Евген Плужник. Недуг
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Евген Плужник. Недуг

2019 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Евген ПЛУЖНИК

Недуг

Роман

VI

Ровные, как один, строки, написанные рукой Звирятина, впечатляли  Ивана Семеновича. Вроде впервые за столько лет сотрудничества увидел, как пишет этот аккуратный и всегда уравновешенный специалист. Перелистывал Иван Семенович страницы документа, не вчитываясь в него, а только присматриваясь к большим   округлым буквам; веяло от них покоем и какой-то чистой уверенностью. Так писать мог только человек, вправду спокойный и уверенный, человек, сведущий о своей важности и непогрешимости. Таким и явился ему на миг Звирятин, склонившийся над столом, над бумагами, даже не Звирятин, а только пухлые его, с перстнями на пальцах, руки да высокий белый лоб, перерезанный глубокой морщиной от переносицы.

«Разумный, черт», - в сердцах отчего-то подумал Иван Семенович и, отложив бумаги, поднялся и нервно прошелся по кабинету. Воспоминание о Звирятине, о неожиданной вчерашней встрече с ним на вечере у Завадской до конца развеяло  деловой настрой.  С неприятным чувством вошел он сегодня в канцелярию, зная, что не миновать ему встречи с обоими своими помощниками, и догадываясь, как тяжело будет ему в их присутствии после всего того, что вчера случилось. Он не знал, как теперь держаться с ними, какой  тон взять в разговоре, и это беспокоило его, не давало сосредоточиться. Ему казалось, что вчерашний вечер положил конец их прежним отношениям, что вынуждены они теперь избрать какие-то иные формы, и раздражался, понимая, что не по его воле меняются эти связи.

Иван Семенович подошел к окну и, глядя, как тают в сером небе заводские дымы, думал вяло о том, что наступают какие-то  сложные перемены в его жизни, входят в его дни новые, до сих пор незнакомые люди, охватывают новые мысли, а он бессилен остановить их, да и не знает, желал ли останавливать.

Скрипнула дверь, и в кабинет вошел тихой походкой Звирятин.

- Добрый день, - протянул он руку Ивану Семеновичу и пытливо глянул на него, низко склоняя голову, - я по поводу докладной записки своей, - кинул он по-деловому.

Этот взгляд и сам тон обеспокоили Ивана Семеновича. Чувствовалась в нем неуверенность, будто Звирятин не знал, что будет  дальше, и низким поклоном полагался на волю Ивана Семеновича. Свысока смотрел тот на протянутую руку, чувствуя, как наливается  его взгляд злорадством. «Ага, испугался! – хотелось ему бросить в этот широкий затылок, поросший редкими, странно зачесанными  волосами. – Это ты там, среди тех господ, такой смелый да остроумный, а тут…» И сразу, перехватив взгляд Звирятина, насмешливый да вызывающий, пожал ему руку и виновато скосил глаза на исписанные листы на столе.

- Доклад? Да-да… Но я же еще не прочитал его, не обдумал…

- Ай-ай-ай… - выпрямился Звирятин, все еще держа его руку. - Ай-ай-ай, многоуважаемый! Нехорошо… Не годится…

И, уже посмеиваясь, во весь баритон пропел:

- Не скоро мы так новый мир построим! Не скоро, многоуважаемый! Что же с вашей работоспособностью случилось? Утрата на семьдесят пять процентов? А? Нервочки, наверное? Ох, эта панская болезнь!

- Подождите, я сейчас, - вырвал, наконец, руку Иван Семенович и, сев к столу, взялся читать.

- Бросьте, - махнул рукой Звирятин. – Все равно сегодня не успеем. Я уже домой пойду, - добавил он, вместо того сам устроился  на широком кожаном диване. – А нервочки вам полечить следует, многоуважаемый. С нервами у вас непорядок. Вот как всполошили нас вчера, - зашелся он рассыпчатым сытым смехом. – Иеронимушка Трехсвятский, наверное, заболеет с испуга. Да-с… Анекдотец. Как это, как вы провозгласили? «Пролетарий может или ненавидеть буржуйку, или же… - сильно, сильно у вас все это вышло, многоуважаемый! – или же презирать ее!» Хе-хе-хе… Это на девятом-то году революции!

- Что же тут смешного? – уставился Иван Семенович глазами в чернильницу, сам почувствовал, что не те слова произнес, а иных подобрать не смог.

- Слишком идеально, многоуважаемый, потому и смешно! Фактам не соответствует. Слишком у вас все это просто выходит. Если  говорите, пролетарий и буржуйка – классовые враги, вот же и никакой любви быть между ними не может. Но бывает же, я сам могу назвать вам  сколько примеров. Есть, да что там, - лениво зевнул он, закуривая. - Припомните русскую пословицу: «Любовь зла, полюбишь и козла», по-моему, это не абы какой вывод векового  народного знания в делах любви. Так-то, многоуважаемый, - поднялся он и прошелся по кабинету.

– Да из-за чего, позвольте спросить вас, не могут любить друг друга люди разных классов? Не потому же, конечно, что имеют они – целиком природно – разные вкусы, привычки, обычаи, симпатии… Вы же не станете  возражать, что очень часто влюбляются  особы разных, даже противоположных характеров… О, конечно, вы скажете, что в случае «пролетарий – буржуйка» влияет большая сила, нежели разность характеров, - несходство с молоком матери впитанной идеологии… Ну, конечно! Как же без идеологии… Но, извиняйте, не понимаю и, конечно, никогда не пойму, почему влюбленные с разными  характерами могут так-сяк приноравливаться друг к дружке, а с разными идеологиями – нет?  Почему вы считаете, что для них процесс взаимного приспособления есть невозможный? Конечно, он может быть очень сложным, болезненным и продолжительным, это так. Ясно также,  что между такими влюбленными протекает некоторое время какая-то духовная, что ли, борьба, пока каждый из них немного поступится своим: достигнут они какой-то минимальной гармонии. Соглашаюсь и с этим. Но все же это не отвергает саму возможность этого процесса, иногда тот  или иной результат его…

- Да нет… Вы не так все это… - задумчиво перебил его Иван Семенович. – Такие люди просто не могут иметь нужды приспосабливаться  друг к другу…

- Как-то? – остановился среди кабинета Звирятин. – Ага, понимаю! Вы хотите сказать, что их ничто не побуждает приноравливаться? То есть их просто не влечет одного к другому? Так? Ну, многоуважаемый, это вы далеко хватили! Это уже просто абсурд, простите! Договориться до такого, что кто-то, с какой-то особенной пролетарской породой своей, никогда и никак не может почувствовать полового влечения к какой-то женщине только потому, что она буржуйка! Чепуха, многоуважаемый, чепуха! Голос крови не принимает в расчет классовую идеологию, да-с!

И сев на угол стола  близ Ивана Семеновича, продолжал спокойнее:

- Ну, рассмотрим такой конкретный случай… Но целиком  открыто… Я – буржуй, - иронично поклонился он, - впрочем, прошу, буржуй, как бы сказать, лояльный, вы – пролетарий. Разные идеологии, идеалы и так далее, и так далее… Однако же это не мешает нам обоим желать одну и ту же самую женщину-буржуйку – Завадскую.

Иван Семенович как-то невразумительно фыркнул, вроде защекотало ему где-то глубоко в горле, и, попытавшись встать,  обессиленно откинулся в кресле, вытянув платочек, начал старательно и методично обтирать вспотевший лоб. Какая-то зеленоватая бледность залила ему лицо.

- Пустое, - облизал он пересохшие губы, - и совсем не  остроумно.

Звирятин всматривался в него с интересом, выпуская кольцами синий табачный дым. Чувство отвращения или  неприятной жалости шевельнуло ему уголки губ.

- Смешной вы, многоуважаемый, - подернул плечами он. – Что же я сказал такого, чтобы вот так оскорбляться? Это же факт. Факт же, а? Признайтесь, что тянет вас к Завадской, а? – склонился он к Ивану Семеновичу, и лицо его стало суровым. – Вот то-то же и оно! Не выручила и идеология, - рассыпался он мелким, хриплым, как рычание, смехом. – Эх, вы! Многоуважаемый!

- Допустим, - лизнул губы Иван Семенович, - допустим, что меня и вправду тянет к Завадской… Ну, вот как к женщине…

- То есть вы желаете ее? – выкрикнул зло Звирятин.

- Ну, хочу… То есть, допустим, что я ее хочу как женщину… Да… Но это же вовсе не значит, что я могу ее любить?..

- А что это значит – любить? – оперся обеими руками о стол Звирятин и сверлил  взглядом глаза Ивана Семеновича.

- Любить? Ну, как бы вам это сказать… - промямлил тот, щелкая пальцами. – Ну, да просто, я не желаю всегда быть с ней,  что-то вместе делать, что-то строить, чего-то добиваться…

- Не можете? – скривился  Звирятин. – А представьте, что влечет к ней все сильней, куда сильней, чем сейчас, - тогда, наверное, а, сможете? Представьте, что вас так тянет к ней, из всех женщин только она есть на белом свете? А? Может, тогда и захочется вам как-то приблизиться к ней, стать ей родным, понимать ее… Примениться  к ней, а? Нет, вы вообразите только, что палит вас страстно, что в мыслях ваших… А! – махнул он рукой и отвернулся от Ивана Семеновича.

Тиканье настенных часов подчеркивало тяжелую напряженную паузу.

- Ну и заговорился  я с вами! – сразу засобирался Звирятин, взяв  портфель с дивана. – То-то и оно,  как интересна тема -  любовь, - усмехнулся он уже у двери и другим тоном добавил: -  Так-то, многоуважаемый! Жизнь – не танцкласс, ей нельзя  наиграть – два шага вправо, два шага влево… Мое почтение!

Лишь захлопнулась за Звирятиным дверь, Иван Семенович откинулся на спинку кресла и с облегчением вздохнул полной грудью. Чувствовал, вроде спадает с его плеч страшенная тяжесть и теплом невыразимой усталости окутывает все тело. Отчего так  волнуют его последнее время разговоры с этим самодовольным, самовлюбленным мещанином? А главное, как взялся этот немного насмешливый, а, в общем-то, панибратский тон?.. Ведь никогда Иван Семенович не был близок к этим звирятиным, никогда им и его мыслями не  интересовался, да и тот относился к Ивану Семеновичу  целиком безразлично, касаясь в беседах дел только официальных. Что же сталось теперь такое,  что начал он путаться в жизни Ивана Семеновича,  мешать его мыслям, да еще и поучать его? Злое, неприязненное чувство к Звирятину залило Ивана Семеновича, завихрило сотней едких, острых слов и вдруг затихло невысказанной думой: а не завидует ли он этому самодовольному Звирятину?

- Войдите! – будто проснулся Иван Семенович, когда в дверь постучали, с приятной улыбкой встретил Куницу.

- Вот хорошо, что ты сам! – отозвался тот, падая в кресло напротив стола. – Ведь я, Ванька, с делом приватным… Можно  сказать, с дипломатической миссией… Подожди, мать честна, - ответил он на удивленный взгляд товарища. – Дай, отдохну… Спешил очень, боялся, что ты уедешь в управление… Да…

Он вытер рукавом вспотевший лоб и неспокойно зашевелился в кресле.

- Дело-то, Ванька, деликатное… Ну, а ты же знаешь, какой из меня дипломат… Так ты той, не сердись… Да-а… Тут не  только я, а все, вот Писаренко первый… Все мы, Ванечка, тревожимся о тебе…Старые товарищи, знаешь… А много ли нас таких? А?

И, почувствовав, что путается, рассердился и давай бегать по кабинету.

- К черту с вашей дипломатией! – крикнул он кому-то в угол за шкафом на книжки. – К трем чертям! Что он, малый ребенок, что я должен с ним сюсюкаться? Хе! – остановился он наконец перед сбитым с толку Иваном Семеновичем. – Хватит дурня строить! Понял? Где это видано: переутомленный, еле на ногах держишься – и молчишь? Чужие замечать стали, а ты друзьям своим хоть бы словечко? Хватит, Ванька, хватит! Сегодня же к врачу! Понял? Сегодня же. Сейчас. Немедленно. Фу-у, - снова сел он в кресло. -  Теперь можно и спокойнее. Дай только закурю.

Иван Семенович видел, как дрожат его руки, когда зажигал спичку, как ходят на щеках желваки, и почувствовал, как дорог и вправду близок  ему этот смешной нескладень, что так беспокоится о нем.  Старый товарищ, он, значит, заметил, что с Иваном Семеновичем не все ладно… Но что же, действительно? – неприятно скривился Иван Семенович. – Правда, что случилось с ним, что уже и другие обращают на него внимание?.. Ну, возможно, стал он нервней, чем был раньше, переутомился немного… Так  это же естественно: сколько лет, как та машина, день в день… Да и кому какое  до этого дело? Ведь он, Иван Семенович, не трогает никого из них, так чего же лезут все они к нему со своими заботами, советами, наставлениями…

- Черт знает, что! – ругнулся он в голос и неприязненно поглядел на Куницу. – Что это за комедия, наконец! – вызверился он на  того. – Выскочил, как Пилип из конопли! «Хворый!» «Друзья!» «Лекарь!» Ты еще б истерику закатил!

- Ванька! – пораженно протянул Куница и захлебнулся  табачным дымом, - Ва-анька! – прохрипел он, зайдясь  горьким кашлем. – Ну вот, - развел руками, - вот тебе и деликатное дело! Но ты не сердись, ты выслушай меня, Ванька…  А что Пилип из конопли, то правда! Ну, что ж, не умею! Мне и Писаренко наказывал: «Ты же смотри, - говорит, - деликатненько все, с подготовкой». Когда же не умею…

Он замолчал и кротко приклонился к Ивану Семеновичу. Тот смотрел куда-то сквозь окно, и, казалось, не слышал Куницу, может, даже забыл о нем.

- Эх, Ванька, друг ты мой и товарищ… - вздохнул тот и придвинулся еще ближе. – Ты не сердись, ты выслушай меня, идиота… А что волнуюсь я и тебя взволновал, так люблю же я тебя, Ванька… И болею за тебя… Да… А дело, браток, совсем, можно сказать, глупое… Ей-богу…

- А именно? – холодно спросил Иван Семенович.

- А вот я его и выложу тебе своими словами. Да-а… Дело в том, Ванька, что последнее время ты чем дальше, то все горше выглядишь… Ты, может, этого и не замечаешь, а со стороны ведь виднее. Особенно нам, твоим друзьям, что любят тебя и волнуются за тебя… А не побеспокойся о тебе, так ты сам и пальцем не шелохнешься о себе… Мы тебя знаем! Как ты предан работе… Камень, можно сказать. Но человек же не машина, да и та, сам знаешь, ремонта требует…

- Да ты проще. По-вашему, я больной, получается?

- Не хворый, Ванька, нет, а переутомленный. Где уж, с семнадцатого года и не присел, можно сказать. Революция, войны, теперь сколько лет, как та муха в укропе, крутишься… Никаких сил не хватит! Вот и надо, чтобы ты поберег себя, понимаешь? Чтобы отдохнул то есть… А, Ванька? Как ты думаешь? Кинуть все  на какое-то время: завод, нас, все… Поехать в село, например… А? Или на море… Волны там всякие, ветры… А ты себе на песочке греешься…

- К морю? – тихо переспросил Иван Семенович и сразу почувствовал, как несет его куда-то далеко отсюда, из этой комнаты, от Куницы, знакомых, от размеренных дней, от людей… - К морю? – прошептал он. – Да, к морю я поехал бы…

- Вот видишь! – вскрикнул Куница. – А ты сердился на меня! Эх, ты… Ванька! – хлопнул он его по плечу. – Ну а теперь конкретно. Отодвигать дело не к чему, нужно все это быстрее.  Пойдем мы с тобой к врачу, расспросим, куда, что, как – и айда. Мы, брат, уже и с врачом договорились, с самым наизнающим профессором! Да! Он сегодня и ждет тебя. Вечером, часу в восьмом… Хорошо?

- Хорошо, - кисло усмехнулся Иван Семенович.

Перевод с украинского Петра Чалого.

Вернуться к оглавлению

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев