Евген Плужник. Недуг
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Евген Плужник. Недуг

2019 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Евген ПЛУЖНИК

Недуг

Роман

IV

Докладывая, Писаренко почему-то гнусавил, раз за разом повышая голос в начале фразы и заканчивая ее почти шепотом; казалось, клонит его в сон – положит, шепча, голову свою на кафедру и уже не выкрикнет больше, и тогда не нужно будет Ивану Семеновичу испуганно таращить глаза, а можно, откинувшись к стене, сидеть себе спокойно, прислушиваясь, как грохочут иногда трамваи за окнами, а главное, совсем не думать… Ведь он и пришел сюда, убегая от думок, нескончаемых и неясных, что уже сколько дней не волнуют и не раздражают, а как-то обессиливают его, поливая  голову тяжелой усталостью… Скорее всего, не усталостью, нет… какой-то чудной тишью, когда так выразительно слышно, как бьется жилка на виске…

«Так вот, товарищи… - вдруг громче, чем обычно, фальцетом выкрикнул Писаренко, вроде обрадовавшись, что нашел давно нужную ему фразу, и, вспугнув мысли Ивана Семеновича… - Так вот, товарищи», - снова, еще громче и тоньше выкрикнул он и сразу перешел на гнусавый шепот, вроде что-то таинственное доверяя, да все ниже к кафедре склоняясь…

«Чего это он… так? – удивленно глянул на докладчика Иван Семенович и еще больше поразился, когда не смог припомнить, всегда ли так докладывал Писаренко или недавно начал…

Как же это так? Писаренко изо всех товарищей наиближайший ему друг, можно сказать… Как же не знать Ивану Семеновичу его манеры… привычки его?..

И, уже волнуясь, начал вспоминать, что в  действительности знает он о Писаренко: фамилию, имя, отчество… где работал, где  работает… Анкета! Анкета… И это все? Так мало, так страшно мало? Почти ничего… Ну, конечно, ничего! Ведь что же знает он о Писаренко… ну, как про человека вообще, что ли…  Как он живет, что он любит, что думает… не о текущих делах, нет, так, вообще…

И еще не отдав себе отчет, что именно, а уже догадываясь, что постигнул он теперь что-то новое, с последствиями для него незримыми, от чего еще сложнее и утомленней потекут ему думки, Иван Семенович посмотрел вокруг, на знакомые фигуры товарищей, задумчиво склонившихся над записями-заметками…

Что он знает о каждом из них? Нет, не так: знает ли он хоть одного из них так, чтобы мог сказать ему все, чтобы тот мог войти в его положение – пусть дает совет и выручит?

Иван Семенович поднялся и, избегая изумленных взглядов, вышел в коридор.

 «Нужно непременно что-то с ними сделать, - подумал он о ботинках. - Скрипят…»

И, сворачивая цигарку, припомнил, как неловко чувствовал себя из-за скрипа в опере… А потом вспомнил почему-то свою невежливую размолвку там со Звирятиным, - и снова потянулись думки, смутные да бесконечные, и чаще забилась на виске жилка…

Иван Семенович зажег цигарку и припал горячим лбом к морозом разрисованной окошечной шибке. Вместе с холодом потекло в душу какое-то дивное, спокойное безразличие: пусть хоть что, а не отойдет от этого синего окна, будет стоять, пока вспомнит, когда это было: именно такая же усталость и лоб у стекла… Вчера? Нет. Позавчера?

В зале зазвучали голоса, громыхая, совая стульями, в коридор начали выходить курильщики, живо обсуждая доклад Писаренко. Сам он, устало отвечая на вопросы, отыскал глазами Ивана Семеновича и подошел к нему.

- Ты что, ждешь кого? – спросил он, встав рядом, возле окна.

- Нет, - задумчиво ответил Иван Семенович, припомнив, что так, лбом к стеклу, рядом с Писаренко, стоял он давно, на допросе в деникинской контрразведке, в Полтаве…

- Или, может, тебе доклад мой интересен? Ты же всем начинаешь теперь интересоваться, даже певичками… - попробовал подшутить Писаренко, сам сразу опешив, когда увидел, как побледнел и растерялся Иван Семенович.

- Нет… - ответил тот тихо и попытался уйти.

- Да ты стой! Не сердись! – схватил его за рукав Писаренко. – Я тебе вот что сказать хочу. Вот что… Как бы тебе сказать… Последнее время ты какой-то чудной… Переутомленный, может? Или, может, мысли какие?.. Как ты ни кройся – я тебе друг, не забывай про то. Понимаешь – друг.

- Понимаю, - вяло, о своем что-то думая, ответил Иван Семенович и замолчал, не отрывая взгляда от окна. За тонкой пленкой стекла короткие зимние сумерки синили безлюдную, густо заснеженную улицу. Видно, что примораживало: одинокие прохожие горбились,  кутаясь в  поднятые воротники, глубоко прятали в карманы руки; звонки трамваев остро рассекали воздух.

 - Та-ак… - протянул после паузы Писаренко почему-то тихо: - Так ты заходи когда-нибудь, жду.

И снова, немного помолчав возле Ивана Семеновича, ушел в  замешательстве.

Иван Семенович, не спеша, спустился по ступенькам вниз в раздевалку, надел бекешу и, не застегиваясь, вышел на крыльцо. Холод и тишина широкой вечерней улицы взбодрили его. Мерно ступая, он почувствовал, как мыслям его возвращается ясность и выразительная законченность.

Нужно выкинуть прочь все из головы и месяца два отдохнуть, подлечить нервы.  А главное – взять себя крепко в шоры, - это ключ ко всему. И уже посмеиваясь, припоминая всю ту путаницу мыслей, что роились вокруг все эти дни, и все те мелочи, что не давали  ему покоя.

- Сколько на Немецкую? – неожиданно остановился он у извозчика, себе удивившись, что такой у него глубокий да ласковый  голос.

- Сговоримся, - хмуро пробубнил извозчик, накрывая войлочной кошмой ноги Ивану Семеновичу. - Но, ты! Задумалась! – прикрикнул он на свою конячку. – Нервная какая…

- Так, по-твоему, - засмеялся пассажир, - задумываются из-за нервов?

- Задумаешься с таким житьем! – со злостью стегнул извозчик лошадь. – А, конечно, какие думки у здорового? Так… ничего…

И замолчал, сам задумавшись, а может, и подремывая на облучке.

Иван Семенович откинулся на спинку саней и с интересом удивлялся, как проплывали мимо высокие серые стены домов.

- Стой!  - сорвался его голос, как показался за развилкой беленький двухэтажный домик с колоннами. – Да стой же, говорят тебе! – еще раз нетерпеливо приказал он и почувствовал, как отяжелели его ноги. Расплатился и потихоньку побрел к беленькому домику. Окна наверху светились – значит, дома. «А может, нет-таки? – утешил он себя, когда уже зазвонил у широкой двери с табличкой «Правозащитник Шпара». И сразу, услышав, как внутри задребезжал звонок, шагнул к лестнице нерешительно, будто собираясь удрать, как открылась дверь, и на пороге появилась высокая в черном девушка. «Горничная», - успокоенно подумал Иван Семенович.

- Мне к Завадской, - хрипло промолвил он, отворачиваясь от удивленной девушки.

- Вы к Ирине Эдуардовне Завадской? – поправила она и как-то неохотно пропустила гостя в переднюю.

- Да, я к товарищу Завадской, - рассердился Иван Семенович, неприятно пораженный, увидев себя при ярком  свете. Давно пора бы  купить новое пальто; уже никто не носит таких бекеш, крытых солдатским сукном. Да и вообще нужно следить за собой… Глянь, щетина на лице…

- Вы, может, скинули бы пальто? – смехом зазвенел голос горничной, и она помогла Ивану Семеновичу повесить его бекешу поверх богатых меховых пальто.

- Прошу, - слегка поклонилась она и повела его широким коридором к двери, за которой слышались приглушенные голоса и веселый женский смех.

«Вот расходились», - чуть не вслух со злостью подумал Иван Семенович, на миг зажмурившись в потоке света, который ринул ему навстречу из раскрытых дверей.

Он ступил несколько шагов и остановился, неприятно пораженный знакомыми голосами и лицами. Против двери, утонув в глубоком удобном кресле, светил безукоризненным пробором прически Звирятин; он что-то рассказывал вполголоса, наклонившись к своей соседке, пышной блондинке с горячими, как кровь, губами, но, услышав шаги, замолк и, не скрывая удивления, впился глазами в Ивана Семеновича. Почему-то перекладывая из руки в руку старую свою, сзади облезлую шапку, Иван Семенович окинул взглядом темные, будто бархатные обои, на стене картину, где над зелеными волнами моря таяли легкие белые облака; споткнулся на миг о три знакомые личности в углу и сразу отвел глаза на сложный и спокойный рисунок ковра.

- К вам гость, Ирина Эдуардовна! – пропел насмешливый  баритон Звирятина, и Иван Семенович услышал быстрые дробные шаги и тяжелый шорох шелка.

«Так это же она?» - окинул он глазами статную смуглую женщину, что, ласково улыбаясь, приближалась к нему. Виделась она ему  совсем иной, чем представлял, а лучше ли – не знал; все же не походила она на ту, что в театре, и не на ту, что когда-то запомнилась на качелях, - сливались в ней обе.

- Здравствуйте, товарищ… - начала она и замешкалась.

- Товарищ Орловец, - подсказал ей Звирятин. – Представляю обществу, - повысил он голос. - Товарищ Орловец, мой и Владимира Петровича принципиал. Слышите, Владимир Петрович, - кинул он куда-то в угол, - начальство пришло.

Иван Семенович кивнул и сел возле двери.

- Так вы на том самом заводе?.. – удивленно заметила Завадская. – Отчего же вы об этом ничего не сказали, Владимир Петрович?

- А что же тут интересного? – послышался равнодушный голос из угла.

Там, протянув к тлеющему камину длинные тонкие свои ноги, сидел в тени какой-то широколистой пальмы инженер Сквирский. Около него на небольшом столике стоял графин с водкой и чарка. Время от времени подносил чарку ко рту и помалу цедил горилку сквозь губы; потом пристально всматривался в свои длинные с острыми ногтями пальцы. Услышав фамилию Ивана Семеновича, он, не торопясь, подошел к нему, молча пожал ему руку и молча, размашисто ступая, вернулся на свое место. Больше ни с кем, даже с самой Завадской, Иван Семенович не поручкался. Пышная блондинка приветила его томно глазами, сразу же спрятав их за стеклышком лорнета; три человека с той стороны камина пробормотали что-то непонятное, не обрывая дальше своей живой беседы вполголоса.

- Это все мои добрые знакомые, товарищи, - тихо промолвила Завадская, указывая глазами на группу беседующих. – Тот толстый дед – ведущий когда-то антрепренер Скорик. Теперь он, конечно… так себе… я даже не знаю, с чего и как он живет… Но он очень интересный: целый театральный архив. А тот, рядом, это Иероним Трехсвятский, музыкальный критик и теоретик… А горбун – ведущий композитор Мурив, очень талантливый… Очень! Почти европейская величина… Но он какой-то такой…

- Я их знаю, - проговорил Иван Семенович, вспомнив ту беседу в опере, и покрылся румянцем, представив себе весь тот вечер. Интересно, что думает о нем эта совсем неведомая ему женщина, которой он слова не выговорит? К чему сидит она возле него, в этой уютной богатой комнате, среди своих друзей и что-то говорит ему, вместо того, чтобы выгнать его прочь, чужого и ненужного?

Завадская стала расспрашивать его об опере, понравилась ли она ему, часто ли бывает на спектаклях, да, глянув на собеседника, растерялась и  умолкла: он сидел, низко склонив голову, и, видимо, совсем ее не слышал. Усталость и боль выступали на его лице.

- Вы не сердитесь на меня, - промолвил он наконец виноватым голосом. – Я не знал, что у вас такое общество…

И, взяв с близкого столика какой-то альбом, он начал машинально его перелистывать.

- Это мой театральный, - сказала хозяйка и, отойдя к Сквирскому, взволнованно склонилась над столиком.

- Что же вы все замолчали? – заворковала блондинка, обеспокоенная тем, что не только общая беседа не вяжется, но и Звирятин не склоняется больше  к ней. - Мурив, Сквирский! Кончайте свой диспут! Это так интересно, - сощурилась она, глядя на Ивана Семеновича.

- Да-а… темочка неплохая… - проворковал Звирятин, - надстроечная, Иван Семенович, про любовь! – поднял он палец.

- И о страсти, - прикинул деревянным голосом Сквирский, сурово глядя на Завадскую.

- Ну и про страсть, как… основание, фундамент любви, - продолжил Звирятин.

- А я так и не разобралась, какая между ними разница? – посетовала блондинка и скромно опустила взгляд за глубокий вырез своего платья.

- Что для простых смертных – страсть, то для малокровных – любовь, - перевел дух антрепренер, вместе с другими выбираясь из своего угла.

- Да и вправду, общество, кончаем нашу размолвку! – обрадовалась хозяйка. – К слову, имеем еще одного оппонента. Наверное, товарищ Орловец как материалист…

- Ну, что касаемо любви, голубка моя, то я тоже правоверный материалист, - зашелся в смехе антрепренер. – По-моему, тут и спорить не о чем: все ясно, как в  политграмоте. А что до того, где страсть, а где любовь, так об этом пусть инженер Сквирский на досуге подумает…

- Ждите! – остановил его Звирятин и обернулся к Ивану Семеновичу. – Товарищ Мурив, - наклонил он голову в сторону  горбуна, - выдвинул наиважнейшее интересное утверждение… Он, исходя из того, что страсть, простое проявление элементарного полового влечения, очень часто возникает меж особами разных социальных классов, делает вывод о…

- О неклассовости любви! – брызнул слюной маленький горбун, соскочив со своего креслица. – Да-да, товарищ Сквирский – любовь! Наидеальнейшая  или наигрубейшая – одинаково! Для меня это аксиома! Это истина! – тараторил он, встав посреди комнаты, размахивая руками так, вроде греб против течения веслами. – Разве не видим мы тысячи примеров вокруг? Да я и сам могу назвать десятки случаев, когда влюбляются люди из разных, даже  враждебных классов! Да пустое  - примеры! Не в них главное! К этому выводу я пришел… ну, философски, что ли…

- Ша! Философ! – поймал его за руку антрепренер. – Ей-богу  милиция может прибежать!

- А ну вас! – вырвался горбун и мелкими шажками убежал к окну. – Никогда не даст высказаться, - торкнул он плечом в бок Скорика.

- Зачем же так волноваться, почтеннейший? – проворковал Звирятин. – Вопрос этого не заслуживает…

- Товарищ Мурив, - снова обратился он  к Ивану Семеновичу, - рассматривает любовь как… ну как сублимированное половое  влечение, что ли… доказывает многочисленными примерами и часто философскими размышлениями, что любовь может быть между людьми даже враждебных классов.

- Но что же понимать под любовью? – выпрямился на своих длинных ногах Сквирский. – Если любовь… - хотел продолжить он, да заметив, как метнулся от окна Мурив, махнул рукой и, подойдя к  столику, налил себе рюмку.

- Да хоть как вы ее понимайте – одинаково! – пискнул Мурив. – Ну, как ему еще объяснить? – развел он бессильно руками и сразу, подскочив к Ивану Семеновичу, заспешил: - Ну, а вы что скажете об этом? Вы! Как, по-вашему, а?  Ведь может работник, ну, пролетарий вообще, почувствовать страсть к буржуйке? Ну просто желать ее, как женщину? Может! Конечно, может. Тысячи примеров есть! Сотни тысяч! А раз так, то почему же эта страсть не может вырасти в любовь?  Это же – корень! Корень, конечно! Ну вот вы скажите, может пролетарий полюбить буржуйку? Всерьез, как в песнях поют… А? Ну вот вы скажите! Вы! Вы! – тыкал он пальцем в Ивана Семеновича.

- Я? – тяжело поднялся тот, как-то сверху глядя на маленького композитора. – Я? – повторил он, небыстро оглядывая всех.

- Да вы же, вы, - насмешливо ответил Звирятин. – Кому же, как не вам, теперь все разъяснять. Под вами ходим!

Иван Семенович нахмурился. Этот жирный, хорошо откормленный спец, с манерами ленивого помещика, злил его. Он прикусил губу и сделал шаг к Звирятину.

- Мы все ждем вашего ласкового ответа, - говорил Звирятин. - Чтобы было яснее, скажите, могли бы вы, Иван Семенович Орловец,  чистой воды пролетарий, влюбиться, - сделал он небольшую паузу, - в Ирину Эдуардовну Завадскую, в буржуйку и дочь буржуя?

- Ах, так? – пошатнулся назад Иван Семенович. – Так вот вы как… - хрипло продолжил он, почуяв, как холод залил ему грудь. И, заглушая в себе смех, который уже щекотал ему горло, наклонился к Звирятину: - Шутите, добрейший? Хе! Вы же по себе знаете, что чувствует пролетарий к буржую – то, что и буржуй к нему! Они или ненавидят один другого, или же… оскорбляют, - кинул он и, круто повернувшись, ушел из комнаты.

Казалось, не идет коридором, а падает в какую-то узкую серую бездну, и уже не чувствовал зла, а только жалость к самому себе, досаду. Наспех надел бекешу, не попадая в рукава, и враз застыл, шорох шелка услышав.

- Простите меня, - кинулся он к Завадской, когда она встала на пороге. – Простите, - прижал он бекешу к груди.

- Какой вы дикий, - смотрела она куда-то мимо него, - ах, какой дикий!

И посторонилась, пропуская на выход Сквирского.

- Подождите, - сказал тот Ивану Семеновичу, - нам по пути.

Пошатываясь, надел пальто и припал к руке Завадской.

- Заходите, - сказала та Ивану Семеновичу, целуя инженера в голову.

Иван Семенович молча поклонился и открыл дверь на лестницу.

Когда вышли на улицу, инженер еще раз сказал: «Нам по пути» - и замолчал, ступая широко и равномерно.

«Деревянный какой-то», - подумал Иван Семенович, стараясь не отставать, и задумался, безразлично припоминая все, что случилось с ним за эти последние, важные для него дни. Обрывки дум, чужих и своих, плыли в памяти; перед глазами возникали фигуры  людей, раньше никогда не знакомых, что теперь вошли почему-то в его дни.

- Ну, как вам все это? – просто, по-товарищески, спросил Сквирский, когда прошли они так два квартала, и взял Ивана Семеновича под руку.

- Как странна жизнь, - подытожил тот свои мысли, глядя в серое зимнее небо.

- А больше – злая.

- Будет лучше.

- Лучше? – зевнул инженер. – Вы верите, что если сравнять людям пайки, то жизнь у них получшает?  Полегчает – согласен. А получшает ли… не знаю.

И, прислонившись к Ивану Семеновичу, говорил горячо:

- Друже мой, для этого нужно уметь жить; понимаете – уметь. Надо учиться жить! О, наука жизнь! Какая это сложная, прекрасная и, жаль, неведомая наука! Люди принимали к сердцу зори,  победили все стихии, научились строить небоскребы и убивать один другого, но жить… жить они не умеют! Не умеют! – уверял он Ивана Семеновича, дохнув на него водочным перегаром. И, остановившись на перекрестке, широко повел рукой. – Вот пусть упадут стены всех этих домов, и откроется  нам все,  что творится за ними, - вешайте меня, если увидим мы у кого-то и вправду хорошую жизнь! Ну, вот припомните всех, кого знаете, - много есть таких, кто мог бы сказать о себе: «У меня прекрасная жизнь!» Никого, друже, никого! А если есть один-другой, так не по их воле, не их старанием сложилась жизнь. Случай! Только случай! – крикнул он торжественно и отчаянно. – Никто, абсолютно никто из нас не строит свою жизнь сам, - мы берем первое – лучшее, что само дается  в руки… Люди умеют строить свое  жилье, но строить свою жизнь… Хе! Они хотят существовать. Я – инженер; я строю вам наисложнейшую машину, я подберу  каждый винтик, чтобы работала она ровно и хорошо, но дни мои плывут на меня, будто в разлив, я барахтаюсь в них, хватая то, что поближе.

Он умолк и пьяно посмотрел на Ивана Семеновича.

- Знаете что? – внезапно просиял он. – Пошли ко мне! Это тут, за углом! – И, не слушая возражений, взял его за руку и повел за собой, будто слепого.

Перевод с украинского Петра Чалого.

Вернуться к оглавлению

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев