Евген Плужник. Недуг
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Евген Плужник. Недуг

2019 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Евген ПЛУЖНИК

Недуг

Роман

ХI

Слушал Куница Ивана Семеновича, усы свои покусывал, а когда начал тот говорить о последней встрече с Завадской, о том, что только что случилось, прикрыл плотнее дверь соседней комнаты, где сын, подросток, над радиоприемником склонился.

- Что ж это ты, Иван? – спросил растерянно. – Насильничать пытался, что ли?

И сжал сурово губы, под ноги Ивану Семеновичу глядя.

- Нет! – будто под обстрелом заметался тот. – Нет, Куница! Ей-богу, нет!

Положил тяжелые ладони ему на плечи и, дыша в лицо горячо, с болью вырвал из себя:

- Эх, Куница! Ты же знаешь меня! Разве же я… Разве же ты…

И, обессиленный, упал на стул:

- Эх, Куница…

- Да ты не экай так, Ванька, - в раздумье ходил по комнате Куница. – Ты, браток, слов не пугайся. Слово – шелуха. Да…  Говоришь, не было и в мыслях трогать бабу?.. Хм… Ну а за каким чертом домогался к ней? Гм? Не пойму я, Ванька, этого; не по мне такие задачи… Психология, можно сказать… Любишь ты ее, значит?

Будто последние силы собрав, прошептал Иван Семенович безнадежно:

- Да пойми же ты, что не могу я ее любить… Не могу!

И уже совсем тихо уронил:

- Ненавижу…

- Как? – остановился Куница. – Ничего не пойму! И тянет тебя к ней, как осу на мед, и ненавидишь ты ее… Чепуху мелешь! Просто недуг, хворь какая-то…

- Точно – недуг! – выкрикнул Иван Семенович. – Недуг, Куница! Настоящая хвороба!

И вздрагивая весь, говорил, что больной вправду, что тяжелый, неприятный недуг жизнь ему опустошил: что вроде раскололся он надвое, на двух Иванов Семеновичей; что борется он сам с собой, утомляясь чрезмерно, последние силы теряя…

- Ты же пойми, Куница! – вывел хрипло, руки между коленями тиская. – Ты же пойми меня! Врывается в мою жизнь что-то такое, чего я не хочу, не могу – понимаешь, не могу! – хотеть и все же хочу… И борюсь ним, борюсь с собой… Да, борюсь, Куница…

И снова шепотом, концы слов глотая, добавлял, волнуясь, что не может с этим не бороться, ведь не нужно оно ему чужое, враждебное… Ведь это недуг, который необходимо перебороть… И он переборет, не может не осилить, ведь весь он, все сознание его, все существо  его восстает против этого… Только нужно, чтобы помогли ему все: и Куница, и Писаренко, и другие… А главное – Наталка, жена…

- Ты хочешь признаться ей? – внимательно посмотрел на него Куница.

- Мне не в чем каяться. Не в чем! – ответил ему ясно. – Я не грешен перед ней, не изменял ей. А главное: я не хотел и не хочу этого.

Говорил спокойно, вроде все поняв, все взвесив.

- Кому же, как не ей, быть со мною рядом, Куница? Сейчас, когда нужно поддержать, посоветовать… Не для того же мы женились с ней, чтобы переспать в одной постели, сошлись для совместной жизни. И теперь, когда угрожает ей опасность, против какой я сам восстаю, разве не обязан я сказать жене прямо и откровенно – помоги?

- Оно, конечно… - неуверенно как-то протянул Куница и хотел еще что-то сказать, да не слушал его Иван Семенович, второпях одеваясь.

Теперь пусть не беспокоится о нем Куница, говорил, ведь он знает, наконец, что нужно делать. Он даже сам успокоился, уже понадеялся, что все будет хорошо. Лишь оставлять не надо: пусть Куница сейчас же бежит к Писаренко и приводит его к Ивану Семеновичу. Они все вкупе, вместе с Наталкой обмозгуют и решат…

- Писаренко? – обрадовался Куница, пальто надевая. – Вот это хорошо, Ванек, придумал! Писаренко – да! Тот посоветует… Тот выручит… А я думал, что после того разговора…

Да и спохватился.

- Идем, идем, - заспешил. – Только ты ничего Наталке сам не говори… Подожди Писаренко, посоветуешься…

И вдруг замялся у двери, проговорил нерешительно:

- А может, бы, Ванек, той-той… По-другому все это… А? Может, не понял ты самого себя? Может, просто влечет тебя к бабе этой! Поволочился бы немного…. И все такое… А так бы и прошло само собой… Без психологии… А?

Иван Семенович, как был, в тяжелой бекеше, так и опустился на стул, какой жалостливо и тонко скрипнул, и долго молча смотрел себе на поцарапанные пальцы. Потом перевел мрачный взгляд на Куницу и усмехнулся зло да презрительно: глядел на него сквозь лицо Куницы, золотые коронки показывая, Звирятин.

- Нет, - поднялся Иван Семенович, - этого не будет.

- Ну, так я за Писаренко побегу. Ты же жди нас дома, Ванька, ничего сам не делай…

- Не хлопочись, - успокоил приятеля Иван Семенович и, не дожидаясь его, вышел на улицу.

Жил Куница у завода близехонько, но не торопился домой Иван Семенович – нарочно плутал заулками: обдумать все хотел, успокоясь. Удивился искренне, что раньше не пришло ему в голову позвать других в подмогу…

«Вот она, слабохарактерность, - думал, - настоящее мещанство: замучиться, завраться, лишь бы другие не знали, лишь бы другим себя не показать… А что же плохого или преступного сотворил Иван Семенович, что сделал он такого, с чем должен бы крыться от других, а главное, прежде всего – от жены? Разве виноват он, действительно, что правят в его жизни темные и непонятные силы, вот как та, что толкает его к этой певичке… К человеку, с каким он лишь трижды виделся, с каким даже  не говорил толком…».    

Иван Семенович усмехнулся с укоризной, внятно – словами думая: «Не играй в жмурки, Иван! Не прячь голову, как тот страус… Зачем говоришь ты «человек» там, где должно стоять «женщина»… Ведь не человек интересует тебя в Завадской, какую ты не знаешь совсем, а влечет тебя в ней женщина, какую ты видишь… И сила эта не темная для тебя, а понимаешь ты ее хорошо… Возможно, потому так и восстаешь против нее… А теперь, поражение потерпев, хитришь: женщину женщине хочешь противопоставить…».

И, почуя, что снова покой покидает его план,  казавшийся таким простым и естественным, усложняется невыразимо, поддал ходу Иван Семенович, почти бежал – то хотел идти подольше, а теперь понадобилось ему, как можно быстрее Наталку увидеть…

- Это ты, Иван? – позвала она из своей комнаты, когда Иван Семенович проходил мимо. – Не обедал еще?

- Я ел, я ел… - заспешил он к себе, плотно двери прикрывая.

Горячая волна стыда охватила его. Черт знает что! Не иметь мужества самому говорить себе! Потому и гнало его к Кунице, потому-то и послал его к Писаренко.

И, боязливо прислушиваясь, не слышно ли шагов Наталки, думал Иван Семенович, что, значит, он сам, не давая себе отчета, осудил себя перед женой, почувствовал себя виноватым… Но – в чем же та провинность его? День за днем припоминал он жизнь свою, пока не вынырнули из памяти слова древние: «… всяк, иже воззрит на жену, ко еже вожделети ея, уже любодействова с нею в сердце своем».

- Тьфу! – рассердился Иван Семенович и, включив свет, пошел на звонок в прихожую.

Молча, отводя глаза в сторону, разделись и прошли в его комнату Писаренко с Куницей.

«Следовательский…» - подумал Иван Семенович о Писаренко, глядя на тяжелый набрякший портфель у него под мышкой и припоминая свою с ним последнюю беседу.

- Ну, здравствуй, Иван, - сказал тот, положив свою ношу на стол, и, по-прежнему не глядя на приятеля, слова подыскивал:

- Сказал мне Куница… Да… В последнее время у тебя все чрезвычайные истории.

И, пройдясь из угла в угол, утверждал уверенно: - А все через то, что начал ты носиться с этой личной жизнью.

- Омещаниваюсь? – кисло намекнул Иван Семенович.

- Не забыл? – остановился Писаренко. – Возможно. Но твой последний проект, о каком Куница рассказал, нравится мне… Есть в нем новое кое-что… Не мещанское… Да… - бросил он, уставясь глазами в Ивана Семеновича и, усмехнувшись молодцевато, прикинул: - Эх, ты! Крутилка…

- Да лишь бы выкрутился! – вздохнул Куница и кивнул на двери. – А Наталка дома?

Неприятное чувство охватило Ивана Семеновича: жалость и досада на самого себя, злоба на этих двоих. Как он мог дойти до того, чтобы позволить им вмешиваться в его жизнь, раскрыть им ее… А главное – какое нахальство надо иметь, чтобы приставать к нему, какую самоуверенность и спесь! «Судьи!» - окинул он неприятным взглядом товарищей и, вдруг остыв, испуганно и растерянно поправил себя: «Лекари», припомнив, как давно когда-то, еще молодым, дрожал мелко и стыдливо, стоя голым перед операционным столом…

- Ну, так поговорим прямо и открыто, - начал Писаренко, рядом с Иваном Семеновичем садясь. – Верь мне, друже, то что ты обратился сейчас к нам, не только тронуло меня, что ли… Я принимаю это не только как проявление твоей откровенности, а как что-то большее… Да… Как намек на то, как каждый из нас должен строить свою личную жизнь… Не замыкаться в своих переживаниях, в своей спальне… Запутался я, - засмеялся он, и почувствовал Иван Семенович, как смех этот успокаивает его…

- Нет, я понимаю тебя, - проговорил он задумчиво. – Я понимаю. Я сам смотрел на это, как на попытку по-новому подойти к жизни… Приблизиться к новому быту… Как на попытку не коптеть, а осознанно строить свою жизнь…

- Вы бы без философии, хлопцы! – попросил Куница. – Конкретнее. А? Ведь тут не теория, можно сказать, а сама практика…

Снова молчали, склонившись над столом, в волнах табачного дыма скрываясь; казалось, играют двое сложную партию в шахматы, а третий внимательно следит за обоими, за того и другого переживая.

- А почему ты думаешь, Иван, что все это так серьезно? – не рассчитывая на ответ, спросил Писаренко. – Вся эта история с Завадской… Да, может, и не она тут виной, а только ее ноги? Ты понимаешь меня? Ноги. Женские ноги…

- Нет, никакая другая женщина меня не интересует.

- Тэк-с… Ну а может, все это быстро проходящее? Легонький флирт, например…

И вдруг, как удар, внезапно голосом суровым кинул:

- Ты, Иван, скажи нам просто – чего ты сам боишься этой певицы? Почему ты тревогу бьешь? Ведь что же тут страшного, наконец, что тянет тебя к этой женщине! Вещь естественная. Значит, привлекательнее она тебе, нежели жена; значит, перестала супруга подходить тебе как женщина… Тысячи «значит» может быть!

- Хорошо. Я скажу, если вы до сих пор сами не поняли…

Голос Ивана Семеновича звенел спокойно и железно. Ребром ладони по столу такт отбивая, говорил себе, а не другим, казалось, объясняя:

- Все равно мне, почему влечет меня к этой певичке. Важно, что тянет. И важно, что не хочу я этого. Не на словах, а вправду, глубоко и откровенно. Я вроде раскололся надвое, сам с собой ссорюсь… Или недуг это, как Куница сказал, или нет, не знаю; но мука страшная. Да долго так быть не может; какая-то половина моя должна взять верх, должен я вновь стать цельным.

- Тэк-с, - задумался Писаренко. - Но почему же ты думаешь, что пересилит воля твоя, твой рассудок, что ли, а не эта … страсть? Отчего ты так уверен?

Иван Семенович уныло покачал головой.

- Я не уверен, - зажмурился он. – Для того и вас позвал, наверное… Для того и Наталке… Чтобы было на кого опереться.

Улыбнулся жалостливо и устало, но не дал ему продыху Писаренко, спросил:

- А зачем тебе бороться с этим? Может, лучше покориться?

- Да слушай же – не хочу я этого, - не подтвердил, а будто пожаловался Иван Семенович.

- Почему не хочешь?! – как счастливый шахматист -«шах и мат!», выкрикнул шепотом Писаренко.

Иван Семенович посмотрел на него внимательно да слепо и тихо-тихо уронил:

- Омещаниваюсь…

Долго курили молча, потом отворил дверь Куница и позвал смело:

- Наталка! А зайди-ка сюда!

Заслышав шаги жены, Иван Семенович отодвинулся от стола так, чтобы тень от абажура падала ему на лицо, сидел недвижимо, тихо покуривая.

- Что это у вас? Совещание? – спросила, на пороге встав, Наталка.

- Угу, - пробормотал Куница. – А вы – как представитель женотдела…

И глянул умоляюще на Писаренко.

- Да что это вы все какие-то… Что случилось?

- Ничего не случилось, конечно, - выступил из угла Писаренко. – А есть у нас сложное очень дело, какое нужно развязать с вами вместе…

- Вместе? Со мной?

- Да… Только вы не волнуйтесь…

- Я не волнуюсь, - побледнела слегка Наталка и, присев, приказала:

- Выкладывайте.

- Дело, видите, такое сложное и чрезвычайное, что я даже не знаю, как начать, - погрыз Писаренко спичку. – Конечно, все это мог бы сказать вам сам Иван, однако же…

- Черт знает что! – выкрикнул вдруг Куница и, бегая из угла в угол, фразы обрывая, объяснял, что это все совсем не так сложно, как эти два остолопа представляют, что это все чрезвычайно просто, как палец, просто и каждому понятно. И нечего крутить да путать, а нужно все ребром и открыто сказать… Ведь Наталка – свой человек, с нею нечего сюсюкать; небось – истерики не закатит!

И сразу подступил к ней, раскрасневшийся и взбаламученный:

- Ну, вот представь, Наталка, что грешен ваш муж перед вами, а теперь пришел к вам…

- Не представляю, - тихо и по складам ответила та и, поднявшись со стула, выпрямилась посреди комнаты.

«Какая она … нескладная», - мелькнуло у Ивана Семеновича, а Куница замахал перед нею руками, будто овевал ее, чтобы в обморок не упала:

- И не представляйте! – выкрикивал. – И не надо представлять! Ведь и нет ничего такого! И не было! И не будет! В том-то и дело, что не будет! О! Никакой измены!

Отпихнул его Писаренко.

- Хватит! – и положив руки на плечи Наталке, заставил ее  сесть снова и сам сел рядом. Приглушенно, как детям сказку,  рассказывал ей все, что сталось с Иваном Семеновичем, а закончив, долго восхищался красою его поступка, этим великим вкладом в новый быт.

- Вы же поймите, Наталка, как это ново и важно; вместо того, чтобы крыться от вас, врать вам, муж доверяет вам всего себя как другу, как наилучшему помощнику в сложном и трудном деле строительства жизни! Там, где обычно свивает гнездо свое вранье, измена, вражда, там у вас – взаимное доверие, взаимная помощь, понимание…

И разве вас, как жену, как подругу мужа, не тешит то, что можете вы помочь ему в трудную минуту, в час, когда борется он сам с собой, восстает против слепой воли инстинкта, какой угрожает ему разрушить его – вот же, и вашу, отчасти, жизнь… Это наивысшая помощь жены мужу!

Не карайте его за измену, а щедро помогите ему избежать ее, раз он сам искренне ее не желает…

Замолчал, и все молчали, отводя глаза в сторону. А когда поднялась Наталка, скрестили на ней напряженные взгляды, ожидая, что одним словом – каким, не знали – развяжет крепко затянутый узел, а она же промолвила только, уголки губ поджимая:

- Пошли, кто желает, чай пить.

Перевод с украинского Петра Чалого.

Вернуться к оглавлению

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев