Евген Плужник. Недуг
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Евген Плужник. Недуг

2019 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Евген ПЛУЖНИК

Недуг

Роман

VII

Под вечер, лежа в своей комнате, наблюдал Иван Семенович, как тают в серых потемках вверху тоненькие струйки табачного дыма. Пришел Куница. Протиснувшись бочком к двери, он плотно их притворил, будто боясь, что подслушает или подглядит кто-то, и на цыпочках приблизился к Ивану Семеновичу.

- Ты еще дома? – почему-то шепотом обрадовался он, вроде не договаривались они, что Иван Семенович будет ждать его. - А я, Ванька, нарочно раньше пришел, - посидим, поговорим…

И, сев на краешек дивана, помолчал.

- У меня, можно сказать, проектец есть… К врачу нам в восемь, вот же имеем, - глянул он на циферблат, - часа два… Так мы с тобой немножко расслабимся, а? По городу пройдемся, за пивком посидим… Ты же давно, наверное, не гулял, или как там сказать… Ну не ходил по городу без дела, так себе…

- Давно, - хотел припомнить Иван Семенович и не смог; выходило, вроде никогда не прогуливался он… Все спешил по каким-то делам, все бежал озабоченный… Разве что в последние дни, как побывал в опере… - неспокойно зашевелился он на диване.

Всякий раз, когда течение привычных мыслей останавливали на миг воспоминания обо всем, что случилось с ним после того вечера, окутывало Ивана Семеновича неприятное, ему самому непонятное чувство. Ворвалось в его жизнь что-то новое, сложное, а главное – совсем ему ненужное, а что такое – хотел и боялся понять Иван Семенович. Вроде двоился он здесь, вроде сидело в нем два Ивана Семеновича, разные, да и враждебные. Один – уравновешенный, тот, естественно, товарищ Орловец, к какому все и он сам привыкли, - пытался взвесить все, распутать клубок этих минувших дней: слово за словом восстанавливал он в памяти встречи и разговоры, брал во внимание каждый жест, всякую мелочь, разглядывая себя самого зорко и иронично – и, казалось, уже находил причины, уже не мог сложить все в одно коротенькое простое слово… И внезапно выныривал из-за первого другой Иван Семенович, растерянный и обессиленный, пугался того, еще не сказанного слова – и путал мысли, воспоминания, а рот кривил болезненной улыбкой.

- Чего же ты посмеиваешься? – ткнулся к нему Куница. - Тут, Ванька, ничего смешного нет… - и сразу добавил веселее. - А ты не печалься! Мы еще погуляем с тобой… Вот побываешь где-то на курорте, нервы подлечишь, отдохнешь…

И, видно, не зная, что еще сказать, расстегивал и застегивал пуговицы на кургузом своем пиджаке.

- Да… мне бы отдохнуть… - помечтал Иван Семенович и заволновался, кидая горячим шепотом: - Я-таки хворый, наверное, Куница… Видимо, больной-таки… Вот, понимаешь, нужно мне сейчас многое чего обдумать… Пережить… Наконец как-то взбодриться… А не могу. Не могу, Куница… Оттого что такая во мне усталость… такая усталость… - не закончил он и, соскочив с дивана, выпрямился перед Куницей.

- Вот как! – поднялся тот. – Так чего же ты молчал до сих пор, остолоп ты перворядный! Сколько лет – а хоть бы слово тебе! Ну, да ничего, Ванька! Это не страшное – это нервы.

И топтался возле него, подавая тяжелую, солдатским сукном крытую бекешу.

Когда вышли на крыльцо, сумерки затопили подворье, а вместе с ними ширилась предвечерняя мягкая зимняя тишина. Высокие здания управленческого двора вырастали из густых теней от земли, и очертания их тонули вверху, в сивом тумане, а еще выше над ними покуда виднелись острые иглы заводских труб, что лениво коптили тучи рыжим дымом.

Завод дышал тихо и глубоко, и казалось – с каждым вздохом его веет из-за управления ласковым спокойным теплом вместе с запахами железа и угля.

Диким и невозможным показалось Ивану Семеновичу покинуть хотя бы и на время эту певучую махину, такую могучую, как, впрочем, и покорную. За какой-то небольшой миг, в несколько шагов, уйма воспоминаний последних лет мелькнула перед ним, полных борьбы с этим великаном, - и такими мелкими, такими никчемными увиделись ему его недавние заботы, волнения, переживания!.. Даже смешно, что принимает он все это близко к сердцу, все то, случайное, что на какую-то неделю – другую вмешалось в его жизнь.

Иван Семенович взял Куницу под руку и, ступая ровно и пружинисто, говоря, как не хочется ему расставаться с заводом, за что пойдет он на это, ведь ему правда-таки нужно немного передохнуть. Куница с Писаренко хорошо придумали, что решили выгнать его в свет – новое место, иные люди, все это успокоит его… А главное – люди… Он так истосковался по ним, - ведь кого же, впрочем, видит он сейчас? Немногих товарищей, вот Куницу, например, каких давно хорошо знает и с кем мало общается, разве что по работе, да нескольких ближайших сотрудников: инженер Звирятин, инженер Сквирский… И, посмеиваясь, живо рассказал Кунице об этих помощниках своих, о своих с ними – не говоря, где – неслужебных встречах, беседах и, уже волнуясь, - о смешной философии каждого из них, да о том, как он, Иван Семенович, их понимает, как к ним относится… Да чем задорнее нападал на них, то все больше казалось, что обороняется; терял уверенность, путался в словах и в конце концов замолчал, смущенный и растерянный.

Куница молча посапывал носом и как-то искоса поглядывал иногда на Ивана Семеновича.

После паузы промолвил, будто отчитал:

- Людей искать - не зло, Ванька. Людей искать и можно, и нужно. Да коль будешь искать таких, как твои спецы, - то наплюй… Не люди это, Ванька, а людишки… Так, шушера всякая… Недобитки. А что философия ихняя, - как-то прогнусавил он презрительно, -  так цена ей известная. Она от ставки-оклада зависит. Отмени им персональные да премиальные, да нагрузочные, да тантьемное вознаграждение, да еще черт его батька знает что, - а дай каждому рублей по пятьдесят в месяц – так, будь уверен, по-другому запоют.

И, выплюнув окурок, первым полез в трамвай.

«Все они такие, – подумал Иван Семенович, сраженный спокойным презрением, что слышалось в куницынском голосе. - И Куница, и Звирятин, и этот длинноногий Сквирский, и другие… У каждого из них есть что-то свое, а главное – уверенность в этом своем, уверенность в своей правде… Потому-то так легко и отмахиваются они от чужого…»

И чем дальше от пригорода нес его грохотливый вагон трамвая, то все теплее окутывала его жалость к самому себе, что не умел он так, как другие, просто и спокойно подойти ко всякому новому факту или явлению, как-то по-своему понять его и оценить… Вот и теперь, эту последнюю неделю, мечется он беспорядочно в тех новых чувствах и мыслях, что надвинулись на него, и не может сказать – даже самому себе – что принимает он, что отбрасывает…

- Знаешь что, Ванька, - сокровенно доверил ему Куница, когда замаячили за промерзлыми окнами вагона огни больших центральных улиц, - чем мерзнуть, гуляя на морозе, зайдем лучше в пивную… И уют, и музыка… А?

- Пошли, - покорно подался к выходу Иван Семенович.

- Товарищеский ты человек, Ванька, - догнал его Куница, - люблю я тебя за это – никогда не отказываешься… А в пивной ты, наверное, давно был, если и в самом деле бывал?

- Бывал… Раза два, в нэп…

- Мало, мало, Ванька! Так и нэпа не увидишь… Вправду нелюдимо живешь, схимником-монахом… Потому-то и цепляются всякие мысли… Да… И только скажу я тебе, Ванька: наплюй на философию! Ей-богу! Жизнь, браток, есть жизнь и никакой философии не требует. Работа – да! Вот мы сейчас и поработаем с тобой, а? – свернул он к золотым окнам большой пивной.

Там было почти пустынно. Только у столиков по углам виднелись какие-то молчаливые, задумчивые посетители; где кто, казалось, дремал, склонив голову, другие покачивались в такт какой-то скорбной мелодии, ее наигрывал на пианино как скелет худой, бритый дед в длинном сюртуке. Когда закончил играть, расползлась по пивной какая-то липкая тишина, а из-за дверей другой комнаты донесся голосистый женский смех и пьяные выкрики; видимо, сидела там веселая компания, которой не требовались свидетели их веселья.

- А капернаумчик-то грустный попался нам, - промолвил Куница, осматриваясь вокруг. – А впрочем – пустое, Ванька, веселье, как и все другое, человек в самом себе носит, - подмигнул он неведомо кому, спивая с кружки густую живую пену.

- Скажи мне, Куница, - после долгой паузы проговорил Иван Семенович, глядя на «Девятый вал» Айвазовского, - скажи мне, Куница, не кажется ли тебе жизнь нудной?

- Нудной? – не донес Куница бокал ко рту. – То есть, как нудной? Не понимаю…

- Ну, как бы тебе сказать… Что вот могла бы она быть куда интереснее… Слаженней…

Куница как-то напуганно бросил взгляд вокруг, будто боясь, чтобы не услышал кто-то Ивана Семеновича, и зашипел, захлебываясь удивлением и негодованием: - Да ты в своем уме, а? В уме ли ты, спрашиваю тебя! Да ты понимаешь, что ты болтаешь? И когда? Когда? Сейчас, когда строительство… Теперь, когда… Ну, что ты скажешь? – В каком-то отчаянии умолк он на минутку, а дальше гневом полыхнули его глаза: - Да как же ты смеешь такое говорить! Ты! Ты! – дергал он товарища за тяжелую полу бекеши.

Иван Семенович побледнел, и сам как-то весь задергался мелко и нервно.

- Да погоди, погоди… - всполошился он. – Ты не про то… Ты не понял меня… Я не о жизни вообще… Нет. Я про личную… Про личную, - срывался его голос на высокой и звонкой ноте.

- Про личную? – устало переспросил Куница и отвернулся.

Иван Семенович схватил бокал и жадно глотал холодное горьковатое пиво. Потом откинулся на спинку стула и зажмурился.

- Ты не понял меня, Куница, - уже спокойнее, но печально начал он, когда снова забарабанил дед. - Я о личной жизни говорил. О твоей, моей, например. Что бедная она какая-то, неяркая…Что могла бы она в наше время быть иной…

- Глупости! – отрубил собеседник. Да и что ты называешь личной жизнью? По-моему, браток, вся жизнь – это мое личное… А, по-твоему же, как? Есть, говоришь, общественная жизнь, а, окромя ее, моя? Что же это? Семья? Гнездышко? Тьфу! – сплюнул он на посыпанный опилками пол. – Я, голубчик мой, не из интеллигентов, как тебе известно, в гимназии не обучался… Наука моя на заводе да на фронте… Да… Так делить жизнь не научился… Все мое! Понимаешь?

- Не то… Ай, не то!.. – отмахнулся Иван Семенович. – О разном говорим…

В это время дверь комнаты-боковушки открылась, и оттуда, громко смеясь, выбежала высокая грудастая женщина; за ней мелко семенил маленький патлатый человечек.

- Мюфке! – невольно позвал Иван Семенович.

Человечик крутнулся и, радостно потирая ручки, подбежал к их столику.

- Какая неожиданная встреча! Какой приятный случай! – запищал он, припадая к плечу Ивана Семеновича. - Ах, какой приятный случай, товарищ Орловец!

И уже устроясь у их столика, выливая свое пьяное умиление короткими вскриками, улыбками и подмигиваниями.

- Что вы там сели, Ля-Бемоль! – позвала от буфета грудастая женщина. – Идите, расплатитесь!

- Я потом, Аделиночка! Я после. Вы же видите, что я встретил своих наилучших приятелей.

Женщина пробурчала что-то себе под нос и проплыла назад в боковушку.

- У… сволочь! – кивнул ей вслед головой Мюфке, густо посыпал воротник своего пальто белой перхотью  с волос.

- Эх, друзья мои, как они все мне опротивели, - поведал в отчаянии. - Все эти певички, дирижеры, партитуры…

У-у… - стиснул он свои маленькие кулачки. - Ну, какой из меня музыкальный критик, я вас спрашиваю? Да я, может, разбираюсь в музыке не больше, как эта бутылка… Да, может, прекраснейшая для меня музыка – этот лысый дед. А вот должен… Должен морочить себя и других… Должен, чтобы жить, понимаете, - чтобы жить, черт бы ее забрал, такую жизнь!

Он налил пиво в Куницын стакан и выпил.

- Не удивляйтесь, - сказал. - Иногда припечет так, что и с чужими заговоришь… А мы же с товарищем Орловцем не впервые видимся… Помните нашу ночную беседу с инженером Сквирским? – повернулся он к Ивану Семеновичу и зашелся мелким смехом, стуча зубами о край бокала.

- Разве это было так смешно? – насупился Иван Семенович, избегая удивленного взгляда Куницы.

- Разумеется, дорогой товарищ, разумеется… Ах, какой это чудак – инженер Сквирский, ах, какой это чудак! О, какая блестящая его теория, какая потрясающая мудрость! Каждый человек, -  карикатурно подражал он инженеру, - должен сознательно созидать свою личную жизнь! Созидать! Хе-хе-хе… День ото дня сознавать…

- Да что же в этом смешного! – вызверился Иван Семенович и добавил тихо: - Так вы не соглашаетесь, что нужно самому строить свою жизнь, а не идти у нее на поводу?

- Соглашаюсь, дорогой товарищу Орловец! Разве можно с этим не согласиться? Конечно, должен человек создавать сам свою жизнь. Должен! Но может ли? – впился он глазами в Куницу. – Может ли, я вас спрашиваю, товарищу Куница!

- А ну вас к черту! – бросил тот в покривившееся лицо рецензента. – Терпеть не могу такого! Сам не в состоянии так-сяк в жизни устроиться, ведь безвольный, никчемный, сопляк какой-то, простите, а потом и делает с этого чуть не всемирную трагедию!

- Ах, так, дорогой товарищу Куница? Та-ак? – заскрипел стулом рецензент, взвился, бледный, в гневе на обиженного ребенка походя. – Так вы думаете, что, как создаете вы всякие самолеты да Днепростали, так вы уже все можете? Да? Так чего же тогда в  личной жизни каждого из вас гниль, пакость, плесень? А? Ну, говорите, говорите! – наступил он на него.

- Тьфу… - вместо отповеди сплюнул Куница. – Не верещите!

Мюфке враз успокоился и, сев, забарабанил пальцами по столу. И, помолчав, иным уже тоном, будто жалуясь, сказал:

- Созидать жизнь! Эх, Мюфке, Мюфке, поздно тебе строить жизнь… Да человеку всегда поздно создавать ее… Потому как пока дойдет ему это в сознание – жизнь прожита. - Он усмехнулся ласково и как-то по-детски. – Я вам расскажу одну коротенькую историйку. Так бы сказать, иллюстрацию к науке инженера Сквирского…

- Был у нас в местечке – давно это, еще до войны, проживал такой себе Кацельман… Ну Кацельман, как Кацельман, жил себе, как и все жили… То продаст что-то, то купит, а то и просто не евши неделю какую-то посидит… И была у Кацельмана идея… Такая, как у инженера Сквирского, приблизительно…

«Из-за чего в большинстве случаев люди несчастливы? – спрашивает, бывало. – Смотришь, бьется, бьется человек, и за то возьмется, и за то ухватится – и все не счастит ему, все не получается, все из рук валится?» «А потому, - отвечает, - что за все берется, не одного придерживается. А если б выбрал что-то для себя наиподходящее да и стал бы на том – куда-а». Ну-с, помер старый Кацельман – и оставил наследство сыну в тысячу рублей. А тут как раз мельника местечковый помещик нанимает. Надоумливают люди молодому Кацельману: «Бери в аренду мельницу. Кому же как не тебе это сделать: имеешь тысячу – будешь иметь десять». «Нет, говорит, не могу, отец мой учил меня, что должен человек браться только за то, что ему наиподходящее… А я еще не знаю, подходит ли мне мельница… Должен разглядеть…» И живет он на готовом месяц, живет другой, все рассматривает, да расспрашивает, подходит ли это дело для него – мельничное. Советуют ему лес рубить – то же самое: «Должен себя проверить, лежит ли мое сердце к этому делу, ждет ли удача». Подворачивается земля – он то же поет… И так все разглядывал да примерялся, пока не растаяла та отцова тысяча… Крутился, крутился – да и пошел приказчиком на ту самую мельницу, где мог хозяином быть. И уже после сказал людям: «Осмотрелся теперь, так вижу – как раз на мельнице мне хозяйствовать. Да вот – ни черта нет силы в аренду взять»… Вот так и созидал свою жизнь Кацельманов сынок…

- Потому как дурень был, - подтвердил Куница, вытаскивая деньги. - Вставай, Ванька, время нам идти – кажется, очередь твоя близко.

- Это же где? – удивился рецензент.

- К врачу надо ему, - ответил неохотно Куница.

- К врачу? Дело хорошее, - похвалил почему-то Мюфке и добавил еле слышно: - Всем бы нам к врачу не помешало…

Перевод с украинского Петра Чалого.

Вернуться к оглавлению

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев