Евген Плужник. Недуг
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Евген Плужник. Недуг

2019 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Евген ПЛУЖНИК

Недуг

Роман

II

То ли неслыханная музыка как-то по-иному настроила его нервы, привыкли к уверенному, монотонному ритму деловых, даже в охвате своем размеренных дней; то ли воспоминания, которые, зароившись вокруг Завадской, слились потом с широкими, как и все ночное, невыразимыми думами, - и все вырастал на столике возле кровати ворох окурков, все жестче становилась под утро горячая подушка. Когда означились окна мутными синими пятнами, Иван Семенович уверился ждать сна; не зажигая свет, он оделся и на цыпочках, чтобы не разбудить кого, вышел на крыльцо.

Позднее зимнее утро только занималось. На восходе, за темными кубами заводских строений, ширилась помалу узкая волнистая синяя лента, а вверху, над головой Ивана Семеновича, небо было по-ночному серое, укрытое грубым ровным пластом тяжелых снежных туч. Вдали на западе они ложились все ниже; там, где на холме маячили невыразительные контуры города, тучи разливались черной массой. Веял оттуда звонкий, пахнущий близким снегом ветер.

Иван Семенович расстегнул бекешу и снял шапку, на полную грудь вдыхая утреннюю свежесть. С бессонницы тело будто пьянило; в голове звонило ровно и постоянно. Иван Семенович взял в руки чистый пухлый снег, что тяжелыми кистями висел на ветках сирени вокруг крыльца, и приложил его к горячему лбу; резкий нервный холодок сбегал волнышками на плечи и приятно ласкал спину. Он томно прижмурился, довольно чувствуя, как возвращается к нему обычная утренняя бодрость; потом вытащил портсигар, на ходу скручивая ловкими пальцами большую цигарку, начал спускаться с крыльца.

Вокруг было тихо. Только из-за двухэтажного дома управы слышалось иногда, как утомленно, вроде сквозь сон, дышал завод, да со стороны города долетал когда-никогда приглушенный невыразительный гул. Управленческий двор, опоясанный невысокими, будто николаевскими казармами, строениями, тонул в сумраке. Близ земли густо-синие дома повыше серели, неровными грязными пятнами открывая желтые задымленные стены с черными незрячими окнами. Только в конце двора, в доме, где отведены квартиры кое-кому из администрации и инженеров, светились два окна тихим красноватым огоньком.

«Что это у него горит, лампадка, что ли?» - усмехнулся Иван Семенович, вспомнив вчерашнюю, в опере, беседу со Звирятиным. Был этот инженер теперь еще больше неприятен ему; обуревал Ивана Семеновича тот спокойный цинизм, который слышался в каждом слове Звирятина. А потом, разве это не естественно для человека такого типа – жить только для себя и собой, особенно теперь, смерть своего класса и уклада переживая? И будто жалость к этому выхоленному и самолюбивому мещанину охватила на миг Ивана Семеновича; какого духовного холода нужно изведать, чтобы, на все рукой махнувши, тешить себя тем, что на твой век, мол, хватит наслаждений и выгоды!

«Первое место в театре», - вспомнились ему слова Звирятина.

«Зато последние роли в пьесе», - добавил тогда он.

- Кто это? – остановил его на воротах хриплый с холода и бессонницы голос.

Иван Семенович отозвался.

- О! – удивился сторож Свирид. – Чего это вы, Семенович, так рано?

Брякнули ключи, и Иван Семенович вступил на задний заводской двор, заваленный углем да кучами старого железа. Острый запах ржавчины приятно услаждал; он бодрил его, напоминая натруженную – до горячего пота – работу…

- Не спится? – спросил Свирид, сладко позевывая.

- Да… Так чего-то… Думки всякие.

- Бывает, - участливо согласился Свирид, протянув руку за табаком.

Голубоватая лента на восходе ширилась. Узкими ручейками вливалась синева в серую наволочь туч, серебря их курчавые края, нежным блеском отражаясь в снегах. Припорошенный антрацит играл кое-где, будто дорогие самоцветы; казалось, разбросал кто-то нестерпимо белые огоньки низом, а вверху золотистые – там пробивался первый луч. И когда золотой стрелой сверкнул он через простор, зажег высокую над управленческим подворьем антенну и жаром залил окна большого города на взгорье, - запела ему навстречу земля. Где-то в глубине ее зародившись, лился тот напев все выше и выше, купая в себе стаи розовых утренних голубей.

Первым подал свой голос Красный. Хриплый, он долго стелился низом, пока не подхватил его соседний – Трубный; тогда поднялись они – такие широкие и мощные, высоко в небо, что, казалось, не тронули преддневной тиши. Им откликнулся Литейный, звонкий, как охотничий рог; за ним – Железнодорожные мастерские, большие по ту сторону города – мельницы; и в минуту плыл над полями и городом хор торжественных и зазывных фанфар.

Иван Семенович слушал его напряженно и радостно, почувствовав, как возвращаются к нему уверенность и покой, сила и крепость. Чувствуя себя молодым и дюжим, как давно когда-то, в юности, как там… на качелях.

- Ты не с Таланского завода? – спросил он сторожа. – Ты же из Донбасса?

- А то откуда? – пожал плечами Свирид. – Ясно, с Донбасса! Да не с Таланского… До революции на Григорьевском работал. Ну, а как откусил руку Деникин – какой работник? Прибило сюда, сторожую, - сплюнул он окурком на рыжий, с углем смешанный снег.

- А я с Таланского, - мечтательно вспомнил Иван Семенович, сев на лавку у караулки. – Там и начинал. Тамошний я, - пояснил он задумчиво. – Да, как и тебя, прибило сюда; уже и связь утратил. Сам не ездил туда ни разу, да и не видел никого оттуда сколько лет… Да…

И, просияв улыбкой, добавил:

- А вот вчера увидел… Да не товарища… Нет. А бабу одну…

- Бывает, - поддакнул сонно Свирид.

- Она и незнакомая мне… Где там! Был у нас на Таланском главный инженер Павленко – так это дочка его, единственная. Теперь она певица известная, в опере выступает… И фамилия у нее иная – Завадская. Говорят, замужем была, да бросила, что ли, мужа… Или с белыми отступил, не знаю…

Иван Семенович подумал, что неинтересно, верно, Свириду все это слушать, но не замолчал – хотелось ему выговориться до конца.

- Я и не узнал бы ее, может, да танцовщица высоко открыла ноги…

- По ногам приметили? – заинтересовался Свирид, косо глянув на Ивана Семеновича.

- Н-да, по ногам, - протянул Иван Семенович, не заметив, что смешок прозвенел в голосе Свирида. – А ведь как – удивительно! Ты, может, думаешь, что, так это зря… Не знал я ее – ты же слышал: главного инженера дочка-одиночка! «Панянка» называли, ведь гордая была – страх! Однажды возвращались мы, хлопцы, - мне тогда лет двадцать было – утром с речки… Чтобы ближе – заводским парком пошли,  меж домами администрации... Идем, балуемся. А утро веселое и солнечное… В июле, на праздники. Когда смотрим, а на качелях – ставили их на Троицу – панянка. Да нет сил – не раскачается. А около качелей немолодая уже женщина, немка, что ли. Увидела нас, лопочет что-то панянке, а та ничего, будто и нет нас… А хлопцы подмаргивают: «А ну, Иван, качни!» Вскочил я на качели те, раз! раз! – раскачал так, что аж в ушах свистит ветер! Кричит немка внизу, зонтиком машет, а панянка – ничего; вижу, лишь побледнела немножко да губы стиснула.

«Страшно?» - кричу ей.

Может, не расслышала – не знаю; однако же ничего не отвечала и только вызывающе на меня смотрела.

«Еще?» - окликаю, а сам изо всей силы поддал, дух захватывает! А она хоть бы что, только,усмехаясь презрительно, смотрит на меня очами невидящими. Так и летали мы, глаза в глаза всматриваясь, будто взглядами силой мерялись… Задумал я тогда заставить ее заговорить – умолять, чтобы остановился! И заставил бы! Да! – выкрикнул Иван Семенович пылко. – Да ветер нашкодил…»

Он умолк, на минуту зажмурясь – чтобы вспомнить яснее – и усмехаясь утешно, пояснил:

- Закатал ей ветер платье, высоко открыв ноги, до белых кружев на бедрах…

- Ну? – не сразу поверил Свирид, а поняв точно, хихикнул. – Бывает…

Иван Семенович потянулся томно и устало:

- Не хватило сил мне тогда в напуганные очи смотреть… Бросил я качели.

И, помолчав, закончил:

- А вчера узнал – и вспомнилась юность! Эх! – расправил он впалую грудь и почувствовал, что нужно занять ему себя, пошел в конец двора, где рабочие начинали кидать уголь в вагонетки. Взял лопату и работал долго – молча и старательно, будто под суровым доглядом. Когда же теплом налились мышцы, а вспотелое лицо припало пылью, кинул лопату и, не торопясь, пошел домой.

Там никого уже не было. «Родня, - зло подумал Иван Семенович, сам удивляясь, отчего неприятно ему сегодня. – Неделями не видим один другого…»

Быстро умылся и, так-сяк позавтракав, поспешил в управу.

В кабинете навстречу ему поднялся с дивана инженер Звирятин.

- Добрый день, директор! – приветствовал он Ивана Семеновича по-пионерски, покусывая тонкие бледные губы, подошел к окну. Видимо, хотел что-то сказать и не находил слов.

«Ага, - злоутешно подумал Иван Семенович, - отбой бьешь!».

И равнодушно-притворным тоном спросил:

- Ну, как же, инженер Звирятин? Лучшие места в театре, а?

Тот кинул на него взглядом быстрым да зорким и попытался засмеяться: «Не забыли, директор? Хе-хе-хе…» - Но не посчастливилось ему со смехом, не звенел, рассыпаясь дробно, а падал сухими отдельными камешками – насильный. Бросив смеяться, Звирятин, на себя гневный, сказал Ивану Семеновичу с вызовом:

- Разумеется, товарищ Орловец! Лучшие места. Те, что, хочешь не хочешь, должны вы нам отдавать, ведь без нас вы – как без рук!

И перехватив взгляд Ивана Семеновича, гневный и презрительный, замахал досадливо рукой:

- Знаю, знаю, директор! Недолго. Говорю, вырастут у вас руки свои – молодые… Знаю! А мне долго и не нужно. Лишь бы на мой век хватило. А за себя я совсем спокоен – Звирятиных, уважаемый, немного, на пальцах пересчитать можно… Имя!

Он выпрямился среди кабинета, широкий и тучный, и не наигранным уже, счастливым смешком зашелся, доверительно, вроде давнему другу, говорил:

- А что мещанин я, многоуважаемый, что, так сказать, подло только о себе радеть, - пустое это слово! Я раз живу и недолго – природой заказано, что хочу взять от жизни не только больше, но и лучше… Да разве сам я такой? Все мы одинаковы. Только о лучшем, может, по-разному понимаем…

Иван Семенович хотел ответить, что, наверное, он иначе это понимает, но перебил его Звирятин холодно и решительно.

- Не говорим об этом, директор! Потому, что говорить об этом – нужно искренним быть. Я-то могу, я все своим именем назову, ну а вы… Футлярчик на вас…

- Что? – удивился Иван Семенович.

- Скорлупица. А что там у вас внутри, в зернышке, вы и сами, простите, не знаете. Ибо считаю, - иронично скалил он зубы, - обо всех и за все вы никогда, может, не думали. Как же вы можете увериться, что вы лучше меня, что я – мещанин, а вы – нет? А может, колупнуть вас хорошо – то мы одинаковы, а? Во всяком случае, почтенный, обоим нам не горького хочется, а сладенького. Да!

Он замолчал, обрезал сигару и потом, раскурив, иным тоном, обыкновенно, спросил:

- Ну, а опера вам как? Точнее, не опера, а актриса? Ведь не актриса, - усмехнулся он, кольцами дым пуская, - а женщина?

- Вы про… Завадскую? – не желая того, спросил Иван Семенович, удивляясь, что не обрывает этот разговор.

- А о ком же еще? – проворкотал Звирятин. – О ней, - как блудливый кот прижмурил он очи, - вы обратили внимание, почтенный? Фигура… Рука… А ноги! – с баритона на высокий тенор перешел он, заволновавшись: - Да все, все! Нос, подбородок… На щечках ямочки… Зубы, улыбка… Вы обратили внимание, директор, вы припоминаете?

Почувствовал, что обволакивает его минулое бессонье тяжелой усталости, оперся Иван Семенович о стол.

- Вы все это так расписываете, - промолвил он нудно, - будто…

- Будто имею что в виду? – подхватил насмешливо Звирятин. – А имею, многоуважаемый, вы не ошиблись! Все то же: что все лучшее принадлежит нам, наше. Даже женщины! Лучшие из них, те, на кого горячими глазами смотрят тысячи… Эта самая Завадская – она наша. Понимаете? Наша! Культурой, привычками, вкусом, симпатиями…

Полной грудью набрав воздух, видимо, собирался говорить долго, да вошел в кабинет инженер Сквирский, и Звирятин промолчал. Отошел от окна и, наклонившись к подоконнику, встретил Сквирского колючим взглядом. Тот широко, вроде деревянными ногами ступая, подошел к столу и, каждого с ног до головы внимательно оглядел, сказал без интонаций и даже без ударений, казалось.

- Я зашел напомнить вам, что сегодня в девять совещание…

Раздражая всегда Ивана Семеновича, этот молчаливый, в большинстве случаев по-немецки аккуратный инженер – напоминал ему хитро сделанный автомат: раз заведенный, действовал, пока пружины хватало.

- Совещание? – недовольно переспросил Иван Семенович, почувствовав, что не хочет он еще и вечером видеть этих помощников своих, и неожиданно кинул: - Я не буду.

- Не будете? – удивился Сквирский, а Звирятин промямлил что-то непонятное, следя за кольцами табачного дыма.

- Так, не буду! – решительно заявил Иван Семенович и, спокойно и вызывающе в Звирятина всматриваясь, процедил:

- Я сегодня в оперу иду.

Перевод с украинского Петра Чалого.

Вернуться к оглавлению

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев