Евген Плужник. Недуг
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Евген Плужник. Недуг

2019 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Евген ПЛУЖНИК

Недуг

Роман

I

С морозной вечерней улицы густой, душный воздух фойе вялил грудь; казалось, не дышишь, а пьешь что-то пьянящее и теплое, отчего сладкая истома растекается по всему телу, а движения становятся вольнее да плавнее. Протирая запотевшее пенсне и на каждом шагу перед кем-то извиняясь, Иван Семенович протиснулся в угол, к глубокой нише в стене, и, близоруко жмурясь, рассеянно разглядывал оттуда широкий людской поток, что двигался мимо него, обвитый терпкими запахами косметики и разгоряченного женского тела.

Монотонный, как гуденье пчел, гомон – ухо уже не выделяло отдельных звуков и голосов, а минутные наплывы тишины заставляли воспринимать его как что-то болючее и неприродное – широкими волнами катился отовсюду к ногам Ивана Семеновича, вызывая в нем ту досаду, что, не зная с чего, окутала его сразу, как вступил он в театр. Он уже пожалел, что согласился так попусту перевести вечер; небось ни развлечения, ни отдыха он не даст, за милую душу сидел бы сейчас у себя в комнате, что-то делал или просто читал. А вместо того должен он теперь нудиться тут целых четыре часа, слушая никак не интересную ему музыку. «Нет, очень нужно сейчас же отыскать Куницу и уговорить его вернуться домой: пусть он себе в другой раз, без него, Ивана Семеновича, тешит свою музыкальную натуру». И Иван Семенович хотел уже втиснуться меж проходящими парами, когда почувствовал, как кто-то мягко взял его за локоть.

- Знаменательное событие – Иван Семенович в опере! – прогремел сзади глубокий певческий баритон. – Профбилетом присягаю, что вижу вас тут чуть ли не впервые!

Иван Семенович насупился и резким движением освободил свою руку. Из всех своих сотрудников меньше всего хотел бы он видеть этого горделивца и - убежден Иван Семенович – его недоброжелателя, от кого всегда так приятно пахнет дорогими сигаретами, а сейчас, кажется, еще и алкоголем.

- Вас это так удивляет? – полуобернулся Иван Семенович.

- Напротив… - просипел насмешливо Звирятин, - напротив, дорогой Иван Семенович. Только радует. Значит, народу совсем хорошо, раз вы, так нагруженный заботами о нем, начинаете жить культурной жизнью.

- Вроде раньше жил некультурно?

- Ну вот, вы уже гневаетесь… - грустно протянул Звирятин, безобидной улыбкой пряча насмешку, что прозвучала в голосе. – Я не сумел высказаться, простите! Ведь, дорогой мой, вы прекрасно понимаете, что я хотел сказать, и – будем щедры – целиком со мной согласны. - Не спорьте, не спорьте, - замахал он на Ивана Семеновича пухлой, с широким браслетом рукой. – Пусть хоть сегодня будет между нами мир, раз встретились мы на таком нейтральном грунте… В окружении правоверного пролетариата, иронично заметил он, широким театральным жестом показывая на публику, роившуюся вокруг них.

- Пролетариата? – невольно переспросил Иван Семенович, внимательно осматриваясь.

- В любом случае девять десятых из них – члены профсоюзов. Трудовая масса, так сказать…

Между ними, блистая прическами и крашеными губами, голыми плечами и дорогими самоцветами, лаком ногтей и туфлей, текла публика оперных премьер. Женщины, что пришли сюда не только слушать музыку, но и показать свой наряд, а может, и обнаженные плечи да спины, выставляя бедра, ровно покачивали свои мягкие, пышные телеса на тонких, до колен открытых ногах; вроде прижимая их, клонились к ним золотозубые, короткоштанные мужчины, такие непохожие на тех, кого знал и с кем работал Иван Семенович.

Приятное чувство обособленности и злой враждебности ко всем охватило Ивана Семеновича. Он глядел на них, как на что-то дивное и застарелое, что уже давно должно сгинуть прочь из жизни и, очевидно, совсем пропало с поля зрения. Так ему давно не выпадало бывать в таком обществе: те, кого видел он иногда – в час съездов или каких-то собраний – в этом самом театре, так мало напоминали всю эту публику… Среди них не было этих пышнотелых самок с низкими лбами над густо подмалеванными глазами, этих задышливых, обрюзглых мужчин с перстнями на пухлых нерабочих пальцах… И, вроде высматривая тех, близких и знакомых, Иван Семенович поглядел поверх толпы.

- Своих ищете? – понял его Звирягин. - Ваши не здесь, ваши выше…

И он показал глазами на широкую лестницу в конце фойе.

- А тут, уважаемый, публика партера… Не по-вашему, а? Как же интересно: вашим врагам и теперь надлежат лучшие места в театре…

- А в жизни?

- Ну-у… в жизни… А в ней, знаете, это зависит от того, как жизнь понимать и что от нее требовать. Думаем так: иметь возможность удовлетворять свои потребности, - я, конечно, говорю не только об элементарных нуждах, голод там, или еще что, а и о высших, духовных – разве не стремится к этому каждый из нас? А это значит заботиться о том, чтобы иметь для этого средства, то есть, прозаично говоря, гроши, может, когда-нибудь это будет иначе, а нынче так. И вот, когда я имею этих средств больше, когда я могу удовлетворять свои желания лучше других, - разве не лучшее место занимаю я в жизни?

Иван Семенович, удивленный, молча поглядывал на собеседника. А тот, приглушая свой баритон, говорил далее, посерьезневший, а может, и насмешливый:

- Ну, а кто же имеет наибольше этих средств? Они, нэп… Ну, и мы, вот я, например… «Спецы». Я не говорю о нас, как о социальной группе, или, может, как класс, мы уже вымираем, но пока весь класс умрет, каждый из нас успеет всласть и досыта нажиться…

Он замолчал и сразу – неискренне, как показалось Ивану Семеновичу, - засмеялся.

- Представляю, какого вы теперь мнения обо мне! Мещанище, да?

И он искоса зыркнул на Ивана Семеновича: каким дивным созданием истинно неприкрытого презрения и страха светились его серые, а вблизи совершенно бесцветные глаза.

«И чего он вяжется ко мне? – с досадой подумал Иван Семенович, стараясь сдержаться, не выказать себя, - ведь знает, что не люблю я его!»

- Нет, лучше я уйду, - закончил он говорить, нерешительно шагнув из ниши.

- Куда же вы? В зал еще не пускают.

- Покурить…

- Тогда и я с вами.

И Звирятин, взявши его под руку, бережно, как жену, повел сквозь толпу.

В курилке было душно. Густые волны табачного дыма поднимались до потолка, синевато-серой кисеей обвивая электрические лампочки вверху; из-за того лики курящих казались землистыми и неприродно костлявыми.

«Часом, он не больной? - подумал Иван Семенович, глянув на Звирятина в этом освещении. – Небось вряд ли бы он отважился, здоровым будь, такое молоть…» И Иван Семенович припомнил, какой молчаливый и корректный был Звирятин на службе; недаром же Англичанином прозвали его в управе.

- Изволите сигарету? – открыл дорогой, с вензелями, портсигар Звирятин.

Иван Семенович отказался и вытащил бумагу и табак, чтобы крутить цигарку.

- Напрасно, - пыхнул дымком Звирятин, - моя сигарета куда лучше вашего табака. Вот вам еще одна маленькая иллюстрация к нашему разговору про место в театре и жизни…

Иван Семенович пристально и сурово поглядел на него.

- Ну и?..

- Ну и все… - спрятал в сигаретном дыму свое лицо Звирятин. – Догадываюсь, что вы запомнили мое утверждение: теперь, как и прежде, все лучшее начинается с места в театре, - усмехнулся он, - принадлежит тем, кого вы гоните и поносите. Вот так. «Кажется, звонок? – перебил он самого себя. – Доведется другим разом кончить нашу чрезвычайно интересную беседу?»

И кинув недокурок, он поспешил из курительной.

Иван Семенович пошел следом, злой на себя, что – черт его знает чему! – не отчитал этого пана, как того он заслуживает! А между тем или не одинаково ему, что думает, как живет Звирятин? «И сколько их, таких Звирятиных, вот в этой ораве, что сунулась в зал… Беда только, что ему, Ивану Семеновичу, придется целехонький вечер средь них быть… А все из-за Куницы!.. «Пойдем да пойдем! Нужно же тебе развлечься и отдохнуть…» И уже не на себя злой, а на Куницу, Иван Семенович пошел к нише, где, как условились, он должен ожидать товарища.

Куницы там не было. Иван Семенович огляделся кругом – тоже нет. Этого только не хватало, чтобы где-то искать приятеля! Нет, пусть прощает. Пусть даже совсем не приходит, - Иван Семенович только рад будет: подождет немного, да и домой… И уже представил себя около стола, за книгою, при светлой лампе с зеленым абажуром.

Фойе опустело. Только поодиночке опоздавшие зрители пробегали еще мимо Ивана Семеновича, на бегу приглаживая свои прически; на миг останавливаясь при входе в зал, кое-кто удивленно и с любопытством поглядывал на уединенную фигуру в нише. Это бесило Ивана Семеновича: «Черт знает что! Почти силой затащить сюда человека, забрать билеты – и пропасть… Нет, только этот болтун Куница способен на такое!

Да и он сам, нечего греха таить, дурень бездельный! Очень нужно было переться сюда! Разве ты – меломан какой! Как же – гастроли славно известной Ирины Эдуардовны Завадской, чтобы она им всем обезголосила!»

И он начал остро и сурово укорять Куницу, какой неведомо откуда неожиданно вынырнул около ниши, красный и оробелый.

Переведя дух и как-то комично выгибаючи шею, которую, видимо, тер необычно высокий крахмальный воротничок, Куница умоляюще прижимал ладони к груди и дробно выплясывал на месте, то шепотом, то во все горло приговаривал:

- Вань… Ванька… Ну что ты скажешь! Что бы такое сталось! А?

Но пусть Ваня не гневается на него: больше он ни-ни. Он и сам понимает, что так нельзя делать – кинул друга в капиталистическом окружении… Но хлопцы насели – пошли, Куница, да пошли! Ну и развлеклись немножко пивком… тут, за углом… Конечно, Иван Семенович не поклонник этого харчотрестовского продукта, ну а он Куница… А домой возвращаться – никак! Никаких – домой! Тут, можно сказать, такое событие – гастроль этой самой… как ее? Кармен! Как поют: «То-ре-одо-ор»…

И он силой тянул Ивана Семеновича к двери, за которой уже звучала увертюра.

Когда пропуская их в слегка приоткрытую дверь, капельдинер прошептал, возвращая билеты: «Четвертый ряд, налево», - Иван Семенович вконец рассердился: дурень, еще бы на сцену вылез! «Омещаниваетесь, Куница…» - подумал он, закрывая за собой дверь.

В зале окутало их тепло, запах паров парфюмерии, темнота, полная какой-то тревожной, - дразнящей, как показалось Ивану Семеновичу, - музыки. Увертюра кончалась. С низа зала уже стелился все крепнущий шепот, чтобы разлиться тишиной, когда дадут занавес; и когда, приглядевшись во тьме, Иван Семенович с Куницею пошли вперед по широкому проходу, на них со всех сторон зашикали, а кто-то во весь голос кинул: «Да не шаркайте так, дикари!»

Иван Семенович хотел было ответить зло и колко, вдруг сам услыхал, как голосисто, - ему показалось, заглушая музыку, - рыпят его башмаки. Он съежился и, задержав дыхание, на цыпочках догнал Куницу. Протиснувшись к своему креслу, он, зацепив чьи-то колени, взволнованно думал, так ли нужно идти по ряду, как он, лицом к стене, или, может, это неудобно – показывать свою спину тем, кто сидит сзади. Сев, Иван Семенович откинулся на спинку кресла и закрыл глаза: нужно отвлечься, пусть сплывет это смешное – нет, нелепое раздражение.

Иван Семенович усмехнулся, - это он срамится, что не умеет держаться на людях, робеет перед всеми этими… Звирятиными? Нет, это пустое! Не такой же он мелочный, чтобы беситься за свою неловкость перед темным залом! Чудеса… Это все из-за Куницы. Где уж, привел почти силой и покинул… Чудак какой: «Пойдем, да пойдем, повеселишься, отдохнешь…» Он-таки вправду заботится об Иване Семеновиче… Да, Куница о нем, как о младшем брате, беспокоится. Вот и сейчас наклонился. «Удобно тебе сидеть?» - спрашивает.

- Хорошо, хорошо, - прошептал ему Иван Семенович и ласково усмехнулся, не раскрывая очей, - так очень приятно слушать… Беда только, что почему-то не понимает он музыку, а слушать очень любо. Нужно, видно, вправду ходить иногда в оперу… Если б только не так загружен работой… Вот и на этой неделе готовь необходимый центру материал. Возможно, самому придется поехать в Харьков, оно лучше, когда сам, надежнее…

Аплодисменты на миг отвлекли Ивана Семеновича. Он задумчиво поглядел на сцену, откуда светило-лилось горячее полуденное солнце, где искрились краски нарядов, резвые движения ослепили его, и он снова зажмурился, покачивая в такт головой. Сначала он прислушивался: или не разберет слов, или не поймет, о чем поют эти так смешно одетые люди, - военные, что ли; а затем не стал вникать, только слушал мелодии, которые то катились низом, то враз взлетали высоко-высоко и, казалось, таяли там под потолком.

Хорошие голоса… Особенно у этой девушки… У того тоже неплохой… тенор, кажется? А вот у Ивана Семеновича никогда не было голоса: он ведь и в детстве не пел. Так неудобно бывает иногда: все поют «Интернационал», а он лишь рот раскрывает, да хоть бы слово… Да и когда выступает – то пискнет, то вдруг басит. Смех да и только.

Гром аплодисментов приглушил Ивана Семеновича. Он расплющился – и остолбенел. Прямо на него, - ему, Ивану Семеновичу, насмешливо, - сверкали со сцены горячие очи. Их взгляд, пылкий и невыразимый, пронзил Ивана Семеновича, вобрал в себя его глаза; взволнованный, он через силу отвернулся и поглядел вокруг. Зал раз за разом вспыхивал аплодисментами. Там, наверху, под самым потолком зарождаясь, они тяжелой лавиной обрушивались ниже и ниже и через голову Ивана Семеновича катились к ногам высокой, в черном наряде, женщины, которая, стоя на краю сцены, куталась в большой цветастый платок.

Тьфу, ты, дьявол. Чтобы так задуматься! Не заметил ведь, как вышла эта самая знаменитость… Ну конечно, это она – стройная, цыганского типа женщина, что так спокойно кланяется в черную пропасть бушующего зала… И с чего это подумал он, что смотрит она сама на него, аж никак! Она, может, и не смотрит совсем, а так… просто раскрыла свои неимоверно большие очи и, может, не замечает никого… Но у кого он видел этот спокойный, глубокий, какой-то невидящий взгляд? У нее! Конечно, у нее. То есть как у нее? Разве он ее знает? Разве он ее видел? Ирина Эдуардовна Завадская? Нет, такую он никогда не знал. Или же кого-то, очень на нее похожую, знал! И недавно, совсем недавно. Только где, где это могло быть? А может, он ошибается? Ведь часто это бывает… Да нет, ведь голос этот он слышал… И эти движения… И бедрами она так повела, как тогда… когда? Да когда же? – казнился Иван Семенович.

Казалось, еще одно, последнее, маленькое усилие – и память выдаст ему какой-то уголок минувшего, когда видел он эту женщину в цветастом большом платке… Вот маленькое усилие, и…

- Куда это ты? – потянул Куница за рукав Ивана Семеновича, поднявшегося, как только опустился занавес, не дождавшегося, когда стихнут овации.

- Писаренка увидел, у меня к нему дело есть.

- Ты, Ванька, просто экспонат!.. Важненький дурень, - плелся за ним Куница. – Тут, можно сказать, искусство, а ты – дело!.. Холодная у тебя, Ванька, натура… Вот что… Холодная!.. А актриса… да-а… Матерьялец… Одни бедра чего стоят…

Писаренка они догнали при выходе из зала. Пропуская вперед других, он остановился, живо разговаривая с военным, который окидывал внимательным взглядом каждую женщину.

- Ну, как? – встретил Писаренко Ивана Семеновича и сразу, не дожидаясь ответа, добавил: - Чрезвычайно! Это талант!

- Да-а… бабочка на ять! – прикинул военный.

- У меня к тебе просьба, - чего-то шепотом, сам удивляясь, сказал Иван Семенович. – Ты театрал, то, может, знаешь… Кто она, откуда… И вообще…

- Что? – вытаращился на него Куница, - ничего не понимаю!

- Да тут и понимать нечего… - засмеялся Писаренко и пригрозил пальцем. – Гляди мне, Иван! – И сразу иным тоном закончил: - Да и бледный же ты! Болеешь, что ли?

- Нет… Утомился, может… Так вот, не знаешь?

- Не знаю, - вспоминая, протянул Писаренко. – Хотя сейчас узнаем.

- Товарищ Мюфке! – позвал он кого-то из толпы.

К ним, как-то дивно, постоянно приседая и потирая свои короткие, густо поросшие рыжим волосом руки, подскочил низенький не то хлопчик, не то дедок с величественною патлатою головой.

- Рецензент Мюфке, - представил его Писаренко.

- Так, так… музыкальный критик Мюфке… То есть не Мюфке собственно, а Ля-Бемоль… Хе-хе-хе… Ля-Бемоль, товарищ Писаренко… Очень рад вас видеть, всегда к вашим услугам… Иван Семенович Орловец? Ах, как это приятно! Ну, кто же не знает товарища Орловца? Всякий знает товарища Орловца… Товарищ Куница? Мое почтение, товарищ Куница… Сегодня можно увидеть тут всех… Саренко здесь, Валюн здесь, Мирошниченко… Все, все… Еще бы! Такое событие! Ах, какое это музыкальное событие!

- Так вот, товарищ Мюфке, - остановил Писаренко рецензента. – Не знаете ли вы, кто она, эта самая Завадская?

- Кто она? Ее биография?

- Вот-вот… биография… - обрадовался Иван Семенович.

К сожалению, Мюфке не знал биографии Завадской… Но он будет знать. К следующему антракту он все узнает. Пусть товарищ Писаренко ждет его во втором антракте, он, Мюфке, даст ему все нужные сведения. Даже больше…

И все так же потирая свои волосатые руки, рецензент нырнул в толпу.

- Этот дознается, - подтвердил Писаренко. - Мастер! Еще от старого режима наследство. А ты плохо-таки выглядишь, - повернулся он к Ивану Семеновичу. – Подлечись… Я все собираюсь к тебе, да как-то…

Раздался звонок.

Сев, Куница незаметно глянул на Ивана Семеновича. Тот уже откинулся на спинку кресла и зажмурился. «А он и вправду больной, - подумал Куница, внимательно разглядывая лицо приятеля. – Глянь, как глаза запали.

Да-а… история… И кому какое дело до этой… стервы? Ах, выкручивается… Ну, не черту пара женщина – так танцевать! Черт, а не баба… - невольно толкнул он локтем в бок своего товарища. – Да-а…

Да Иван Семенович и сам пас глазами каждое движение этой высокой женщины в цветастом большом платке…

И вдруг будто холодным и острым лезвием полоснуло ему по спине, - диким взмахом оборвала Кармен свой пылкий танец, под гром аплодисментов прыгнув со стола; легкой тучкой обвело ноги ей черное одеяние, высоко открыв стройные по-девичьи ноги, и серебряным холодным лезвием облегла черное трико по бедрам узенькая каемка тонкого кружева…

- Это же наша панянка! – голосисто, Кунице показалось – на весь зал, крикнул Иван Семенович.

Перевод с украинского Петра Чалого.

Вернуться к оглавлению

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев