Евген Плужник. Недуг
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Евген Плужник. Недуг

2019 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Евген ПЛУЖНИК

Недуг

Роман

VIII

Прием у профессора кончался.

В просторном, скупо меблированном покое дожидались очереди лишь трое пациентов, когда появились здесь Куница с Иваном Семеновичем.

- Как раз вовремя, - нарушил тишину Куница и, проскрипев через весь зал пересохшим паркетом, сел около непременного украшения всякой лечебной гостиной – у большого стеклянного аквариума.

Скрип паркета напомнил Ивану Семеновичу, что он до сих пор ничего не сделал, чтобы починить свою обувку; это поразило его и забеспокоило. «Странно, - подумал он, широко, будто журавль, ступая за Куницей, - странно, что раньше я никогда не обращал внимания на такие мелочи…» И сразу же припомнил, что начал замечать это с того вечера, когда увидел Завадскую…

«А все нервы», - отметил и обрадовался он тому, что вот уже сколько дней успокаивается всякий раз, как докатываются его мысли к дразнящей увертюре «Кармен»…

Заслышав шаги, пациенты оставили разговоры и внимательно оглядели новоприбывших. Вроде как убедившись, что люди надежные и им доверять можно, седой с длинной бородой дед в старом сюртуке военного покроя прикостылял к Ивану Семеновичу и, подмигнув, спросил:

- К профессору?

- Да… - сбился с толку Иван Семенович, не сразу догадавшись, что это нервный тик дергает у старого запалые щеки.

- А дозвольте узнать – впервые или уже и раньше бывали?

- Нет, впервые.

- Говорят, чудеса творит, - прикинула сухощавая пани в старомодной шляпке с черной вуалью.

- Если бы так, - игриво подмигнул старый. – Ведь – дозвольте вам доложить – в бромы да в обтирания я не ве-рю-с. В наше время, когда каждому столько доводится пережить – водичкою-с нервы не вылечишь… Тут нужно иное лечение… Иное! – постучал он костылем о пол.

- Ведь теперь не только я, вы, пятый – двадцатый болен, теперь вся жизнь больна! Да-с. Не мы нервные – жизнь-с нервная… Ее и лечить надо.

- Ну, это вы лишнее, - выступил Куница из-за аквариума. - Глянь, куда загнули… Душок от вас…

- Какой душок-с? – покраснел старый.

- А такой… Старорежимный… Ишь – жизнь ему теперешняя не нравится!.. Лечить ее нужно…

- А по-вашему, нет? – запрыгал дед на костыле. – По-вашему, жизнь теперь нормальная-с? Да вы не наступайте на меня, не наступайте! Я не боюсь. Ведь я не о политике-с, не об экономике-с… Я об обычной жизни, о личной жизни, об обывательской… Да-с… А она не только ненормальная – она ужасная! Ужасная! Вы посмотрите вокруг… Во всех этих так называемых семьях… Ужас, ужас-с, дозвольте заверить вас… Все шиворот-навыворот, все вверх тормашками… Никто не знает, чего он хочет, никто не считается с иным мнением… Сходятся, разводятся... грызутся… Наскакивают один на другого, рвут один с другого… Каждый хочет заграбастать все, но вправду никто и ничего не хочет… Люди не уважают себя, не ценят своей жизни… Тьфу… тьфу… тьфу… - застучал он костылем к профессорскому кабинету и пропал за широкой дверью.

- Ну, знаешь, - успокоясь, зевнул Куница, - с такими и сам захвораешь… Да и везет нам сегодня: то твой рецензент, то этот старый дурень… И все на жизнь жалуются. Оно и неудивительно: из общества их вытолкнуло, вот и киснут…

Иван Семенович не ответил. Он втупился в аквариум и рассеянно следил, как плавали в мутной, рыжей воде маленькие красные рыбки. Они то останавливались недвижимо над самым дном своей стеклянной тюрьмы, широко – вроде давило их что-то – раскрывая свои роточки, то, лениво шевеля хвостиками, плыли вдоль стенок, глядя перед собой равнодушными, невидящими глазками.

«Вот так и мы», - хотел сказать Иван Семенович и весь похолодел от этой коротенькой мысли.

- От врача мы зайдем к Писаренко, - безапелляционно, даже и не допуская, что может Иван Семенович воспротивиться, сказал Куница. И только погодя добавил: - Друг он тебе, Ванька… Можно сказать, как брат… Он же и об отпуске тебе хлопочет…

Иван Семенович хотел было решительно отказаться заходить к Писаренко, но, вспомнив об отпуске, промолчал… Глядя  сквозь стекло в невыразительные круглые глаза облезлой рыбки, представил себя на берегу, у самых ленивых волн… И вроде отхлынуло море, а на берегу оказалась золотая рыбка. И спрашивает она: «А чего ты, товарищ Орловец, от жизни хочешь? Говори – все по-твоему будет…» Да Иван Семенович сам не знает… А если не знает, то как же может он сам, заведомо, строить свою жизнь? Вот же, и остается ему брать то, что само дается… Да разве только он такой… Все одинаковы… Вот хоть и Куница этот… Даром, что прыскает на всех, колупни его – такой, как и другие…

- Ваша очередь, - посмотрела горничная на бумажку-талончик у Ивана Семеновича и открыла перед ним двери профессорского кабинета.

Потому, что представлял Иван Семенович профессора старым-старым, с пухлой ласковой бородой, дедом, а навстречу ему поднялся из-за стола сухощавый, будто циркуль, выбритый и молодой – сразу почувствовал к нему какую-то даже враждебность и, не поклонившись, сел бочком подальше от стола.

Все же голосом приятным, ровным, как густой осенний дождь, сказал профессор, что он непременно ждал сегодня Ивана Семеновича, что с ним договаривался о том товарищ Писаренко, что нельзя так запускать свои нервы, ибо нервы это все; и чем дальше низал спокойные и такие обычные слова, тем ближе становился он Ивану Семеновичу. И когда начал расспрашивать его обо всем и дотошно, над каждой мелочью останавливаясь, то отвечал ему охотно и искренне. Потом стоял голый среди комнаты, а профессор трогал его нежными и теплыми пальцами, водил по коже то чем-то острым, то чем-то холодным – и удивлялся, вздрагивая и трепеща, отчего и вправду раньше не начал он лечиться…

- Ну-с, - сказал профессор, закончив осмотр и снова садясь за стол, - страшного у вас, конечно, ничего нет. Переутомление и  неврастения… Но все же обратить на себя внимание нужно… Надо и подлечиться немного, и отдохнуть хорошо… Попутешествовать… В общем, изменить жизнь…

- А вы считаете, что человек может изменить жизнь?  - выступил в зеленый свет лампы наполовину одетый Иван Семенович.

- По крайней мере, на какое-то время, - не понял его профессор и начал дотошно объяснять ему, как должен он жить и вести себя дальше. В конце концов дал ему кипу рецептов, свидетельство о том, что Ивану Семеновичу нужен срочный отдых, и сам провел его к двери.

Уже на лестнице спросил Куница, что сказал врач Ивану Семеновичу, и когда отрубил тот коротко: «неврастения» - молчал с  квартал, а далее начал к чему-то доказывать, что он, Куница, так и думал, но пусть же Иван Семенович не тревожится: все это не так страшно и сложно, как кажется… Наконец, тысячи людей теперь болеют этой самой неврастенией – и ничего. Да и болезнь ли это, он ей-богу не уверен… Просто переутомился человек, да и все. Ну, конечно, нервы тогда немного чувствительней… Вот и Ванек, глянь, какой нервный в последнее время стал… Сегодня с этими рассуждениями о какой-то личной жизни расстроился… Может, и на Куницу рассердился? А зря. Ей-богу, зря. Ведь он же ничего такого против Ваньки не имеет… А, конечно, ему немного досадно, что носится Ванек с этой самой – черт его батька знает какой – личной жизнью… Подумаешь – трагедия какая! Она, может, и правда не клеится теперь у большинства, некрасивая, неинтересная, что ли… Впрочем – наплюй. Не такое теперь время, чтобы слюни распускать, да. Пусть это уже другие, будущие поколения заботятся о том, а ихнему столько работы выпало, что ого! А главное – не понимает он, как это может Ванек изо всей жизни отделить какую-то частичку – это самое личное… Для Куницы жизнь вся неделима, он даже не может представить какие-то грани в ней…

Иван Семенович слушал его невнимательно. Осознавал то, что не сумеет он пояснить, что именно волнует и беспокоит его. И это выливалось в какое-то гнетущее равнодушие… Ему было все равно, что думает о нем Куница, что будут думать и все другие, как и то, идти ли к Писаренко, не идти…

Тот встретил их усталый и озабоченный.

- Садитесь, садитесь, - толкнул он гостей на диван. – И простите – должен закончить статью… Я быстро, минут за десять, - бросил уже из-за стола, заваленного горою книжек и бумаг; скрипел быстренько пером, крепко стиснув зубы и всматриваясь куда-то в стену невидящим, как у тех рыбок в аквариуме, глазами.

Иван Семенович какое-то время смотрел внимательно на низкий лоб, пораженный спокойным упорством, оно замечалось там в каждой морщине, потом окинул глазом комнату и почему-то подумал, что вряд ли придут в голову какие-то содержательные, хорошие мысли в этой обстановке.

Маленькая комнатка, половину какой занимал большущий письменный стол, одиноким окном своим смотрелась в слепую стену соседнего каменного дома; из-за этого даже вечером, при электрическом освещении, казалось, что не выветривается здесь воздух – густой и горький, какой даже во рту оставляет привкус чего-то горьковатого и горелого. А может, это горчил синий табачный дым, сквозь какой едва виднелась под стенкой напротив небрежно заправленная кровать, видимо, такая же неудобная, как этот старый с лопнувшими пружинами диван, где сидел Иван Семенович. Комната поражала тем, что ее давно не убирали: что-то серое, смесь тени и пыли, лежало на всех вещах и мебели, расплывалось по стенам. Небольшой, в углу, шкаф не вмещал книжки, и они валялись всюду, даже под кроватью, уступая место только для беспорядочно раскиданных частей неприхотливого человеческого туалета…

«Как же может он научить других хорошей и интересной жизни, - подумал Иван Семенович, - если сам довольствуется такой? А он же не только учит, он строит ее для других…»

И, будто переубеждая кого-то, выразительно, словами уже, думал: «Нет, что ни говори, а и те мелочи, из каких складывается личная жизнь каждого, имеют большущее значение… Быт – непобедимая сила, которая часто диктует нам свою волю… Ведь как же может человек в быту своем скупой, бедный, неопрятный-неряшливый творить для других быт светлый, лучший, новый? Ведь будет творить он его по образу своему и подобию?..»

- Ну, как ты, Иван? – закончив писать, выпрямился Писаренко. – Что сказал врач?

- Неврастения. Сказал – обязательно оставить на время работу.

- Ну, пойдешь в отпуск. А тебя есть кому заменить?

- Звирятин, инженер.

- Да хоть бы и не было кому, - встрял Куница, - лечиться ведь надо. Нервы – это такая сволочь, что распусти их, так потом не соберешь…

- Так, так, - зевнул Писаренко. – Ты, Иван, с этим не шути… Возьмись лечиться, выполняй все, что врач наказывал.

- Советует изменить жизнь…

- И он туда же! – будто утка крыльями, махнул Куница руками и закрякал деланным смехом: - Чудеса – куда ни ступит Иван, всюду о жизни разговоры… О личной, - с кислой гримасой пояснил он Писаренко. – Не дает она покоя Ваньке…

- Какая жизнь? – не уразумел Писаренко и с головы до ног смерил Ивана Семеновича внимательным взглядом.

- Личная, - весело подмигнул Куница.

- Да, личная, - сердито подтвердил Иван Семенович. Веселость Куницы и Писаренко колючий взгляд начинали раздражать его. Он оперся локтем о колени, переплел пальцы рук и, положив на них подбородок, отвечал Писаренко темным тяжелым взглядом.

- Да, личная… Но я не понимаю, что тут смешного, - сверкнул глазами на Куницу. – Или же дивного, - на Писаренко. – Напротив, меня смешит и удивляет то, что принимают это у нас, как какую-то вроде запретную тему! Личная жизнь… хе! Говорить о ней, уделять ей внимание считается неестественным…

- Да оно, конечно, не к лицу нам… - несмело начал Куница, пораженный слишком уверенным тоном Ивана Семеновича.

- Не к лицу? – прошелся тот большими шагами по комнате. – Что не к лицу? Говорить о личной жизни или жить ею? Что? – остановился он перед Куницей да, не дожидаясь ответа, заволновался. – Чушь! Никто из нас не отрекался от личной жизни, да и зачем это делать? Наоборот, мне кажется, что в наших условиях, когда каждый имеет возможность развиваться свободно, личная жизнь каждого могла бы принять иные, лучшие формы, стать полнее, интереснее, содержательнее… Всякой!

- Ну… а она? – коротко и сурово спросил Писаренко.

- А она в большинстве случаев серая, убогая, однообразная… И очень часто нечистая, жалкая…

- Так… А что же именно ты называешь личной жизнью? – еще холоднее спрашивал Писаренко. Он отошел к окну и смотрел оттуда на Ивана Семеновича так, будто стоял тот где-то далеко-далеко и трудно было его распознать.

- Что ни назови – одинаково, - досадливо отмахнулся Иван Семенович. – То, что и ты… Все, что каждый из нас переживает отдельно и независимо от других… Все, что так или иначе внешне выявляясь, составляет мой личный – никому, кроме меня, не нужный и не интересный быт… О! Быт, - обрадовался найденной формуле. – Вот к нему-то приглядываясь и вижу, какой убогой и небрежной личной жизнью живет каждый из нас… И это болит, понимаешь ты, болит душа, - будто от зубной боли закрутил он головой. – Тут неувязка какая-то, расхождение… Как же так! Мы сообща строим для всех новый мир, хотим, чтобы была у всех светлая, вольная, хорошая жизнь, а каждый из нас терпит вокруг себя серость, скуку, грязь… Как же могу я для всех строить прекрасное, когда недостает мне силы или воли сотворить что-то более-менее пристойное для самого себя… Ты вот, например, - шагнул он к Писаренко. - Да, ты! Ты ходишь около искусства, какое, может, больше всего людям жизнь украшает, около эстетики, черт тебя возьми! А какой же красоте ты можешь научить людей, коли тебе безразлично, что живешь в такой берлоге, - повел он рукой по комнате. - Когда у тебя интересные, прекрасные, может, бессмертные книжки валяются рядом с грязным бельем…

- Да это не только ты, - успокоил он Писаренко, что стоял, сложив руки на груди и закусив нижнюю губу. – Все мы одинаковы. Строим великую жизнь для всех, говорим о новом для всех быте, а неспособны построить и малую для себя, живем, будто на вокзале или на постоялом дворе… Так, только бы…

Иван Семенович помолчал с минуту и, подумав, что теперь в самый раз хорошо бы выпить ему холодного пенистого пива, подступил к Кунице.

- И все, как и ты, говорят, что нам и не к лицу об этом думать… Как не к лицу? Почему-то пускай все так и идет, так пускай и тянет каждый из нас в новую жизнь, в новый быт всю эту гадость, что на нас понарастала? Да из чего же, как не из тысячи тысяч маленьких отдельных бытов сложится один великий – новый? А? Ты же не забывай и того, что на нас глядя, учатся другие, молодые… А чему же мы научим их своим примером?..

И, подмечая, что начинает говорить словами Сквирского, сам удивляясь, что так запали ему мысли этого всегда бывшего под хмельком инженера, печалился вслух о большом преступлении, о грехе – не строить свою жизнь, а беспощадно кидаться в ее безостановочный, шальной поток. А как раз это и можно сказать о каждом из них… Все они живут случайным тем, что легче дается, часто им не нужным и враждебным… Вот хоть и в любви, например, в этом наисложнейшем и наиинтимнейшем проявлении индивидуальной жизни, какое не меньше других факторов влияет на формы быта…

И вроде перехватило ему горло, замолчал и дышал тяжело и взволнованно. Серая тишина расплывалась по комнате. Слышно было лишь, как поскрипывают тихо башмаки Ивана Семеновича да чей-то приглушенный голос за стенкой напевает с надрывом под бреньканье гитары:

Сыграйте мне паж-жалуйста  разлуку,

Знать, милую другую он нашел…

- Тэк-с, - будто проснулся Писаренко. - Поговорили…

И, глядя себе под ноги, промолвил жестко и зло:

- А ты правда-таки больной… Да только ошибся профессор: не тот в тебе недуг…

- Кончай, - опустил тяжелые, набрякшие веки Иван Семенович и, будто ныряя куда-то глубоко, устало опустился на продавленный диван рядом с Куницей.

- Обмещаниваешься, - спокойно проговорил Писаренко и, как после допроса, начал сгребать какие-то бумаги на столе.

- Ну, вот… - поймал себя за левый ус Куница, и, скосив глаза, пристально разглядывал его рыжий кончик.

Перевод с украинского Петра Чалого.

Вернуться к оглавлению

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев