Евген Плужник. Недуг
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Евген Плужник. Недуг

2019 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Евген ПЛУЖНИК

Недуг

Роман

III

Взял билет; первое, что пришло на ум Ивану Семеновичу, взять и порвать эту розовую бумажку, выйти прочь на завеянные снегом безлюдные улицы и снова стать обычным, спокойным и ровным, - когда ясно тебе все и понятно, - каким ты был до этого безрассудства! Глупости ведь – вместо того, чтобы выспаться после бессонной ночи и сесть за привычную и интересную работу, слоняться по городу до синего вечера, как будто стараясь обдумать что-то важное и неотложное, когда, собственно говоря, не о чем думать; а теперь, как и накануне, толкаться у этих широких дверей, за которыми, не зная с чего, окрутит его досада… А на кого же, как не на себя, может он досадовать сегодня? Ведь никто не умолял его сюда идти; это его собственное желание и воля…

«Желание!» - криво усмехнулся Иван Семенович, бережно складывая билет и пряча его в карман. Желание чего? Услышать музыку? Когда же стал он таким любителем, что два вечера кряду может и хочет слушать ту самую «Кармен»? И почувствовать, как горячо он краснеет, злится, будто нападая на кого, а не оправдываясь. Да и чего он должен оправдываться? Перед кем? Что тут такого, если хочется ему еще раз посмотреть на Ирину Завадскую? Так, так, посмотреть, а не послушать! Что в этом нехорошего или неприродного, спрашивает он.

- Что же вы стоите в двери! – нетерпеливо толкнул его кто-то сзади. – Проходите туда или сюда!

- Я сюда! Я сюда… - захлопотал Иван Семенович и шагнул в фойе, где, как и вчера, роилась публика.

- Я сюда… - вполголоса проговорил он, устремившись в раздевалку, почувствовав, что приятно ему быть в этой живой, такой праздничной толпе. Разумеется, приятно! Ведь не каждый день выпадает видеть столько веселой, с сияющими глазами молодежи, столько красивых, одна на одну не похожих женщин… И никто, конечно, не виноват, только он сам, что стал такой нервный и раздраженный: давно уже нужно ему отдыхать час от часу на людях, это так хорошо действует на нервы; вечер в театре, например…

И, ласково сам улыбаясь, Иван Семенович вошел в зал.

Наполовину освещенный и еще почти совсем пустой зал повеял навстречу приятным бодрым холодком да звонкой тишиною. Вдыхая полной грудью, Иван Семенович проскрипел башмаками до своего – как и вчера, в четвертый ряд – кресла и, сев, удобно расслабился. Бессонная ночь и дневная усталость давали о себе знать: ноги в суставах ныли и вроде мелким песком резало глаза; смотреть было тяжко, а против яркого света – то и больно.

«Это хорошо, что взял место так близко к сцене: издали сегодня вряд ли бы рассмотрел ее», - подумал он, почему-то вспомнив, как оборвала она вчера пляску, вся страстная такая и разом спокойная, а черный наряд взвихрился вокруг ног, обнажив круглые колени с белой молнией кружев над ними…

Зрителей прибывало. Сначала одинокие голоса их теперь сливались в единый беспрерывный шум; казалось, гудит какая-то невидимая могучая машина…

- Это говорю вам я, Иван Скорик, а мне поверить можно, - прорезался позади Ивана Семеновича чей-то хриплый, а все же богатый модуляцией голос: - Сроду не врал, да и теперь не имею чего врать…

И Иван Семенович услышал, как за его спиной, посапывая и тонко носом присвистывая, кто-то тяжело опустился в кресло, что оно жалобно заскрипело.

- Бывал я по заграницам всяким, - после паузы продолжил тот же самый голос, - и империю Российскую в свое время всю исходил-объездил, некуда грех девать, да я и не кроюсь с ним, сам когда-то антрепренером был – тоже слышал и видел немало всяких Кармен, а говорю вам, что такой, как эта Ирка, не видел… Не слышал… Да…

- Ну, конечно, - пропел, ему отвечая, сладенький тенорок. – Вся Европа признала Ирину Эдуардовну.

- Что та Европа, - невежливо зевнул первый, - когда я ее признал!

Иван Семенович мельком посмотрел на собеседников. Разговаривало трое: большой, вроде распухлый, актерского склада старикан, который все время посвистывал носом, как рыба хватал воздух, далеко выставляя до синевы бритые губы; прыщеватый, уродливо горбатый юнец, с приметным самоцветом на ярком галстуке и длинноволосый, с сединой уже, то ли дьякон, то ли профессор, что, тихо подкашливая и, показалось Ивану Семеновичу, брызгая слюной, начал рассуждать про высокие, весьма известные особенности пения и игры высокочтимой Ирины Эдуардовны Завадской, настоящей красы нашей молодой… кгм… кгм… пролетарской оперы. Он, Иероним Трехсветский, - «Это для меня сказал, наверное», - показалось Ивану Семеновичу, - не раз уже имел удовольствие узнать про все это в центральной и местной прессе. Так, он склоняется, что лучшей Кармен свет не видывал. Такой тонкости музыкального рисунка… кгм… кгм… такой пластичности и одновременно насыщенности движений… Такой художественной интерпретации страсти – а что же такое Кармен – как не сама страсть? – давно не видела опера.

Тут вмешался горбун и начал петь о страсти вообще, да о философии страсти, о музыке как стихии страсти, да о «Кармен» как наистрастнейшей опере, пока не остановил его старикан, внезапно захрипев басом.

- Да-а, - будто спросонья перевел дух, - великий нужен темперамент, чтобы так исполнять…

- Ну что до темперамента, - закашлял горбун, - то Ирине Эдуардовне его не занимать! О ней говорят…

И он шепотом, захлебываясь от смеха, поведал такое, с чего зашелся приглушенным хохотом грубый Скорик, а его как-то по-деркачинному поддержал Иероним Трехсвятский.

«Все вы одинаковы, - с отвращением, пожав плечами, подумал Иван Семенович, - начинаете про искусство да идеалы, а кончаете…»

Да и запнулся, вдруг припомнив почему-то, как оборвала пляску, страстную да обольстительную – огнем мелькнула кромка кружев в шелковом шуме черного наряда…

Иван Семенович широко раскрытыми глазами слепо смотрел на кроваво да золотом разрисованный занавес.

- Товарищ Орловец! – окликнул его из прохода, потирая лохматые ручки свои, Мюфке. – Добрывечер, товарищу Орловец!

Иван Семенович поднялся и, тяжело ступая, опустив глаза в пол, пошел к рецензенту. Казалось, он давно и нетерпеливо ждал этого маленького человека, имея срочное к нему дело…

- Вот и вы… - как-то легко выдохнул Иван Семенович,  протягивая рецензенту руку.

Тот ухватился за нее своими мохнатыми, потными лапками и топтался перед Иваном Семеновичем, потрясывая рыжими патлами.

Он очень рад видеть и сегодня товарища Орловца, очень рад.

Товарищ Орловец не абы какой меломан, а? Два вечера на «Кармен»… А в этом, что же тут удивительного, - Завадская всех сделает меломанами… Он, Мюфке, в этом уверен… А доволен ли товарищ Орловец теми сведениями о певице, какие дал вчера ему Мюфке? Так, так, он сам знает, что биография еще неполная, ведь он имел так немного времени… Да уже сегодня может добавить кое-что свеженькое, хотя бы столько пикантных подробностей…

- Так вы вот что… - все еще глядя вниз, остановил рецензента Иван Семенович. – Мне нужно видеть ее… Так вы постарайтесь…

- То есть как? – сбился Мюфке, и сразу хитрые земные огоньки забегали в его глазах… - А… понимаю, понимаю… Ах, вы же меломан какой! Хе-хе-хе…

И он игриво подмигнул Ивану Семеновичу.

Тот насупился и сурово, просто в рецензентовы глазки, что сразу заморгали испуганно, глядя, сказал:

- У меня дело к ней… Да-а… важное дело… Так мне нужно видеть ее сегодня… сейчас…

Сейчас? Это не так просто. Конечно, раз такое важное дело, он, Мюфке, попытается… Так, так, он не обещает наверняка, он только попробует…

И, еще раз то ли понятливо моргнув, то ли напуганно, он нырнул в густую толпу в проходе.

Иван Семенович еще постоял, задумчивый, среди прохода, стесняя других и не замечая этого, потом сразу повернулся и пошел к своему креслу.

Вытащил платочек и долго вытирал вспотевший лоб, шею.

Что случилось? Что сделалось, будь оно трижды проклято! Ой, нет, только не злиться. Нужно спокойно, совсем спокойно все это обдумать… Да что же теперь думать – случилось! Вот там, за этими стенами, маленький рыженький Мюфке пристает сейчас от его, Ивана Семеновича, имени к незнакомой, совсем чужой женщине… Для чего? Кому это нужно? Только не Ивану Семеновичу!.. Зачем ему видеть эту Ирину Эдуардовну, что хочет он ей сказать?.. Что вот много лет тому назад работал на заводе, где отец ее инженером был? И что не по силам ей было раскачать тяжелую доску на качелях… Черт знает что!

Но как же могло все это случиться помимо его воли, нежданно-негаданно?

Иван Семенович неспокойно зашевелился.

Неожиданно? Да-а? С вчерашнего вечера не идет у него из головы эта высокая, в платье цветастом женщина… Ведь это о ней – не словами, а как-то глубже, сам того не понимая, – думал всю бессонную ночь и весь нерабочий, а такой утомительный день… Да и теперь… Разве не приятно ему теперь знать, что вот через несколько минут раздвинется занавес – и все увидят ее, такую жгучую, да и спокойную Кармен, а он немножко иную – стройную девушку в объятиях синего неба?

И пил жадно тревожную музыку, что лилась с кончика дирижерской палочки…

Собственно, чего он волнуется? Конечно, случилось все это немножко смешно, вылилось во что… Но он же просто, душевно все ей объяснит, и она поймет…

Да, когда вышла, цветами и овацией, как и вчера, встреченная, спокойно и, казалось, презрительно всматриваясь в море голов перед собой, зная, что ничего не сможет ей пояснить, ведь и сам ничего не понимает… Лучше всего: встать и тихо, башмаками не скрипеть, выйти отсюда прочь, чтобы никогда и на глаза не попадаться этой женщине, выйти спокойным таким, вроде ничего не случилось. Да разве это новое для нее? Привыкла, наверное, что лезет к ней всякая… сволочь…

И густо побагровел, склонил голову, не глядя больше на сцену, слушая только, как тяжелеют руки да ноги и звоном наливается голова…

В антракте протиснулся к нему Мюфке, озабоченный, торжественный.

- Идемте! – схватил он за руку Ивана Семеновича и потащил его к выходу из зала.

Раздвигая перед ним толпу, рассказывал, улыбаясь, что удивилась очень, сначала и отказывалась решительно, да не такой Мюфке, раз взялся сделать! – сказал, что дело к ней у товарища Орловца важное…

- Какое дело? – не понял Иван Семенович, да спохватился, ведь сам это говорил Мюфке, поддакнул, краснея горячо: - Так, так… Дело у меня…

Как подошли в коридоре к маленькой, сразу неприметной дверце с надписью над нею «Посторонним вход запрещен», заколебался Иван Семенович, однако же – сильно держал его за руку Мюфке, - не остановился…

Шли узенькими кривыми коридорчиками, затем полупустыми комнатами с дивной, беспорядочно нагроможденной мебелью. А дальше все чаще пробегали мимо них какие-то озабоченные, потные и будто совершенно растерянные люди; наталкиваясь на Ивана Семеновича, они непонятливо смотрели на него, сбитые с толку тем, что мешает им кто-то бежать свободно, потом, ускорив шаг, пропадали так же внезапно, как и появлялись…

- Вот вам и фабрика развлечений, - только пояснил Мюфке, как раздвинулись широкие стены, а потолок поднялся высоко, в густых вверху тенях пропадая. Справа, в полутемном провале, ровно и приглушенно гудели где-то, под полом, может, машины, а в самом центре покачивались медленно какие-то причудливые строения – мешанина дерева, картона и рисованного полотна: рядом суетились серыми тенями люди, что-то таская да переставляя. «Как на заводе», - подумал Иван Семенович, отметив, что большинство из них в синих рабочих халатах, и поспешил за Мюфке, убегая от презрительного крика, который доносился сверху откуда-то:

- Санько-о! Черт! Куда тебя занесло?

- Быстрее! Быстрее! – дергал его за руку Мюфке, сворачивая в высокий, ясным светом залитый коридор. – Стойте тут. Я скоро, - поставил он его в углу под стеною и с ходу потерялся в суетливой яркой толпе. «Артисты»… - заметил себе Иван Семенович, почувствовав на миг, что и он не обычный Иван Семенович, а вроде играющий какую-то роль, чудную, ему самому неприятную… И будто жирный грим стирали с лица мелкие капельки липкого холодного пота…

- Идите! – возник перед ним Мюфке и, добавил: - Я вас подожду! – толкнул в маленькую дверь.

- Кто там? – поплыл навстречу Ивану Семеновичу такой знакомый теперь голос из-за темной шелковой шторы, что разделяла надвое небольшую комнату.

- Это я… - выдавил он наконец хриплый ответ, все еще под дверью стоя…

За занавеской послышался приглушенный смешок.

- Это о вас говорил Ля-Бемоль? Мюфке?

- Да, обо мне… Я – Орловец…

- Простите, товарищ Орловец, что не могу вам сейчас показаться – переодеваюсь. Садитесь там на диване, поговорим…

Иван Семенович сел, и, не оглядываясь кругом, впился глазами в большой портрет Завадской, что висел напротив. Молчал тяжело, прислушиваясь к тихой возне за шторой.

- Вы еще здесь? – удивленно спросили откуда-то, и молоденькая девушка в белом высоком фартуке пробежала мимо него к шкафу в углу и снова назад, за штору. – Что же вы молчите?

«Я сейчас», - хотел сказать Иван Семенович, да дикая злость на самого себя колом застряла в горле – ну за каким чертом он здесь, в уборной какой-то певички, на смех ее горничной!..

- Мюфке сказал, что вы с важным делом ко мне, - уже раздраженнее зазвучало в голосе певицы. – То говорите…

- Да, дело у меня… - заволновался Иван Семенович. – То есть не дело, нет… А так… Я старый ваш знакомый… Даже не знакомый… ведь вы не знали меня никогда… А я вас знал. Давно когда-то знал. Еще в юности. Еще на Таланском заводе… А вот увидел теперь – и нашли воспоминания… И припомнил, может, и не признал бы, да как увидел ваши ноги…

- Что? – заскрипела стулом певица, а горничная ее, не сдержавшись, чмыхнула.

- Ноги ваши… - глотнул густую слюну Иван Семенович, - на первой гастроли… Как танцевали, закатился у вас подол платья…

- Да что вы говорите… товарищу! – вышла, взволнованная, из-за шторы Завадская, в цветистый большой платок кутаясь. – Что? Уже начинаем? – и обернулась она на скрип двери.

- Начинаем! Начинаем! – прогудела чья-то взмокревшая от пота голова, сразу же за дверью исчезнув.

- Так вот, товарищу, нужно мне идти петь…

Она поважничала немного и, усмехнувшись чему-то, добавила:

- А вам очень хотелось бы еще со мной… поговорить?

Засмеялась весело и сердечно.

- Хотелось бы… - отступил к двери Иван Семенович.

- Ну так мы сделаем так… - подумала она. – В антракте все одно ничего не получится, то вы лучше подождите меня после спектакля около актерского подъезда… Ладно?

- Ладно… - уже с другой стороны двери, возле Мюфке, ответил Иван Семенович.

- Что? – подскочил тот, не то удивляясь, не то понятливо моргая.

- Ничего! – отрубил Иван Семенович и, тяжело дыша, пошел вперед, - не в зал, а в гардероб: оделся и, не торопясь, вышел из театра.

Площадь и широкие улицы, что расходились радиусами, уже обезлюдели. Залитые синеватым электрическим светом, виделись они Ивану Семеновичу просторнейшими, чем обычно, и четкими; казалось – острым карандашом обведены суровые контуры домов, каждая черта на них, густые положены тени, во впадинах и подворотнях…

Однообразная перспектива улиц манила вперед – сколько не ищи, так схоже высятся по сторонам ровные стены молчаливых домов, одинокие прохожие не собьют спокойной мысли… А главное – не вернешься больше в то галдежное, душное фойе, не увидишь ту высокую, в платке цветастом женщину…

Иван Семенович кружил подле театра, злой на самого себя, единое желание – сейчас же домой убежать – в себе заглушая.

Нет, хоть бы там что, а нужно остаться до конца; может он до конца вытерпеть это безумие… просто для того, чтобы хоть немножко если не выправить, то хоть бы загладить свое идиотское поведение! Конечно, идиотское! Иначе его и не назовешь… Вломиться к незнакомой женщине – неведомо ведь за каким чертом! – и такого дурня свалять…

Густо, даже ладони его потели, краснея, припоминал Иван Семенович глупую сцену в артистической уборной Завадской, как и там, чуя, что пересыхает в горле, щекочет неприятно…

Зашел в ближайшую пивную и, слушая польки-вальсы, опустошал бутылку за бутылкой. И чем больше пил, тем все спокойнее ему становилось. Ведь и правда, чего стоит из-за всего этого волноваться? Ну, вышло это, конечно, нехорошо немного – а больше смешно! И все это можно загладить и ликвидировать. Он ей все пояснит, просто и душевно, и она – разумеется, чуткая – все поймет и простит… Посмеется чуток, это так… А смеется она, верно, очень приятно… Соковито.

И все пытался припомнить, смеялась ли она тогда на качелях.

Когда вышел из пивной, в театре уже гасили свет; одно за другим, напоследок мигнувши, стемнели окна и широкие двери фойе. «Опоздал», - подумал Иван Семенович, скорее радуясь, нежели жалея, и сразу же услыхал грудной переливчатый смех Завадской. Шла из театра, взяв под руку неохватного, как медведь, человека.

«Я где-то видел его», - хотел припомнить Иван Семенович и, тяжело ступая, пошел навстречу.

- Товарищ Орловец? – певуче спросила Завадская и сейчас же повернулась к своему спутнику. – Ну, Скорик, твоя миссия закончена… Иди спать.

- Ой, Ирина, Ирина! – сварился пальцем старый антрепренер и, звучно чмокнувши ей в руку, заколыхался прочь.

- Ну… товарищу Орловец… - усмехнулась Завадская. – Еще раз здравствуйте…

- Так вы не гневаетесь на меня? – вскрикнул Иван Семенович и попросил потише: - Не надо… Я же не хотел вас оскорбить… да и не дурень я, нет…

- Я знаю, - успокоила его женщина, пояснивши погодя: - Я расспросила о вас у Мюфке…

Прошли немного молча, тогда сказала она:

- Вы проводите меня домой… Я недалеко живу, на Немецкой. А по дороге и расскажете мне о нашем давнишнем знакомстве… Где это было? Когда? И про ноги… - сверкнула она на него насмешливым взглядом.

И засмеялась тихо.

- Да, я расскажу, - продолжил Иван Семенович, почуяв, как мелкий холодок побежал по спине от того смеха. – А про ноги… Это я не сумел высказаться… Вот…

И торопясь, задумчиво, вроде самому себе, говорил ей о юности своей, о Таланском заводе и – уже волнуясь немножко – про тот день, как катал ее на качелях, в синее небо вознося.

Слушала молча, иногда искоса на него поглядывала, а когда закончил, уронила задумчиво:

- Вот видите – какие мы… знакомые. Давно знакомые.

И не расспрашивала больше.

Около маленького двухэтажного дома остановившись, попрощалась:

- Тут я живу, - сказала. – На втором этаже, квартира четыре… Это я говорю, - добавила, - чтобы вы пришли ко мне когда-нибудь… Поговорим еще… Ладно?

- Приду, - кивнул головой Иван Семенович и долго – когда тяжелые входные двери за ней скрипнули – стоял, не понимая совсем, как могло случиться, что припал он сухими губами к пахучей перчатке на узенькой теплой руке…

Перевод с украинского Петра Чалого.

Вернуться к оглавлению

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев