|
|
Евген Плужник. Недуг |
|
2019 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Евген ПЛУЖНИКНедугРоманХIСлушал Куница Ивана Семеновича, усы свои покусывал, а когда начал тот говорить о последней встрече с Завадской, о том, что только что случилось, прикрыл плотнее дверь соседней комнаты, где сын, подросток, над радиоприемником склонился. - Что ж это ты, Иван? – спросил растерянно. – Насильничать пытался, что ли? И сжал сурово губы, под ноги Ивану Семеновичу глядя. - Нет! – будто под обстрелом заметался тот. – Нет, Куница! Ей-богу, нет! Положил тяжелые ладони ему на плечи и, дыша в лицо горячо, с болью вырвал из себя: - Эх, Куница! Ты же знаешь меня! Разве же я… Разве же ты… И, обессиленный, упал на стул: - Эх, Куница… - Да ты не экай так, Ванька, - в раздумье ходил по комнате Куница. – Ты, браток, слов не пугайся. Слово – шелуха. Да… Говоришь, не было и в мыслях трогать бабу?.. Хм… Ну а за каким чертом домогался к ней? Гм? Не пойму я, Ванька, этого; не по мне такие задачи… Психология, можно сказать… Любишь ты ее, значит? Будто последние силы собрав, прошептал Иван Семенович безнадежно: - Да пойми же ты, что не могу я ее любить… Не могу! И уже совсем тихо уронил: - Ненавижу… - Как? – остановился Куница. – Ничего не пойму! И тянет тебя к ней, как осу на мед, и ненавидишь ты ее… Чепуху мелешь! Просто недуг, хворь какая-то… - Точно – недуг! – выкрикнул Иван Семенович. – Недуг, Куница! Настоящая хвороба! И вздрагивая весь, говорил, что больной вправду, что тяжелый, неприятный недуг жизнь ему опустошил: что вроде раскололся он надвое, на двух Иванов Семеновичей; что борется он сам с собой, утомляясь чрезмерно, последние силы теряя… - Ты же пойми, Куница! – вывел хрипло, руки между коленями тиская. – Ты же пойми меня! Врывается в мою жизнь что-то такое, чего я не хочу, не могу – понимаешь, не могу! – хотеть и все же хочу… И борюсь ним, борюсь с собой… Да, борюсь, Куница… И снова шепотом, концы слов глотая, добавлял, волнуясь, что не может с этим не бороться, ведь не нужно оно ему чужое, враждебное… Ведь это недуг, который необходимо перебороть… И он переборет, не может не осилить, ведь весь он, все сознание его, все существо его восстает против этого… Только нужно, чтобы помогли ему все: и Куница, и Писаренко, и другие… А главное – Наталка, жена… - Ты хочешь признаться ей? – внимательно посмотрел на него Куница. - Мне не в чем каяться. Не в чем! – ответил ему ясно. – Я не грешен перед ней, не изменял ей. А главное: я не хотел и не хочу этого. Говорил спокойно, вроде все поняв, все взвесив. - Кому же, как не ей, быть со мною рядом, Куница? Сейчас, когда нужно поддержать, посоветовать… Не для того же мы женились с ней, чтобы переспать в одной постели, сошлись для совместной жизни. И теперь, когда угрожает ей опасность, против какой я сам восстаю, разве не обязан я сказать жене прямо и откровенно – помоги? - Оно, конечно… - неуверенно как-то протянул Куница и хотел еще что-то сказать, да не слушал его Иван Семенович, второпях одеваясь. Теперь пусть не беспокоится о нем Куница, говорил, ведь он знает, наконец, что нужно делать. Он даже сам успокоился, уже понадеялся, что все будет хорошо. Лишь оставлять не надо: пусть Куница сейчас же бежит к Писаренко и приводит его к Ивану Семеновичу. Они все вкупе, вместе с Наталкой обмозгуют и решат… - Писаренко? – обрадовался Куница, пальто надевая. – Вот это хорошо, Ванек, придумал! Писаренко – да! Тот посоветует… Тот выручит… А я думал, что после того разговора… Да и спохватился. - Идем, идем, - заспешил. – Только ты ничего Наталке сам не говори… Подожди Писаренко, посоветуешься… И вдруг замялся у двери, проговорил нерешительно: - А может, бы, Ванек, той-той… По-другому все это… А? Может, не понял ты самого себя? Может, просто влечет тебя к бабе этой! Поволочился бы немного…. И все такое… А так бы и прошло само собой… Без психологии… А? Иван Семенович, как был, в тяжелой бекеше, так и опустился на стул, какой жалостливо и тонко скрипнул, и долго молча смотрел себе на поцарапанные пальцы. Потом перевел мрачный взгляд на Куницу и усмехнулся зло да презрительно: глядел на него сквозь лицо Куницы, золотые коронки показывая, Звирятин. - Нет, - поднялся Иван Семенович, - этого не будет. - Ну, так я за Писаренко побегу. Ты же жди нас дома, Ванька, ничего сам не делай… - Не хлопочись, - успокоил приятеля Иван Семенович и, не дожидаясь его, вышел на улицу. Жил Куница у завода близехонько, но не торопился домой Иван Семенович – нарочно плутал заулками: обдумать все хотел, успокоясь. Удивился искренне, что раньше не пришло ему в голову позвать других в подмогу… «Вот она, слабохарактерность, - думал, - настоящее мещанство: замучиться, завраться, лишь бы другие не знали, лишь бы другим себя не показать… А что же плохого или преступного сотворил Иван Семенович, что сделал он такого, с чем должен бы крыться от других, а главное, прежде всего – от жены? Разве виноват он, действительно, что правят в его жизни темные и непонятные силы, вот как та, что толкает его к этой певичке… К человеку, с каким он лишь трижды виделся, с каким даже не говорил толком…». Иван Семенович усмехнулся с укоризной, внятно – словами думая: «Не играй в жмурки, Иван! Не прячь голову, как тот страус… Зачем говоришь ты «человек» там, где должно стоять «женщина»… Ведь не человек интересует тебя в Завадской, какую ты не знаешь совсем, а влечет тебя в ней женщина, какую ты видишь… И сила эта не темная для тебя, а понимаешь ты ее хорошо… Возможно, потому так и восстаешь против нее… А теперь, поражение потерпев, хитришь: женщину женщине хочешь противопоставить…». И, почуя, что снова покой покидает его план, казавшийся таким простым и естественным, усложняется невыразимо, поддал ходу Иван Семенович, почти бежал – то хотел идти подольше, а теперь понадобилось ему, как можно быстрее Наталку увидеть… - Это ты, Иван? – позвала она из своей комнаты, когда Иван Семенович проходил мимо. – Не обедал еще? - Я ел, я ел… - заспешил он к себе, плотно двери прикрывая. Горячая волна стыда охватила его. Черт знает что! Не иметь мужества самому говорить себе! Потому и гнало его к Кунице, потому-то и послал его к Писаренко. И, боязливо прислушиваясь, не слышно ли шагов Наталки, думал Иван Семенович, что, значит, он сам, не давая себе отчета, осудил себя перед женой, почувствовал себя виноватым… Но – в чем же та провинность его? День за днем припоминал он жизнь свою, пока не вынырнули из памяти слова древние: «… всяк, иже воззрит на жену, ко еже вожделети ея, уже любодействова с нею в сердце своем». - Тьфу! – рассердился Иван Семенович и, включив свет, пошел на звонок в прихожую. Молча, отводя глаза в сторону, разделись и прошли в его комнату Писаренко с Куницей. «Следовательский…» - подумал Иван Семенович о Писаренко, глядя на тяжелый набрякший портфель у него под мышкой и припоминая свою с ним последнюю беседу. - Ну, здравствуй, Иван, - сказал тот, положив свою ношу на стол, и, по-прежнему не глядя на приятеля, слова подыскивал: - Сказал мне Куница… Да… В последнее время у тебя все чрезвычайные истории. И, пройдясь из угла в угол, утверждал уверенно: - А все через то, что начал ты носиться с этой личной жизнью. - Омещаниваюсь? – кисло намекнул Иван Семенович. - Не забыл? – остановился Писаренко. – Возможно. Но твой последний проект, о каком Куница рассказал, нравится мне… Есть в нем новое кое-что… Не мещанское… Да… - бросил он, уставясь глазами в Ивана Семеновича и, усмехнувшись молодцевато, прикинул: - Эх, ты! Крутилка… - Да лишь бы выкрутился! – вздохнул Куница и кивнул на двери. – А Наталка дома? Неприятное чувство охватило Ивана Семеновича: жалость и досада на самого себя, злоба на этих двоих. Как он мог дойти до того, чтобы позволить им вмешиваться в его жизнь, раскрыть им ее… А главное – какое нахальство надо иметь, чтобы приставать к нему, какую самоуверенность и спесь! «Судьи!» - окинул он неприятным взглядом товарищей и, вдруг остыв, испуганно и растерянно поправил себя: «Лекари», припомнив, как давно когда-то, еще молодым, дрожал мелко и стыдливо, стоя голым перед операционным столом… - Ну, так поговорим прямо и открыто, - начал Писаренко, рядом с Иваном Семеновичем садясь. – Верь мне, друже, то что ты обратился сейчас к нам, не только тронуло меня, что ли… Я принимаю это не только как проявление твоей откровенности, а как что-то большее… Да… Как намек на то, как каждый из нас должен строить свою личную жизнь… Не замыкаться в своих переживаниях, в своей спальне… Запутался я, - засмеялся он, и почувствовал Иван Семенович, как смех этот успокаивает его… - Нет, я понимаю тебя, - проговорил он задумчиво. – Я понимаю. Я сам смотрел на это, как на попытку по-новому подойти к жизни… Приблизиться к новому быту… Как на попытку не коптеть, а осознанно строить свою жизнь… - Вы бы без философии, хлопцы! – попросил Куница. – Конкретнее. А? Ведь тут не теория, можно сказать, а сама практика… Снова молчали, склонившись над столом, в волнах табачного дыма скрываясь; казалось, играют двое сложную партию в шахматы, а третий внимательно следит за обоими, за того и другого переживая. - А почему ты думаешь, Иван, что все это так серьезно? – не рассчитывая на ответ, спросил Писаренко. – Вся эта история с Завадской… Да, может, и не она тут виной, а только ее ноги? Ты понимаешь меня? Ноги. Женские ноги… - Нет, никакая другая женщина меня не интересует. - Тэк-с… Ну а может, все это быстро проходящее? Легонький флирт, например… И вдруг, как удар, внезапно голосом суровым кинул: - Ты, Иван, скажи нам просто – чего ты сам боишься этой певицы? Почему ты тревогу бьешь? Ведь что же тут страшного, наконец, что тянет тебя к этой женщине! Вещь естественная. Значит, привлекательнее она тебе, нежели жена; значит, перестала супруга подходить тебе как женщина… Тысячи «значит» может быть! - Хорошо. Я скажу, если вы до сих пор сами не поняли… Голос Ивана Семеновича звенел спокойно и железно. Ребром ладони по столу такт отбивая, говорил себе, а не другим, казалось, объясняя: - Все равно мне, почему влечет меня к этой певичке. Важно, что тянет. И важно, что не хочу я этого. Не на словах, а вправду, глубоко и откровенно. Я вроде раскололся надвое, сам с собой ссорюсь… Или недуг это, как Куница сказал, или нет, не знаю; но мука страшная. Да долго так быть не может; какая-то половина моя должна взять верх, должен я вновь стать цельным. - Тэк-с, - задумался Писаренко. - Но почему же ты думаешь, что пересилит воля твоя, твой рассудок, что ли, а не эта … страсть? Отчего ты так уверен? Иван Семенович уныло покачал головой. - Я не уверен, - зажмурился он. – Для того и вас позвал, наверное… Для того и Наталке… Чтобы было на кого опереться. Улыбнулся жалостливо и устало, но не дал ему продыху Писаренко, спросил: - А зачем тебе бороться с этим? Может, лучше покориться? - Да слушай же – не хочу я этого, - не подтвердил, а будто пожаловался Иван Семенович. - Почему не хочешь?! – как счастливый шахматист -«шах и мат!», выкрикнул шепотом Писаренко. Иван Семенович посмотрел на него внимательно да слепо и тихо-тихо уронил: - Омещаниваюсь… Долго курили молча, потом отворил дверь Куница и позвал смело: - Наталка! А зайди-ка сюда! Заслышав шаги жены, Иван Семенович отодвинулся от стола так, чтобы тень от абажура падала ему на лицо, сидел недвижимо, тихо покуривая. - Что это у вас? Совещание? – спросила, на пороге встав, Наталка. - Угу, - пробормотал Куница. – А вы – как представитель женотдела… И глянул умоляюще на Писаренко. - Да что это вы все какие-то… Что случилось? - Ничего не случилось, конечно, - выступил из угла Писаренко. – А есть у нас сложное очень дело, какое нужно развязать с вами вместе… - Вместе? Со мной? - Да… Только вы не волнуйтесь… - Я не волнуюсь, - побледнела слегка Наталка и, присев, приказала: - Выкладывайте. - Дело, видите, такое сложное и чрезвычайное, что я даже не знаю, как начать, - погрыз Писаренко спичку. – Конечно, все это мог бы сказать вам сам Иван, однако же… - Черт знает что! – выкрикнул вдруг Куница и, бегая из угла в угол, фразы обрывая, объяснял, что это все совсем не так сложно, как эти два остолопа представляют, что это все чрезвычайно просто, как палец, просто и каждому понятно. И нечего крутить да путать, а нужно все ребром и открыто сказать… Ведь Наталка – свой человек, с нею нечего сюсюкать; небось – истерики не закатит! И сразу подступил к ней, раскрасневшийся и взбаламученный: - Ну, вот представь, Наталка, что грешен ваш муж перед вами, а теперь пришел к вам… - Не представляю, - тихо и по складам ответила та и, поднявшись со стула, выпрямилась посреди комнаты. «Какая она … нескладная», - мелькнуло у Ивана Семеновича, а Куница замахал перед нею руками, будто овевал ее, чтобы в обморок не упала: - И не представляйте! – выкрикивал. – И не надо представлять! Ведь и нет ничего такого! И не было! И не будет! В том-то и дело, что не будет! О! Никакой измены! Отпихнул его Писаренко. - Хватит! – и положив руки на плечи Наталке, заставил ее сесть снова и сам сел рядом. Приглушенно, как детям сказку, рассказывал ей все, что сталось с Иваном Семеновичем, а закончив, долго восхищался красою его поступка, этим великим вкладом в новый быт. - Вы же поймите, Наталка, как это ново и важно; вместо того, чтобы крыться от вас, врать вам, муж доверяет вам всего себя как другу, как наилучшему помощнику в сложном и трудном деле строительства жизни! Там, где обычно свивает гнездо свое вранье, измена, вражда, там у вас – взаимное доверие, взаимная помощь, понимание… И разве вас, как жену, как подругу мужа, не тешит то, что можете вы помочь ему в трудную минуту, в час, когда борется он сам с собой, восстает против слепой воли инстинкта, какой угрожает ему разрушить его – вот же, и вашу, отчасти, жизнь… Это наивысшая помощь жены мужу! Не карайте его за измену, а щедро помогите ему избежать ее, раз он сам искренне ее не желает… Замолчал, и все молчали, отводя глаза в сторону. А когда поднялась Наталка, скрестили на ней напряженные взгляды, ожидая, что одним словом – каким, не знали – развяжет крепко затянутый узел, а она же промолвила только, уголки губ поджимая: - Пошли, кто желает, чай пить. Перевод с украинского Петра Чалого.
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
