Евген Плужник. Недуг
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Евген Плужник. Недуг

2019 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Евген ПЛУЖНИК

Недуг

Роман

ХII

Была у Наталки привычка: всегда говорила отрывисто, вроде сердилась, на собеседника чаще не глядя. Знал то Иван Семенович и давно не обращал внимания, однако сейчас начала беспокоить его эта манера жены: чувствовал, что избегает она говорить с ним, смотреть на него. Из-за этого сам не мог обратиться к ней, а когда случайно встречались глазами – косил взгляд куда-то в угол или на потолок его переводил. Ощущая себя в ее присутствии так, будто знал, что известно ей про какую-то его провинность, а мужества не имел в том признаться – она корила его за это молчанкой…

Сколько раз чувствуя, что нельзя и дальше молчать, понимая, что должен первым заговорить, возвращался Иван Семенович домой решительный и суровый – сейчас же, будь что будет, объясниться с ней, положить конец этим ненормальным отношениям. За что мучат они друг друга, правда? Точнее, она. За что мучит она его этими испепеляющими быстрыми взглядами? Разве не выказал он своего глубокого доверия и открытости к ней, сам, по доброй воле, во всем признавшись? Разве не он решился на самый тяжелый выбор – не крыться, изменив, а ее лично позвал на борьбу против возможной измены? Как же может она корить его теперь ни за что? Да и не кажется ли ему, что и раньше она всегда говорила коротко и сухо, без единого лишнего слова, без ласковой нотки в голосе?

Однако же всякий раз – как поднимала навстречу она ему глаза и кидала вроде разочарованно немного: «Ты уже вернулся?» - терял Иван Семенович уверенность и решительность и, делая вид, что занятый он страшно, спешил в свою комнату, плотно дверь за собой прикрывая. Не одну версту из угла в угол по комнате прошагал, и чем больше думал, тем все прочнее утверждался в своей правоте, все больше на Наталку досадовал…

Тогда шел к Кунице.

- Ну, что, Ванька, как? Все еще молчит? – каждый вечер спрашивал тот товарища и, не дожидаясь ответа, кончал учтиво: - Нда… Психология…

- Молчит, - говорил Иван Семенович. – Точнее, молчим. Ведь и я слов к ней не имею.

А однажды добавил растерянно и безнадежно:

- Не знаю, чем закончится эта молчанка.

Почувствовал тогда, что не в силах ее нарушить, а Наталка не хочет: все чаще избегает его, все реже дома бывает.

- Да что же она совсем бросила разговаривать с тобой, что ли? – несмело спросил Куница.

В последние дни начал замечать Иван Семенович, что уклоняется Куница смотреть на него просто и никогда ни о чем не расспрашивает; выслушает внимательно, вздыхая глубоко и нудно, и сразу постарается о чем-то ином заговорить.

- Ты не крути, Куница! – попробовал Иван Семенович поймать его взгляд. – Чего расспрашивать, если не интересно тебе? Деликатничаешь!.. – сказал насмешливо.

Куница подергал себе усы и ответил рассудительно, бросив ясный взгляд:

- Дурень ты, Ванька, вот что. Такой дурень, что и мы с тобой все подурели. Ну, ты подумай, с какой бы стати начал я тебя сам выпытывать, в душу твою – или куда там – лезть?

- Вот же, и говорю – деликатничаешь. Цирлих-манерлих показываешь…

- А, по-твоему, как? – И окончательно рассердившись, зашипел: - Да пойми же ты, остолоп трехвершковый, что не только я, всякий бы тут не знал, как поступить… Ведь дело какое? Ин-тим-ное! – по складам произнес он. – Хочешь – скажешь: не хочешь – нет…

- Вот, вот! Интимное! – согласился Иван Семенович. – Вот это тебя и пугает. Ведь в деле таком мало советовать, нужно советовать сердечно! То есть не только чужую душу разглядеть, но и свою показать… Чтобы советовать мне, должен себя на мое место поставить и говорить не о том, что я – по твоему разумению – должен делать, а что ты сам делал бы… Ну а такая сердечность не под силу нам…

Будто пробуя слова на вкус, пожевал Куница, языком причмокивая.

- Туман, Ванька. Морось.

И добавил довольно:

-Ну и интеллигентик бы из тебя вышел! Ан-тик!

Иван Семенович промолчал – иначе ответил бы зло и возмущенно. Не обижало, а раздражало его то, что начали они – Писаренко, а теперь и Куница – относиться к нему как-то свысока, с какой-то едкой жалостью или еле прикрытым презрением. «Мещанин!», «интеллигентик!». А что же разнит его с ними? В чем он провинился, в конце концов? Разве тем, что – против воли его – принудила жизнь переживать такое, чего не изведали другие? Или тем, что восстал он против этого, чувствуя, что это не нужно ему? А может, тем, наконец, что, на себя не надеясь, он других – самых близких – позвал на выручку? А они? Разве попытались они по-хорошему его понять, помочь ему искренне?

- Интеллигентик? – переспросил он, уже одеваясь. – Не знаю, Куница… Но знаю, что это не совет и не помощь. А я за ними приходил к тебе… И, не слушая, что говорит хозяин, стукнул дверью.

Тихо было во дворе и пустынно, так тихо, что громким показался Ивану Семеновичу скрип его башмаков, и эта досадная мелочь сначала рассердила его очень, а дальше опечалила: увидел он себя почему-то забытым-затурканным и одиноким бескрайне… Блуждает он этими темными и тихими заулками и никак дорогу не найдет, и никто не хочет помочь ему, кидают его на произвол судьбы, одинокого как перст… Конечно, одинокого. Все, даже Наталка, на чью поддержку и помощь он спокойно надеялся… Даже она. Ведь все ее поведение теперешнее: это бесконечное гнетущее молчание, эти колючие, исподтишка  взгляды – разве не свидетельствуют о том, что имеет он в ее лице, скорее, врага, нежели друга… Ведь не хочет она помочь ему, сама отталкивает его туда, к другой…

Иван Семенович сжал губы и, не думая, к скрипу башмаков прислушиваясь, ускорил шаг.

Дома застал Наталку одну; сидела за чаем, над книжкой склонившись.

- Ну, здравствуй! – сел напротив Иван Семенович и сразу почувствовал - быть разговору: здоровался как-то особенно, тоном непривычным.

Наталка помалу – до точки дочитав – отодвинула книгу и кинула на него пристальный, немного удивленный взгляд.

- Здравствуй.

Приглядывались друг к другу, будто припоминая, - застила глаза обоим задумчивость, - будто узнавая друг дружку после долгой разлуки… Погодя тронула усмешка уголки губ Наталки:

- Хочешь чаю?

- Нет, я пил, - сам не зная зачем соврал Иван Семенович, вспомнив всю ту сцену в своей комнате, когда рассказывал Писаренко Наталке о нем, Иване Семеновиче, муже Наталкином, а он сам прятался в тени от абажура, чувствуя, что начинает краснеть, попытался и теперь свое лицо за самоваром скрыть, но выглянула из-за него Наталка, усмехнулась:

- Душно тебе, что ли? Красный весь.

- Спешил очень, - опустил он глаза и, расстегнув ворот френча, дышал жадно, вроде не хватало ему в груди воздуха.

- Отдохни, - сказала спокойно, снова книжку к себе подсовывая.

Рассердился чуток Иван Семенович – нарочно она, что ли?

- Разве не видишь, Наталка? – сказал с укоризной. – Я же поговорить с тобой хочу.

- Говори, - она откинулась на спинку стула и посмотрела на него хмуро.

И только сейчас заметил Иван Семенович, что не такие у нее глаза, какими знал, -  не голубые с брызгами золота, а почти черные, с холодными огоньками посредине. «А может, это из-за освещения?» - подумал он. – Не может же быть, чтобы я так не знал ее…».

Поднялся и, бурю мелких воспоминаний, малых осколочков их жизни в себе заглушая, сказал тихо, будто жалуясь:

- Я давно уже хочу поговорить с тобой, Наталка… Еще с того вечера…

Снимал и надевал пенсне, то беспомощно, по-детски, моргая, то остро, сквозь стекла, на нее поглядывая.

- Но изменилась ты очень… Ты нарочно теперь избегаешь меня… А я же хотел только хорошего… Я хотел…

И умолк.

- Ты закончил? – спросила погодя Наталка. – Все сказал?

- Нет, - рванулся к ней Иван Семенович, мне так много нужно сказать тебе… Объяснить…

А сам махнул безнадежно рукой, и в угол отойдя, прошептал:

- Говори ты…

Наталка усмехнулась в чашку и, дважды тепленького чаю прихлебнув, сказала задумчиво:

- Чудак ты, Иван… Волнуешься, когда нужно спокойным быть… Вот и кажется тебе, что я не такая, как раньше. А я та же самая. Прежняя. Это ты иной, - подняла она на него спокойные, внимательные глаза. – Это ты теперь все по-новому видишь, с другой стороны… А что молчаливая я стала – возможно. Ведь пойми же ты, что должна я теперь много чего передумать. Понимаешь? Переосмыслить. А когда станет мне все ясно, тогда и поговорим.

И неожиданно закончила иным – будничным – тоном:

- Садись, я тебе чаю налью. С вареньем.

Как в детстве, в блюдечко наливая, выпил Иван Семенович два стакана, смакуя пахучее с антоновки варенье и хоть не хотелось, выпил бы и третий, и четвертый, так понравилось ему около этого беленького стола: допевает, угасая, самовар, шелестит страничками Наталка, ну вот и закрыла книжку и, доброй ночи пожелав, ушла к себе.

И тихий, с нотками вечерней усталости голос ее, а точнее, скупые несуетные ее движения, даже блеск гладеньких белых дверей, за какими скрылась она, - все навевало Ивану Семеновичу покой, уверяло, что все хорошо будет…

«Как это прекрасно сказала она – переосмыслить, - улыбался Иван Семенович, ложась спать и чувствуя, что спать будет крепко. – Не пережить – нет, а переосмыслить… Так и нужно. Ведь там, где действуют инстинкты, надо противопоставить им светлый разум».

И думая, что с таким союзником, как Наталка, выйдет он победителем в своей борьбе, выключил Иван Семенович свет.

Но сон не приходил. Спокойные мысли о Наталке вылились незаметно в досадливые о себе – как мог он быть неуверенным в ней, так заблуждаться, ее природное, такое вразумительное молчание принять за выражение неприязни?.. Теперь он видит свое несправедливое отношение к ней, весь свой постылый эгоизм! Свалив ей на плечи тяготы, какие самому ему не под силу, он не только надеялся на ее помощь, он еще и ждал, что она утешит его… «Какая дикарская жестокость! Нет, какая подлая трусость! Ведь страх же, только страх не давал ему первому заговорить…» «Боязнь чего? – задумался Иван Семенович и сейчас же нарочито завихрил мысли – гнал одну за другой, волей вызывая самые мелкие и незначительные: о том, что нужно подольше и жарче топить печку в доме; о текущих управленческих делах; о Звирятине – сможет ли тот заменить его в отпуске… А в памяти проплывали обрывки разговоров со Сквирским, Писаренково «омещаниваешься», последние встречи с Куницей…

Иван Семенович скинул одеяло и босиком, от касания  к ледяному полу вздрагивая, пошел к столу за куревом, не дойдя, повернул и, тихо дверью скрипнув, оказался на кухне.

«Будто злодей», - подумал он, осторожно, чтобы стулом не загреметь, прокрался дальше и уже под дверью Наталкиной комнаты окликнул тихо:

- Наталка? А, Наталка?

Писклявый, несмелый голос поразил  его самого. Неприглядным  увиделся ему он сам – взлохмаченный, в несвежем белье, босой, стоит под холодной белой дверью и умоляет: «Наташа!» Вздрогнул противно и, чувствуя, как обливает ему тело липкий да холодный пот, отступил от двери, и представилась ему картина пригляднее: лежит она в теплой мягкой кровати, до подбородка пуховым одеялом укрытая…

- Наталка! – хрипло позвал он, и тонким звоном ответили ему хрустальные побрякушки на большой лампе под столом.

Но там, за дверью, было тихо.

Иван Семенович хищно прислушался, но ничего, кроме стука собственного сердца, не услыхал. Тогда охватила его горячая злоба, взрыв невыразимой обиды и обманутой страсти.

«Тебе переосмыслить нужно?» - вроде выговаривая Наталке, злился он в пустой темной комнате. «Прикидываешься, что молчишь, будто спокойная? Врешь! Слышишь, ты, врешь! Это ты кричишь так!.. Молчанием кричишь! Ведь, хоть какая ты, а не можешь простить, женское в себе перебороть… Святость двуспальной постели порушить!»

Сжал кулаки Иван Семенович, чтоб одним ударом открыть дверь, но защемили его недавно до крови поцарапанные пальцы… Сникнув и дыша с присвистом, на мебель натыкаясь, удирал к себе, боясь, чтобы не открылась дверь, чтобы не позвала Наталка.

А у себя курил за цигаркой цигарку, горьким задыхаясь дымом, пока не замерз, на углу стола сидя: после лег и, угревшись, впал в тяжелую дремоту, будто нырнул в темный, густой, мутный пруд.

Перевод с украинского Петра Чалого.

Вернуться к оглавлению

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев