для дела. Дом без окон, без дверей У загадки «дом без окон, без дверей», скрывающей огородный овощ, оказывается, может быть и иная отгадка. Речь – о старинном школьном здании в селе Юрасовка Ольховатского района. Правда, «полной горницы людей» в нём сейчас нет. Точнее, горниц – бывших классов – хватает, а вот учеников - увы... Без малого столетие школа была родимым домом для многих поколений сельских ребят. И вот построили новую школу, а старый дом осиротел. Обычная, скажете, история. Ошибаетесь! У этого старого кирпичного дома, у которого стены – как у крепости, чуть ли не в метр толщиной, сейчас ведь такие не строят, удивительная судьба. Наш край воронежский, как и другие места Отечества, был и остаётся родиной талантливых и даровитых людей. Имена одних хорошо известны всякому, о других помнят лишь специалисты да любители краеведения. В «других» оказалось имя земляка Николая Ивановича Костомарова. В своём XIX веке учёный-историк – очень видная личность. Уроженец слободы Юрасовки Острогожского уезда. Незаконнорожденный сын помещика Ивана Костомарова и его крепостной крестьянки Татьяны, по разным сведениям, Мельниковой или Мыльниковой. Учился в Воронеже, Харькове. Профессор Киевского университета. За участие в Кирилло-Мефодиевском братстве, замышлявшем объединение славянских народов в единую федерацию, отбыл годичное заключение в каземате Петропавловской крепости и десятилетнюю ссылку в Саратове. Дальше – большая часть его жизни прошла в Петербурге, в трудах, составивших собрание сочинений в 21 книжный том. В трудах, которые значимы и сегодня. Несмотря на тяжкие перипетии судьбы, Костомаров до последнего часа, а прожил он 68 лет, не забывал свою родную Юрасовку, не затерявшуюся в чернозёмных степях слободу. Ей он завещал капитал в сумме 8920 рублей золотом на учреждение народной школы. Спустя девять лет после кончины историка, в 1894 году, в селе построили добротный кирпичный дом под крытой железом шапкой крыши. Новоселье в нём справило одноклассное училище Министерства народного просвещения, названное именем Н.И. Костомарова. И вот сегодня это строение – единственный свидетель той эпохи начала народного просвещения – превратилось в дом без окон, без дверей. Ни барская усадьба, ни церковь не уцелели. Лишь старожил Николай Иванович Мирошник, десятилетие работавший здесь колхозным председателем, помнящий рассказы дедов, смог показать их примерное расположение в центре нынешней Юрасовки. По словам Мирошника, старая школа содержалась неплохо до недавнего времени, пока служила новой школе подсобным помещением. В одной из комнат даже разместили сельский краеведческий музей, в котором посвятили стенд знаменитому земляку. Сейчас же здесь запустение. Местные жители, на ком «креста нет», тёмной ночью потихоньку разбирают то, что можно взять и что ещё может пригодиться в хозяйстве – печной кирпич, оконные рамы и так далее. Хозяевами тут и снега - дожди с ветрами. Они довершают разорение. Гибнущий дом тоскливо глядит на село широко раскрытыми пустыми глазницами окон сквозь дурнотравье бурьянное, сквозь свалку мусора, сквозь дикие заросли кустарника - самосевка. Дом как бы понимает, покорно соглашается с тем, что стал он бельмом на глазу, что пусть быстрее на его месте останутся лишь развалины. Случись это, и уже ничто не будет напоминать о том, что Юрасовка – особенное село. Особенное тем, что здесь родина человека, о котором современники с почтением говорили: первый после Карамзина «живописец» русской истории. Печально, как говорили в старину, сие зрелище. Но остановить разрушение школы пока ещё не поздно. И потребуется не так уж много сил и средств, хотя бы лишь на спасение здания, пока есть что спасать. Понятно, у власти сельской, районной, областной на первом плане куда более злободневные проблемы о хлебе насущном. Хотя, как сказать, – культурное наследие тот же хлеб, но духовный. Есть о чём призадуматься и нам, студентам исторического факультета. Оставаться в этой ситуации сторонними наблюдателями, мне кажется, просто грех. Студенческому «десанту» в Юрасовке дел бы хватило. С нашим участием можно и нужно бы вернуть школе изначальный вид. А дальше – историку карты в руки. Почему бы не создать там, скажем, филиал Острогожского государственного историко-краеведческого музея, посвященный, разумеется, Николаю Ивановичу Костомарову, рассказывающий потомкам о его жизни и творчестве. А так – за державу обидно, когда от недавно побывавшего в Швеции председателя колхоза (не юрасовского, из недальнего села) вдруг узнаёшь, что у тамошнего крестьянина зернохранилищу за сто лет, а возраст дома, в котором живёт его семья, не поверите, – все шесть веков!..
«У природы нет плохой погоды» Вот он – базарный рай: прилавок полон яств и одёжек заморских, а покупатель уходит восвояси несолоно хлебавши. Цены не по кошельку, в каком деньжат негусто, а чаще пусто. Рыночное чудо заставило нас перейти на подножный огородный корм. Даже президент Борис Николаевич похвастался и поделился перед телекамерами своим семейным опытом выживания: «Восемь мешков мелкой картошки посадили, а накопали осенью восемь мешков крупной». Ельцин или совершенно искренне удивлялся собственным дачным открытиям, или уже путался даже в делах домашних. А если говорить всерьёз о погоде и урожае? Великий крестьянин и народный академик Терентий Семёнович Мальцев, лучше других своих современников понимавший землю – кормилицу, в середине ХХ века отмечал: «при любых погодных условиях добрый урожай собирать можно; независимо от природы – нельзя!» И далее: нужно «погодные условия весны, лета предвидеть заранее. Пожелаем этого метеослужбе. А пока она не даёт достаточно надёжных долгосрочных прогнозов». К концу столетия в стране сложилась научная система метеонаблюдений за погодой. На основе многолетних сведений уже можно было представить в развитии картину климата в своей зоне, выявить и понять закономерности в повторении засух, дождей, заморозков и так далее. Синоптики уже вооружали знаниями о погоде земледельца, какие помогали им быть с урожаем. Они же начали предупреждать население о надвигающейся «немилости» от природы в виде необычных по текущему времени атмосферных температур, об ураганных ветрах с метелями или грозами, градом… Поруха 1990-х лет не обошла стороной и метеослужбу. Закрывали на местах метеостанции и посты. А всех ведь интересовала погода на завтрашний день с тем, чтобы приспособиться к её капризам, чтобы всегда быть с урожаем, как в поле, так и в личном саду и на огороде. Неожиданно востребованными оказались сельские «народные синоптики». Постоянные читатели «Поля слободского», судя по телефонным звонкам и письмам, следили за прогнозом погоды, который выкладывал наперёд на наших страницах тракторист из села Шапошниковки Ольховатского района Цаценко. «Печатайте его предсказания. И пусть Пётр Степанович не стесняется, что вдруг да ошибётся. Учёные - синоптики ошибаются куда чаще, – сообщала жительница Воронежа Пилипенко и добавляла: – Говорю не только от себя, но и по поручению соседей - дачников. Народному наблюдателю погоды мы остаёмся признательны».
Холодную весну склевали сойки ...Рабочие будни у механизатора Цаценко проходят сейчас возле трактора в мастерской сельхозартели – так в очередной раз переименован колхоз «Заря». – Осваиваю новый вид ремонта - без запчастей, – замечает острый на словцо Пётр Степанович. – По-хорошему осталось на день работы. Да нет пока нужных подшипников, купить их не за что. Вконец обезденежели. Дела колхозные – дела серьёзные. Тогда предлагаю Цаценко побеседовать о его «несерьёзных занятиях» – так он называет, шутя прилюдно, собственные прикидки прогноза погоды. – Холодную зиму сойки склевали, – говорит Степанович и хохочет. Оказывается, он считал, что нынешней зиме быть студёной. По рябине, мол, определял. «Птицы налетели, все ягоды обнесли». А если без шуток, то такой тёплой зимы не было на его веку (у Цаценко юбилейное шестидесятилетие ещё впереди). Хотя чудить так ей в наших «местах не впервой. В пятьдесят втором году Новый год утопал в грязи, – припоминает тракторист. – В пятьдесят четвёртом наша речка Чёрная Калитва в январе отличилась большим разливом. В пятьдесят шестом половодье тоже было ранним, а в марте сильно похолодало, сковало всё надолго льдом». То – дела давно минувших дней, останавливаю собеседника, а что нас ждёт впереди – Март всегда, как обычно, холодный. Будут чередоваться оттепели с заморозками, будут даже тёплые «окна», когда попробуем выехать в поле. Степаныч напомнил о мартовском коварстве. «В прошлом году на «сорок святых» , 2 марта, ждали солнышка, а выпал снег и принёс грязь. В 1989-м четырнадцатого числа боронил огороды, потом поехал к брату на именины в Пензу, а там снег в колено выпал». Допытываюсь: когда же сейчас начнет безотбойно работать в поле? – На Пасху. По числам: с 8-го по 14 апреля – в эти дни погода позволит нам запрячься в борозду. Хлебороба и просто огородника всегда тревожит май. Особенно на юге области, в зоне рискованного земледелия. Отсеялись, посадили картошку, овощи и поглядываем на нёбушко. «Будет дождь да гром, нам не нужен агроном». – Если сбудутся мои наблюдения, то май сложится неплохо. Даже хорошо. С 16-го числа по 25-е надо ожидать дождя. Лето ожидается, на взгляд Петра Степановича, холодноватым. Точнее о погоде на июнь-август сможет рассказать после Пасхи. Что говорят народные приметы об урожае? Тракторист ответил мне присловьем: «Зимой сосулька короткая – овёс короткий». Цаценко надеется, что озимые хлеба не пропадут, благополучно перенесут весенние заморозки. Степаныч – специалист по сахарной свёкле, но прошлой осенью до копки бурака ему пришлось сеять озимую пшеницу. «Намучился, сеялка старая, отказал сошник – огрехи за спиной. Тяжело». А труды на озими, считает он, должны окупиться. На добрый урожай ярового ячменя располагать не приходится. Кукуруза, подсолнечник, сахарная свёкла уродятся лучше. Чем весной ему придётся заниматься в поле? «Думка есть - свёклу сеять». С осени поле под эту культуру для трактористов «высшего пилотажа» Цаценко подготовил. Куда запропастился дождь? Жара, когда на огородную землю босыми ногами не ступишь и только удивляешься: как в таком пекле выживает растение, – надоела. «Пора бы уж погоде смилостивиться», – говорят все у нас на юге области, где есть селения, не видевшие дождя с весны. Куда запропастился дождь? С этим вопросом от читателей нашего «Поля слободского» снова еду к предсказателю погоды – Петру Степановичу Цаценко. Разыскал тракториста в степи. На латаной - перелатанной из советских лет машине полол культиваторной «тяпкой» паровое поле. Готовил пашню под сев озими, пшеницы будущего года. – А сеять будет чем? И придётся ли? Землю, кажется, насквозь иссушило. Жёлтый зной вроде и не убавил настроения Петру Степановичу, хоть лицо потемнело от загара и пыли. Улыбается. – За дождём приехали? Односельчане тоже обижаются, вроде как я его придерживаю, не выпускаю. Засуха – привычное дело. Под Богом ходим. Как говорят учёные, зона рискованного земледелия. О цэ ж и рискуем! – Цаценко, как и большинство коренного населения, в разговоре легко переходит с русского языка на «ридну мову». - Я не обнадеживал. Предсказывал засушливое лето. Сбылось! А обижаться нам на природу грех. В мае прошли дожди. Тридцать миллиметров осадков. Чуть-чуть до сорока, до нормы месячной, не дотянуло. (Знаю, во дворе у моего собеседника есть кастрюля, в ней он безошибочно определяет «вес» дождям.) -–Довольствуемся. Спасибо и за то, – Пётр Степанович указывает рукой на золотистый бугор. – Пшеница уродилась – на семена и хлеб будет зерно. Сахарную свеклу хоть посекло градом – ожила. По моим расчётам, без сахара чай пить не будем. На подсолнечник кое-кому можно располагать. Пар культивируем тоже не зря – числа шестнадцатого, в середине августа, пройдут дожди. Под сев. Прогноз погоды у Степаныча выудить непросто. Ловлю на слове, раз оно у него вырвалось. – А июль так и присушит? - Жара! Местами перепадут дождики - 16, 17, 24-25 июля. Кого осчастливит, кого обойдёт. Как в жизни. Но до нормы далеко. – А в августе? – Я же сказал: дожди пройдут хорошие. Август своё отдаст. – Что в сентябре? – У меня ж голова не новая машина! Возраст. Пред пенсионер - начинает сердиться Цаценко. – Подумать надо! Объясняю, что допытываюсь не ради праздного любопытства. Раз, по мнению Петра Степановича, можно рассчитывать на урожай свеклы, то сельский житель всегда колеблется: когда начинать её копать. Поспешишь - прогадаешь, осенью корни хорошо прибавляют в весе. Не поспешишь – в поле свеклу оставишь, случалось ведь так. Осень вдруг расплатится за лето дождями. – Числа с двадцатого сентября будем копать, – коротко ответил на мои рассуждения Цаценко. Заодно растолковал, куда запропастился летний дождь: – Ветры то с восточной стороны, то с западной. А они нам осадков не приносят. Петра Степановича ждал трактор. Пора и честь знать. – Глянь-ка, барашек явился, – сказал на прощание. Я не понял, о чём речь. Цаценко указал на ясное небо, где плыло небольшое кудрявое облачко. – Не у нас, так у людей завтра дождь пройдет. Собьёт хоть на чуток жару. Завтра к вечеру. И ведь действительно - назавтра к концу дня стало прохладнее. Правда, дождь прошёл не у нас, «у людей». И то хорошо.
Зарницы счастья
У самого тихого Дона Даже не верится: совсем скоро – третье тысячелетие. Но есть в глубинке места, над коими время не властно. Казачья хата на окраинной слободской улочке, из какого века ты родом? Не печалишься, что труба газопровода прошла мимо, к домам каменным? Постой рядом с древней хатёнкой, наедине. Вдруг услышишь в ответ тихий шёпот ветра в камышинках крыши, под какой рождалось, взрастало не одно поколение людей крепких духом и сильных волей. Двадцатый век не знал к ним жалости: катилось одно за другим вражье нашествие, поднимался брат на брата. Выстояли. Древний летописец в своём свитке записал бы о них: землю устрояли, отчину крепили, испокон веку не бывало могучее державы на Руси! И не их вина в том, что на переломе тысячелетий всё в очередной раз пошло на слом. Поклонись нашей старой хате. А затем можешь отдать себя суетному. Бери удилище, вёсла. Затравенелая луговая тропа уведёт к Дону, выведёт прямо на песчаную отмель, где лодочный причал, где ждут друзья по рыбачьей страсти, готовые уже плыть на «яму». Ведь в тихом омуте не одни черти водятся – там и желанный лещ блеснёт чешуёй. Не задастся рыбалка – оторви взгляд от воды. Перед тобой – белые горы, донское белогорье. Что это чернеет в меловой скале? Неужто монашья пещерная келья? Она самая. «Да, были люди в наше время. Не то, что нынешнее племя. Богатыри – не мы». А может и зря мы так, о себе...
Осень. Жди весну Степь под Россошью разноцветна. В рыжих одёжках непаханые бугры. Вороньим крылом отсвечивает пашня. Знойным летом светится золотистый скирд соломы. А весну заставляет вспомнить молодая зелень озимых хлебов – яркая, сочная. Здесь удивляют аисты, по-хозяйски обжившие крыши водонапорных башен и кирпичные трубы котельных – самых высоких сооружений в сельской округе. Аист – красивая белая птица с чёрной отметиной на крыльях. Старых лелек – аистов уже не можно отличить от молодых. Значит, приспело им время собираться в тёплые края. Об осени напоминает обрадованный вдруг теплом паук - ткач – вмиг накинул на ветви причудливо узорчатый серебряный платок. Наряд для красавицы осени. Жаль, уже не всегда светел день, и дождик порой загоняет нас под зонтики. Настала пора отлёта… А ветер - время вершит свой извечный круг вслед за солнышком. Сорвёт с календаря останние листы. А там опять дню прибыть. А там пусть зима – на мороз, зато солнце – на лето. Жди весны…
Уходит октябрь… Присело овершье копёшки за старым забором. Рачительные хозяева запасли вдосталь сенца своей козочке – молочной кормилице. А молодой гусёнок догадался: чтобы утолить жажду, необязательно, как летом, бежать во двор. Лужица чистой воды есть в промоине возле уличной водопроводной колонки. Ещё чиста от снега дорога к старому дому в моём старинном райгородке. А поутру белый туман плывёт в улочки с луга от речной воды.
Поле слободское. Были родимого края Чертковские пруды
У русского поэта Алексея Тимофеевича Прасолова, нашего земляка, есть такие строки: ...близ пруда, где ныне омут. Где, говорят, бывал Толстой, Родился я... Размышления героя поэмы – факт личной биографии автора. Родина Прасолова – степное село Ивановка, а через яр, на соседнем всхолмье, на опушке нагорной дубравы располагалась усадьба Владимира Григорьевича Черткова – друга и издателя Льва Николаевича Толстого. Хутор Ржевск разделил печальную участь как многих исчезнувших «дворянских гнёзд», так и нынешних сельских селений. Но фамилия славно служившего во благо Отечеству несколько веков семейного рода Чертковых памятна поныне. Она запечатлена в имени железнодорожного посёлка и районного центра Чертково на грани трёх областей - Воронежской, Ростовской и Луганской. От дворян Чертковых пошли названия сёл на юге Воронежской области: Александровка, Екатериновка, Еленовка, Лизиновка, Марьевка, Николаевка... Пока уцелели и «живые свидетели» той поры. Это второй век украшающая городок Россошь колокольня - храм Александра Невского, построенная при участии Чертковых. Старожилы припоминают, что был такой обычай: когда умирал помещик, а Чертковы ведь были в генеральских чинах, то мундиры, шитые золотом, наградные звёзды и ордена передавались в храмы, «чтобы народ видел, какой чести заслужил покойный помещик». В церкви Россоши можно было видеть знаки отличия Николая Дмитриевича Черткова, в храмах сёл Николаевка и Лизиновка – мундиры Ивана Дмитриевича Черткова. В старой части Россоши сохранились лишь флигель и не до конца вырубленный одичалый парк – останки помещичьей усадьбы Чертковых. В селе Лизиновка на глазах превращаются в руины чертковские ремесленная школа, открытая в девятнадцатом веке для крестьянских детей, и контора. Ещё не ушло время разбирать и собирать «камни»...
Скоропалительный приезд в Ольховатку, Россошь энергичного в замашках американца – уроженца Франции и русского корнями – напомнил некогда звучную в здешних воронежских, ростовских местах фамилию. С первых минут нашего знакомства не мог отделаться от мысли, что такое, как у гостя, лицо я где-то видел, и не раз. И только в местном краеведческом музее, когда подошли к стенду с фотографиями Владимира Черткова, вопрос разрешился сам собой – налицо было поразительное сходство родственников, разделённых тремя поколениями. Николай Сергеевич Чертков, так звали гостя, житель Нью-Йорка, приехал в воронежскую глубинку посмотреть края, где жили, коими владели его предки из знатного в старой России рода. Русский иностранец свалился как снег на голову средь летнего дня. Работавшему тогда председателем хозяйства в селе Жилино Василию Остроушко позвонил из Россоши глава районной администрации Владимир Гринёв. – Семейными корнями человек интересуется. Наше село хочет увидеть, – сказал Владимир Михайлович. И добавил: – Василь Иванович, не скупись. Показывай всё, что попросит. Американец, учитель французского языка оказался на редкость общительным и любознательным. Жизнь проводил в больших городах. Не скрывал, что с интересом открывает для себя село, да ещё в России. С детской непосредственностью хватался за ещё горячий кирпич, недавно вынесенный из огнедышащей печи. Мял глину в руке и допытывался, какой из неё получается строительный материал. Остроушко слегка ударял кирпичом о кирпич. – Звенит! – поднимал вверх большой палец. – Без трещин. То, что надо. Маслобойка и подсолнечное масло, строящаяся в ту пору мельница-вальцовка и приманчиво пахнущая свежим хлебом пекарня – всё-всё без устали дотошно осматривал Николай Сергеевич. С людьми ему хотелось поговорить в поле и на ферме. Чувствовалось, что не приличия ради он восхищается сельскими жителями. Одобрительно трогал Остроушко за крепкое плечо. Даже пытался вникнуть в суть тех проблем, которые, скажем, не позволяют пока отреставрировать старинную церковь, сиротливо коротавшую свой век на площади посреди Жилино. Уж она-то помнила и видела его предков Чертковых. – Из красного кирпича сложили, – замечал гость. – Местный. Крепкий, – уточнял Василий Иванович. – Сначала крышу и купол сменим, ещё не один век жить храму. В беседе иностранец признался, что заинтересовался своей родословной совсем недавно. Сохраняя русскую речь в семье, родители чуть ли не силком заставляли детей посещать раз в неделю русскую школу, в разговорах они не возвращались в утраченное прошлое. Они не вспоминали своих родных и близких из старшего поколения, возможно, потому, что те вольно или невольно расшатывали государственные устои Отечества, выступая против действительной несправедливости в тогдашней дореволюционной жизни. Считали, наверное, что не без стараний старших род оказался выброшенным на чужбину и рассеялся по Западной Европе, в Новом свете за океаном. Лет десять назад, роясь в книгах, Николай Сергеевич открыл для себя вначале Александра Дмитриевича Черткова – не просто помещика, а историка, общественного деятеля из числа знаменитых русских. Он оставил в дар Москве уникальнейшую историческую библиотеку, в которой находились сочинения и старинные рукописи, «во всех отношениях и подробностях» посвящённые России. А дальше тропинка поиска вывела в интереснейший дворянский мир. Она-то и позвала в такую даль, какую вчера представить было невозможно простому школьному учителю. …Чертков стоял на высоком степном холме – «и вдаль глядел». Кусты одичавшей сирени на взгорье, укрытые дубовым лесочком в ложбине пруды с родниковой водой, мощные каштаны на берегу – всё-всё подтверждало: кипела здесь жизнь! Да ещё какая! Охотничий хуторок Ржевск подарил племяннику Володе дядя Миша, атаман войска Донского, приложивший руки к сооружению из Воронежа на юг, к Ростову и далее к Чёрному морю, железной дороги. Потому въездная в эти земли станция поименована как Чертково. Новый хозяин хуторка Володя, Владимир Григорьевич Чертков, тоже любил охотиться до умопомрачения, до жестокого солнечного удара, который в юности подорвал его здоровье. В Острогожском краеведческом музее выставлена картина, ей больше ста лет. Рисовал на память другу известный русский художник Алексей Данилович Кившенко. Автор знаменитой картины «Военный совет в Филях» с полководцем Кутузовым был родом из тульских крепостных крестьян графа Шереметьева, выпускником Академии художеств и учеником рисовального класса петербургского острогожца Ивана Николаевича Крамского, сам будущий академик живописи. Писал картину «на натуре» – в южном углу тогдашнего Острогожского уезда. Степной лесок, скорее всего, затерялся в ярах близ слободы Лизиновка. В ней тоже располагалось барское имение Чертковых. К молодому дубу прислонился плечом статный парень при всех охотничьих доспехах: на локте дорогая двустволка, к поясу приторочен отменный нож. Можно быть вполне довольным и жизнью, и охотой. У ног лежит добрая добыча – степной волк. Все ещё впереди – и у молодого барина, и у художника. Но не охотничьими утехами суждено быть известной дворянской усадьбе в Ржевске. Блестящий гвардейский офицер, кому, как и дяде, Михаилу Ивановичу, как отцу Григорию Ивановичу, светила генеральская звезда. Но он вдруг уйдёт в отставку, покинет столичный Петербург, сменит его на глухой воронежский хутор. Упростить привычную с рождения светскую жизнь заставили, по собственному признанию, раздумья «о таких вопросах, как несправедливое имущественное отношение между господами и рабочими, произвол и дикость государственной власти». Молва хранит легенду, проще объясняющую начало раскола в душе молодого дворянина. Вроде бы на императорском балу чуть ли не сама царица одарит красавца офицера с орлиным профилем цветком в петлицу, знаком, отличающим сердечную привязанность. А быть фаворитом гордец не пожелал. Так или иначе, но – случилось. Душевный же разлад привёл его в московский дом тогдашнего кумира русской мысли Льва Николаевича Толстого. После первого разговора Владимир Чертков запишет: «Мы с ним встретились как старые знакомые». Великий писатель в письме ему скажет: «Ваше недовольство собой, сознание несоответственности жизни с требованиями сердца я знаю по себе». Они станут верными единомышленниками и друзьями на всю оставшуюся, ещё долгую жизнь. Тому не помеха разница в возрасте: Льву Николаевичу было уже 55, а Черткову лишь 29 лет. Старший уже написал «Войну и мир», «Анну Каренину». Но современники отметят, что младший станет больше «толстовцем», нежели сам его учитель. Поселившись с душевной поддержкой Льва Николаевича вначале в родительском имении в слободе Лизиновка, молодой Чертков полностью себя отдаёт заботам о нуждах крестьян: открывает в сёлах потребительские лавки, ссудно-сберегательные товарищества, школы, библиотеки, читальни, чайную. В самой Лизиновке построили красивое (сохраняется и поныне, правда, в запустении) здание ремесленной школы – кирпичный полукруг с купольной крышей, классный зал - мастерская. Здесь готовили сапожников, столяров, жестянщиков - ведерников. Из материнского дома (отца гангрена лишила ног, он безвыездно жил в Петербурге, до кончины в 1884 году довольно успешно руководил Комитетом по устройству и образованию войск) сын перебрался на жительство к учителям ремесленной школы. По железной дороге ездил в вагонах третьего класса. Он приглядывался к крестьянскому делу – «хочу только сам заняться хозяйством для ознакомления, …хочу пройти через все приёмы и мелочи крестьянского хозяйства, для того, чтобы стать ближе к ним», к крестьянам. «Счетоводство, земская служба, разъезды по школам» шли своим чередом. Но энергичной и деятельной душе этого было мало. «Лев Николаевич, приезжайте, ободрите, помогите». Стараясь сблизиться с народом, он душевно маялся и искал. Наконец-таки стоящее дело подсказал Толстой: «Я увлекаюсь всё больше и больше мыслью издания книг для образования русских людей». Это строки из февральского письма. А уже в сентябре Чертков соглашается, принимает совет. «Всю эту неделю я как-то проболтался зря… Хуторок мой не дает мне настоящего дела, потому что я там сам не работаю, а болтаюсь около работников в качестве несведущего зрителя. …не знаю, за что взяться. Лучше всего было бы, если бы вы в свободное время писали бы повести и рассказы для народа и позволили бы мне взять издательскую, корректорскую и пр. сторону дела. Я бы издавал эти рассказы сериями, да, наверное, воодушевился бы делом и в Петербурге, познакомился с писателями, которых также уговорил принимать участие. Можно было бы заручиться и содействием кое-каких художников, которые бы доставляли рисунки. Так как я не гнался бы за барышами, то издания эти можно было бы пустить в продажу дёшево. Польза была бы несомненная. Может быть, образовалось бы из этого постепенно хорошее периодическое издание для того полуграмотного народа, которому теперь нечего читать, кроме скверных лубочных изданий». В ноябре 1884 года, «в один счастливый для меня день, – вспоминал книгоиздатель Иван Сытин, – в лавку на Старой площади зашёл очень красивый молодой человек в высокой бобровой шапке, в изящной дохе и сказал: – …Моя фамилия Чертков. Я бы хотел, чтобы вы издали для народа вот эти книги. …Так начались издания «Посредника». Делу этому я посвятил всю мою любовь и внимание. Книжки по тому времени вышли необыкновенные: дешёвые, изящные, с рисунками Сурикова, Репина, Кившенко и других. Дешевизна их сильно помогла распространению». Не перечила сыну мать. Елизавета Ивановна родственно была связана с семьями декабристов Чернышёвых и Муравьёвых. Жена Александра Второго, императрица Мария Александровна, предлагала ей быть при царском дворе статс-дамой, она отказалась. С больными детьми подолгу жила за границей. Когда два сына умерли, осталась лишь с Володенькой, утешилась в религии сектантов-евангелистов. Чаще пребывала также в здешней степной стороне, занимаясь благотворительностью. В издательских трудах и днях Владимир Чертков встречает суженую - близкую по духу Анну Константиновну, урождённую Дитерихс, из известного в русской истории рода военных. Молодожёны вскоре перебираются на жительство из Лизиновки в недальний хутор Ржевск. Там располагался и «Посредник». На хуторе готовились к печати книги как самого Толстого, так и Чехова, Короленко, Гаршина, Лескова, Эртеля – классику русской литературы, а также сочинения «мыслителей разных стран и народов». Красивые с виду, доступные в цене и, главное, богатые по содержанию книжки не могли не глянуться широкому читателю из народа. «Издания «Посредника» появлялись всюду: среди прислуги, в толпе, в газетных киосках, на бульварах… Всюду мелькали эти голубые, розовые, разноцветные книжечки копеечные, с рисунками лучших художников на обложке», – отмечали современники. Издательство не только названием заявило о себе, что оно «Посредник» между писателем и народом. В хуторок Ржевск шли письма из Ясной Поляны. Лев Николаевич направлял работу своих помощников и редактировал книги: «Цель наша – издавать то, что доступно, понятно, нужно всем, а не маленькому кружку людей, и имеет нравственное содержание…» Хуторок в степи становился своеобычным духовным гнездом в истории культуры Отечества. Сюда уже не только писали письма. Приезжали – высоко ценимый Толстым русский писатель Александр Иванович Эртель, самобытный художник из передвижников Николай Александрович Ярошенко. Его известные картины «Курсистка», «В тёплых краях» запечатлели лик жены Черткова – Анны Константиновны. В своем дневнике 23 марта 1894 года Лев Николаевич записал: «Я собираюсь ехать к Черткову». О поездке он рассказывает подробно в письме к жене Софье Андреевне. 26 марта. «Пишу с Ольгинской, до которой доехали прекрасно… Снегу здесь нет». Ольгинская – нынешняя станция Митрофановка по Юго-Восточной железной дороге. 27 марта. «Я очень рад, что приехал… Места здесь очень красивые, постройка на полугоре, вниз идёт крутой овраг и поднимается на другой стороне, поросшей крупным лесом. Я сейчас ходил один гулять и набрал подснежников». 28 марта. «Нам очень хорошо, главное, хорошо нравственно среди людей, которые нас любят». В гостях как дома – так можно говорить о посещении Толстым Ржевска. Здесь он продолжал работать над своей рукописью. Решал издательские дела. Беседовал с близкими друзьями. Не мог не побывать у крестьян. Родственники Софьи Пантелеевны Сокирко в её пересказе запомнили встречу с писателем. Семилетнюю девочку Лев Николаевич погладил по головке и вдруг спросил, ест ли она мясо. Застеснявшись, Софья не знала, что ответить. Бородач дедушка ей растолковал: на мясо люди убивают Божьих тварей, такое делать грешно, а мясо лучше не есть. Беседа запала в душу девчонки. С того дня и всю свою взрослую жизнь она оставалась вегетарианкой. Толстой возвратился в Москву. Тогда же, в апреле, не без содействия Черткова художник Ярошенко пишет портрет писателя, не принятый в галерею Третьяковым, но высоко оценённый другим критиком – «из всех изображений знаменитого писателя едва ли не самый лучший». В Ржевске же Чертков продолжал благотворительную деятельность: помогал крестьянам деньгами, одеждой, продуктами. Доброта помнится из поколения в поколение, из рода в род. «Наша семейная реликвия – искусная стопочка из простого стекла. Она из дома Чертковых, – свидетельствовала сотрудница районной газеты, журналист из Россоши Антонина Петровна Боженкова. – Имя Владимира Григорьевича в детстве часто слышала от дедушки – Павла Николаевича Гончарова. Вспоминал он Черткова с непременным уважением. Дедушка был мастеровитым. После войны – нужда, сделал ручную просорушку, молочную маслобойку. Всем соседям не отказывал, и сами кормились. Плотничал, бондарничал, сапожничал. А всё постиг в молодости, когда работал в имении Чертковых. Там научился читать, писать, считать. Любил играть на скрипке, струнные цимбалы-гусли сам смастерил. Пел в хоре. Страсть к пению сохранил и в старости. Когда вечером приходили к бабушке соседки, обязательно уговорят спеть. Выставит дедушка музыкальный камертон – и настраивает по его звону голоса. Бранное слово не терпел. Не пил. По церковным праздникам работал, говорил, Бог простит. Часто вспоминал, как в хоре пели, и слушал их граф, тот, что в Бога верил по-своему…» Сам же Чертков считал: «роль благодетеля я не разыгрываю, так как чувствую окрестное население моим благодетелем, а не наоборот». Это мнение о себе Владимир Григорьевич изложил на бумагу не ради красного словца. У наших соседей, в райцентре Ровеньки Белгородской области, прошла краеведческая конференция. Воронежский издатель Владимир Елецких представил первую книжечку в задуманной им новой серии «Мемуары». Называется она «Полвека в сельской школе», автор Василий Сохнышев. Рукопись с 1924 года хранится в Государственном архиве Воронежской области. Обнаружил её и подготовил к печати учёный-краевед Олег Ласунский. Записки сельского учителя Василия Евдокимовича Сохнышева интересны не только для любителей старины. Немало лет он проработал в Ровеньках, входивших тогда в Воронежскую губернию. Теперь там решено по предложению главы районной администрации Николая Мирошниченко назвать школу именем педагога, устроить выставку в краеведческом музее. К конференции разыскали даже портрет учителя. Для нас «Записки» Сохнышева интересны уже потому, что в начале 1880-х годов девятнадцатого века Василий Евдокимович учительствовал в Александровке Лизиновской волости. О чём и рассказывает.
«В Александровке я с особенным усердием принялся за школьную работу, но мне нужно было сойтись с родителями учащихся и вообще с населением. Стал знакомиться с родителями, но дело шло как-то вяло. После некоторого размышления пришел к убеждению, что мне необходимо найти почву, на которой можно было бы войти в близкие отношения. Такою почвою может быть церковный хор. Я научил детей петь. Пригласил любителей-взрослых. Хор стал петь в церкви. Дело наладилось. Мне не было надобности ходить по дворам и набиваться знакомством. Сами жители стали приглашать к себе, и не только родители школьников, а и всё население. Под покровом Божьего дела можно было делать всё, что [нрзб.] безнаказанно и не быть в подозрении полиции, которая в это время находила крамолу и там, где в помине не было. Слобода Александровка – глухая, удалённая от ж[елезной] д[ороги], от базара. Народ – добродушный, ласковый, гостеприимный. Общественных развлечений никаких нет. Вспомнил я кое-что из своего прошлого ольховатского житья. Нашёл кое-каких старых знакомых, завёл переписку. Стали мне присылать новую литературу последнего политического направления. Дело пошло ходко. Крестьяне освоились со мною, делились своим горем и радостью. Я давал им советы. Слава хора распространилась по окрестным селениям и хуторам. Меня стали приглашать с хором в окрестные селения в храмовые престольные праздники. Круг знакомых расширялся. Но здесь явились тормозом пашковщина и толстовщина. Оказалось, что слава моя в населении затмила славу их. Никакие благодеяния не могли поддержать их авторитета. Многолюдные собрания пашковцев с кликушами, призывавшими послушать слово Божье, редели. Толстовской литературой мало интересовались; несмотря на дешевизну книжек и брошюрок, их никто не покупал, а когда стали раздавать бесплатно, многие отказывались брать. С целью распространения толстовщины в школе попечитель школы В.Г. Чертков, ярый сторонник и последователь Льва Николаевича Толстого, пригласил вторую учительницу – единомышленницу Е.Д. Кившенко. Кившенко не смогла направить школу по толстовскому рецепту. Методы и приемы её были – не учеба и не воспитание, а какое-то уродство. Я высказал свой взгляд на постановку школьного дела. Кившенко обиделась, передала Черткову. Чертков, будучи попечителем школы, был в то же время членом Училищного совета; он сделал мне распоряжение не вмешиваться в дела группы Кившенко и прекратить пение в церкви, ничего не имея против пения в школе. С последним предложением я не согласился. Отношения наши обострились и к концу учебного года дошли до полного разрыва. При моём последнем личном свидании Чертков как член Училищного совета предложил мне добровольно отыскать себе место. На это я сказал: «Вы изменяете идее Льва Николаевича». Он обиделся. Тогда я сказал: «Хозяин школы – крестьяне, которые несут все тяжести государства, а Училищный совет – их приказчики. Когда крестьяне скажут мне: «Уходи, ты не нужен, ты приносишь нам вред, тогда я уйду». При этом прибавил: «Хотя Вы и приплачиваете мне от себя к моему жалованью, но это меня не обязывает». Чертков повернулся и ушёл, ничего не сказав. Александровцы знали всё, что происходило между мною и Чертковым. Им хотелось во что бы то ни стало задержать меня у себя. Но находясь в земельной зависимости от Черткова, им нельзя было входить с ним в неприязненные отношения. И вот ещё при первых моих столкновениях по поводу распоряжения Черткова не вмешиваться в группу Кившенко и прекратить пение в церкви, крестьяне, желая удержать меня у себя, на сходе вынесли такое постановление: нижеподписавшиеся такие-то и т. д. постановили просить Острогожский Училищный совет выразить благодарность попечителю школы Черткову за его заботы о школе и за присылку к нам хорошего учителя. Приговор немедленно был отослан. Чертков этого не знал и после нашего последнего свидания письменно подтвердил, чтобы я просил Училищный совет перевести меня в другую школу, надеясь, что крестьяне согласятся на всякие его предложения. Через несколько дней Чертков прибыл в Александровку и как непременный член в уездном совете собрал сход, на котором, разрешив несколько вопросов по разным отраслям, поднял вопрос о школе и начал так: «Вам известно, что я состою попечителем Вашей школы. Моя нравственная обязанность – поднять школьное дело на должную высоту. Я не схожусь с учителем во взглядах на школьное дело, а потому хочу его заменить другим». Сход сказал: «Для нас учитель очень хорош и, если хотите заменить учительницу, мы ничего не имеем». На это Чертков сказал: «Хорошо, я заменю обоих». Сход не согласился. Тогда Чертков поставил так вопрос: «Или я, или учитель остаётся у вас, но вместе мы работать не можем». И прибавил: «Кто за меня, тот отойдите вправо, а кто за учителя – налево». Сход весь двинулся налево. Чертков растерялся. Он не ожидал этого и снова сказал: «Кто за меня – налево; а кто за учителя – направо». Весь сход двинулся направо, и осталось на левой стороне четыре человека. Кто-то из схода сказал: «А мы и не знали, сколько в слободе дураков». Этим сход закончился. Чертков отказался от попечительства. Возвратясь в квартиру Кившенко, Чертков написал мне письмо следующего содержания (подлинник): «Александровка. 19 августа (18)81 года. Василий Евдокимович, раньше, чем просить Училищный совет о Вашем удалении из Александровской школы, я хотел удостовериться в действительном желании самих крестьян относительно этого дела. Я был сейчас на сходе и убедился в том, что крестьяне в настоящее время доверяют Вам больше, чем мне. Я предложил им выбрать одно из двух: сохранить Вас учителем или меня – попечителем, т[ак] к[ак] считаю, что после тех недоразумений, которые установились между нами, мы не можем с пользою для дела вместе заниматься в той же школе. Жители высказали предпочтение Вам, а потому я прекращаю мои попечительские обязанности в отношении этой школы и спешу предупредить Вас, что, разумеется, не буду уже ходатайствовать в Училищном совете о Вашем удалении, а сообщу всё, как было. Я очень рад, что я поговорил с крестьянами раньше, чем ехать в Острогожск, и узнал, что они действительно желают, чтобы Вы здесь оставались. Простите, Василий Евдокимович. Не поминайте меня лихом, как и я не желаю иметь к Вам враждебных чувств. Боже, помоги Вам. В. Чертков». После этого я пробыл в Александровке ещё год. Седьмого сентября 1883 года я получил перевод в Новосотенское 2-е училище. В день моего выезда вышла провожать меня вся слобода, было много хуторян. Пригласили меня в церковь, отслужили молебен. Много было сказано прощальных тёплых слов. Почти все плакали. Провожали меня далеко за селение. Расставанье было трогательное. Ощущение было такое, что точно вырвали кусок мяса из живого тела. Уже через четыре года, когда я был в Ровеньках, сельский староста от имени схода приглашал меня снова перейти в Александровку. До настоящего времени все александровцы, когда случится быть в Ровеньках, заходят ко мне, как родные».
К этой словесной «картинке» из жизни старинного села Александровка, расположенного вблизи усадьбы Черткова, требуются пояснения. В записках Сохнышева видим «живого» Черткова. Владимир Григорьевич хоть и был человеком с характером, но мог «перешагнуть через себя» и прислушаться к мнению народа. Что касается учительницы Кившенко, то она тоже интересная личность. Василий Евдокимович, видимо, запамятовал имя. Звали её не «Е.Д», а Надежда Даниловна. Родом она из Тульской губернии, землячка Льва НиколаевичаТолстого. Отец из крепостных «выбился в люди» и служил управляющим конским заводом. В семье растили 12 детей. Его сын Алексей стал известным художником и другом Владимира Григорьевича. Сестра Алексея Даниловича – Надежда – некоторое время по приглашению Черткова учила в здешних краях сельских ребят, являясь сторонницей учения Толстого. Позже об этом она напишет книгу «Дневник сельской учительницы», которая вышла в свет в Петербурге. Из северной столицы переселилось в сельскую глубинку модное, если можно так сказать, в ту пору в великосветском обществе религиозное течение «пашковцев» христианского протестанта – проповедника англичанина лорда Редстока. В число приверженцев евангелистской секты входила мать Владимира Григорьевича – Елизавета Ивановна. О них и пишет Сохнышев.
Не только молодых родителей, всех обитателей хутора Ржевск радовала живая ласковая Оленька – дочурка Чертковых. А вскоре здесь же родился сын. «Мне всегда было совестно за то счастье, которое почему-то досталось на мою долю», – корит себя Владимир Григорьевич. Напрасно. У каждого в жизни радость нередко ходит рука об руку с бедой. Непрошеная болезнь в считанные дни сгубила Олю. В тоске - кручине спасает тебя работа. В Ржевске Чертков замышляет и начинает создавать исключительное по полноте собрание рукописей Толстого: от черновиков его произведений до писем. Он убеждает стать его союзником в этом деле Марию Львовну, дочь Толстого, которая теснее всего взглядами была связана с отцом. «Пожалуйста, записывайте, последовательно обозначая месяц и число, всех тех лиц, к кому он отправляет письма. Неизвестно, кто кого переживёт, но, наверное, в своё время люди, близкие по духу, будут тщательно собирать каждую строчку, написанную вашим отцом за это последнее время, и последовательная запись его писем, ведённая вами, поможет им в хорошем и нужном деле». В Ясную Поляну Владимир Григорьевич направляет человека, чтобы он за плату переписывал черновики. А они, скажем, только к книге «Царство Божие» весили три пуда. «То, что вы хотите делать с моими письмами, мне очень желательно, – откликнулся Лев Николаевич. – Это удивило вас. Я сам удивился, но вот что: на днях Марья Александровна прислала Маше выписку из моего письма к Буланже. И представьте себе, …мне было это очень нужно, и я прочёл это, как читают вещи чужие, которые по сердцу». Да, кто-то из родных писателя заподозрит Черткова в корысти: мол, хочет прибрать к рукам труды Толстого. Владимиру Григорьевичу придётся перешагнуть и через эти упрёки. А ведь без этой изнурительно кропотливой работы в будущем не сложилось бы 90-томное Полное собрание сочинений великого классика русской литературы. Спокойный сельский быт располагал к собственной творческой работе. На бумажный лист ложатся раздумья о некогда любимой охоте, всё-таки это «злая забава», о пользе вегетарианства, о древних мудрецах. Чертков поверяет свои мысли Толстому. Лев Николаевич записывает в дневнике: «Чертков так же, ещё более, близок мне». А ещё из хутора Ржевска расходятся по России размноженные печатано запрещённые цензурой выдержки из произведений писателя. В ту пору, до «великих потрясений», слово Толстого казалось слишком гневным. «Хотят удержать и спасти текущее самодержавие и посылают на выручку ему православие, но самодержавие утопит православие и само потонет ещё скорее». Эта пророческая мысль занесена в дневник сразу после смерти Александра III, когда шёл только 1894-й год. Распространение инакомыслия не могло пройти бесследно для «ржевского» дворянина. «У нас три дня подряд непрошеные гости. Сначала пристав справится насчёт присяги; на следующий день поп - приводить к присяге; а вчера – прокурор со становым, чтобы спросить, почему я отказался». Чертков имел «обыкновение говорить людям то, что о них думает с беспощадной откровенностью». Оглядываясь теперь на прожитый двадцатый век, который безжалостно омыл Россию кровью, можно всяко судить об общественной деятельности как Чертковых, так и самого Толстого. В Лизиновской ремесленной школе за счёт Владимира Григорьевича опытные мастера учили ежегодно шестьдесят крестьянских ребятишек. Его мать Елизавета Ивановна устроила приёмный покой, где врач дважды в неделю принимал – «пользовал» сельских жителей. Учредили ссудо-сберегательное товарищество. Открыли народную лавку, в этом магазине цены на товары без прибыли покрывали расходы. У Черткова десять тысяч рублей дохода из двадцати ежегодных возвращались крестьянам. «Посредник» работал уже на самоокупаемости. Офени – лоточные торговцы – разносили книги по всей матушке-России. Но, конечно, не за благотворительность посыпались гонения на Чертковых. Толстой и его единомышленники отрицали государство, суд и наказание. Они остро критиковали власть светскую и церковную. Не голословно, а опираясь на факты. А фактом были, скажем, движения – сектантские, духоборческое, которые поддерживали толстовцы. Именно за это в феврале 1897 года Черткова выслали в Англию. Уехали туда «целым домом». Мать пожелала их проводить. Взяли с собой двух прислуг, живших с ними в Ржевске – Аннушку и нянчившую сына Катю. На чужбине Аннушка горько плакала у газовой плиты, вспоминая русскую печку, которую можно было топить настоящими дровами… Чертков по-прежнему издавал запрещённые в России книги Толстого, составлял его архив. Выпускал газету и сборники. Сам писал статьи, обличавшие самодержавие. А Лев Николаевич, голосу которого, можно сказать, внимал мир, утверждал: «Цивилизация шла, шла и зашла в тупик. Дальше некуда. Все обещали, что наука и цивилизация выведут нас, но теперь уже видно, что никуда не выведут: надо начинать новое…» Великий человек желал людям добра. Но и ему не дано было знать: как оно начнётся – новое, как его «слово отзовётся». …Чертковы же смогут возвратиться из заграничной ссылки спустя десять лет. И поселятся не в Ржевске, а вблизи Ясной Поляны. У родных Толстого это вызовет новые подозрения, укрепит их в мысли, что рукописи писателя ему Черткову нужны для личного благополучия. Сама же Софья Андреевна, жена Толстого, раньше свидетельствовала о Владимире Григорьевиче: «Он мне очень тут понравился; такой простой, приветливый и, кажется, весёлый». Её же рукой записано прямо противоположное мнение: «…не умён, хитёр, односторонен и недобр. Отношения с Чертковым надо прекратить. Там всё ложь и зло…» Так и запечатлелся Владимир Григорьевич на пожелтевших страницах дневников, книг. То светлым ликом - друг Толстого, понимавший его, как никто; издатель, кому обязаны, в первую очередь, за наследие писателя в целости и сохранности, напечатанные с его участием. То мрачнейшей краской – «генерал» от толстовщины, чуть ли не испортивший автора «Войны и мира», «Анны Карениной». Кого слушать? Наверное, лучше всего – самого Толстого. А он на исходе своей долгой жизни высказался ясно. Правда, по-французски. В переводе его мысль звучит так: «Если бы не было Черткова, его надо бы было выдумать. Для меня, по крайней мере, для моего счастья». …Потомку Чертковых, русскому американцу Николаю Сергеевичу всё не верилось, что не покрылся затравенелой дымкой в людской памяти хуторок Ржевск. Гость ещё не остыл после безрезультатных столичных баталий. Там бил в колокола с трибуны Государственной Думы, обращался за поддержкой к деятелям культуры, стучался в московское правительство во спасение исторической библиотеки, основу которой заложил его предок. На старинное здание зарились богачи из «новых российских», вроде печально известного «приватизатора государства» Бориса Абрамовича Березовского. А в воронежской глубинке жил Ольховатский сахарный завод. Камень в основание одной из первых в России сахароварен заложил тот же неутомимый Александр Дмитриевич Чертков. Стараниями хранителей памяти в краеведческих музеях Ольховатки, Россоши, Чертково не позабыты добрые дела Чертковых. Есть постоянные выставки, стенды, мемориальные доски, посвящённые им. На берегах чертковских прудов у говорливого родничка, к студёной целительной воде которого так же припадали губами его сородичи, Николай Сергеевич неверяще слушал рассказы о том, что в здешних крестьянских семьях тоже ещё помнят Чертковых. А ведь это действительно так. Зайди американец в ближней Еленовке в дом Пархоменко, подержал бы в руках старинное письмо-открытку. Адресовано оно Петру Васильевичу Трегубову – кучеру, который привозил со станции на хутор Льва Николаевича. «Дорогой П.В., отвечаем на ваши телегр. и письмо, что слухи о продаже Ржевского участка – неверны и П.С. не мог этого говорить, и говорил только о продаже леса на сруб, по частям. Так что просим вас сразу известить Елен. крестьян. – Шлю приветы от Черткова В.Г., Димы и меня. Любящая вас Анна Черткова. 20 января 1915 года». Внучка Трегубова – Татьяна Сергеевна пригласила бы Николая Сергеевича как дорогого гостя за стол в доме из того дубового сруба, какой век верно отслужил самому Трегубову и его потомков согревает теплом. А в конце 1918 года распоряжением Воронежского Совета депутатов Анне Константиновне Чертковой будут выданы 28183 рубля с вкладов, хранящихся в Воронежском и Россошанском отделениях народного банка. Эти деньги Чертковы вложат в издание сочинений Толстого. Капитал, кстати, им помог скопить и сберечь крестьянский сын из села Екатериновка Пётр Семёнович Апурин. Сблизятся они с Владимиром Григорьевичем «на заре туманной юности». Молодой пан начинал «выходить в народ», на вечорке незлобливо пошутил по поводу щёлкающих подсолнечные семечки: мол, у таковых глупые лица. Сельский паренёк нашёлся чем ответить, с усмешкой спросил: «А какие лица у грызущих орешки?» Под дружный смех собравшихся барин развёл руками – своего лица не видно. Так началась их дружба. Апурин стал надежнейшим помощником Черткова во всех делах, а особенно – в издательских. …Средь летнего зноя приятно побыть под сенью мощных рослых каштанов у самого пруда. Жива легенда, что эти деревья посадили здесь два друга - Толстой и Чертков. Чуть выше, на взгорье, среди одичалой сирени в некосимых травах явственно просматриваются оплывшие землёй холмики и ямы - следы человеческого жилья. – Тут бы памятному знаку стоять, - пожелал на прощанье гость. Не зная того, он высказал мысль, десятилетиями вынашиваемую здешними знатоками старины. При жизни сын Чертковых Дима – Владимир Владимирович размышлял о том, чтобы в бывшем Ржевске построили дом отдыха; готов был предложить часть собственных сбережений. Позже речь шла о восстановлении усадьбы. По сохранившимся источникам можно воссоздать внешний вид хутора с его основными постройками. А затем – включай Ржевск в маршруты путешествующих по литературным местам России. На средства и силами Еленовского колхоза здесь чистили старинные пруды. Всё остальное оставалось в мечтах. Стараниями учителя-краеведа Григория Фёдоровича Чистоклетова и его земляков на старинном железнодорожном вокзале в Митрофановке-Ольгинской установлена мемориальная доска. Принял предложение русского американца и Василий Остроушко, как председатель колхоза и депутат Воронежской областной Думы. Его школьный друг Леонид Мелещенко встретил единомышленника на гранитном карьере в Павловске. Там подобрали, отгранили самый красивый камень. Ставили знак, хотелось бы верить, на веки вечные. Бережно довёз бесценный груз шофёр Россошанского молочного завода Андрей Василенко в железном кузове громадины «КАМАЗа». Другой водитель Виктор Бугаёв вместе с Мелещенко и трактористом Сергеем Ковалёвым из ближней Александровки сообразили - догадались, как надёжнее увязать «морскими» узлами гранитную глыбу, чтобы не уронить её при разгрузке. Пустынный лес огласился моторным рёвом и портовыми командами - криками: «Вира помалу!» – «Майна!» Опутанный верёвочной сетью камень пусть не с первой попытки, но всё же плавно и целёхоньким лёг на площадку. А её готовили и Остроушко, и Бордюгов Иван Фёдорович, председатель сельхозартели «Александровское», и фотожурналист Светлана Паршикова, и автор сих строк с дочерью студенткой Таней. Когда вытерли пот со лба, можно было сфотографироваться на память у камня, красующегося теперь там, где некогда высился дом Чертковых. Спустя время, собравшиеся здесь на свой «фамильный съезд» потомки Чертковых, съехавшиеся в российскую глубинку со всех концов света – из Соединённых Штатов Америки и Канады, из Бельгии, Франции, Швейцарии, из Москвы – смогли поклониться, положить цветы на прогретый летним солнцем розовый с чёрными прожилками гранит под надписью, напоминающей о просветительском подвижничестве Льва Толстого, Владимира Черткова, их друзей. Здесь вновь прозвучал нестареющий завет: жить в добре, ценить его и дарить людям – только так одолеем зло! Земная жизнь Толстого оборвалась в 1910 году. В последние дни рядом с ним был Чертков, об этом он напишет подробно в небольшой книжечке. Владимир Григорьевич останется верным душеприказчиком писателя. Он и его жена Анна Константиновна посвятят себя одному – изданию сочинений Толстого. Не корысти ради! Ведь ещё в Англии, когда они находились в ссылке, американцы давали пять миллионов долларов за архив «великого старца». Чертковы возвратят рукописи домой, на родину – в Россию. В 1918 году, а затем и в 1920-м в Кремле согласится Владимир Григорьевич с предложением Владимира Ильича Ленина – быть главным редактором Полного собрания сочинений Толстого. В пору напряжённой работы Черткова запечатлеет для нас русский скульптор Анна Голубкина – «старый человек с высоким лбом мыслителя, дух его не угас, не сломлен». В 1936 году на исходе своей жизни (жена скончалась раньше) Владимир Григорьевич подержит в руках 72-й том сочинений, а всего подготовили к печати 91 том. Он коснётся полки, на которой уже плотным рядом стояло пятнадцатитомное Полное собрание художественных сочинений Толстого. Всё это – плоды и его трудов…
Нет на свете суходольного Ржевска. Крутое время смело - снесло дворянскую усадьбу. Седой полынок над обрывом, неумолчный родник, лёгкие облака в чистых водах пруда под синим небом. И ветер заплутал в листах на вершине дуба. «Степь да степь кругом, путь далёк лежит».
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
