|
|
Евген Плужник. Недуг |
|
2019 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Евген ПЛУЖНИКНедугРоманХIIIНочь истомила Ивана Семеновича. Проснулся с разбитой головой и долго лежал, вяло прислушиваясь к тому, что делается за дверью. «Завтракает уже», - довольно подумал он; выходит, избежит коротенькой утренней встречи с ней – встанет минут за двадцать, когда уйдет Наталка на службу… - Иван! Ты спишь? – вдруг постучала она в дверь. - Нет, - нарочито, вроде сквозь сон, отозвался он, натягивая одеяло на голову: не знал, как встретить испытывающий взгляд ее. - Пора вставать. Я уже ухожу. Издали добавила: - А завтрак на кухне возьмешь. В духовке… Это привычное внимание к нему рассердило Ивана Семеновича – почувствовал в нем хитрую неискренность, желание спрятать за мелким что-то важное и большое. Зачем обманывает она сейчас, всегда честная такая, зачем притворяется она, что не изменилась совсем?.. Изменилась, - вспомнил он минувшую ночь и, не одеваясь, прошел умыться. Грубым, в холодной воде смоченным полотенцем обтираясь, чтобы горячее бежала по жилам кровь, все спокойнее думал Иван Семенович о том, что обманывает Наталка его и саму себя, враки все то, не переосмыслить – как вчера сказала – а пережить все случившееся ей нужно. А раз так, то и рассчитывать он на ее помощь не может, потому что перестал быть в ее глазах человеком, какой в поддержке нуждается, он – просто муж, какого простить или покарать можно… - Судьи! – пробормотал он зло, до красноты кожу на груди растирая. – По какому праву? – подытожил неожиданно прорву бестолковых, дразнящих мыслей, но не ложилась ни одна в этот короткий вопрос – разрасталась в большее: «Ну а ты? Сам ты, по какому праву добиваешься от нее покоя и помощи?» Иван Семенович прошел к себе, оделся и, не торопясь, направился завтракать. В столовой жалостливо и тонко, как муха в паутине, допевал, угасая, самовар. Это напомнило Ивану Семеновичу вчерашний вечер, пристальные и немного насмешливые Наталкины взгляды, - и то, что уже чувствовал он, но не хотел принять окончательно, стало враз бесспорным. «Изменилась Наталка, - констатировал он про себя. – Не зря же даже глаз ее не узнал»… Но в чем те перемены, не мог разобраться, не мог припомнить, какой раньше была Наталка: только представлял смутно ее еще девушкой – романтичной и задорной – давно, в голодные и великие годы… Но прошли после того годы совместной их жизни – хлопотные, работой прекрасные дни – врозь, короткие и привычные уже ночи в купе – и что знает он о ней сейчас? Да разве пытался он это узнать, не кончился ли его интерес, коль скоро из женщины стала она супругой? «Супруга… Друг», - прихлебывая тепленький чай, усмехнулся Иван Семенович, и не чувство, а болезненное ощущение собственного одиночества охватило его. Все равно из-за чего, и должен он в эти трудные минуты своей жизни сам, собственными силами, без иной помощи за себя бороться… - Прекрасно, - сжал он зубы, - я поборюсь. И тяжело ступая, ушел из дому. В последние дни охотно шел он в управление, ведь меньше пугали его беседы со Звирятиным, нежели раздумья в одиночестве. Да и не выпадало ему разговаривать со своими помощниками: Сквирский почти не показывался в управлении, все время не вылезал из цехов, а Звирятин не разгибал спины за столом – столько было работы. Только вчера, узнав, что Иван Семенович вскоре уходит в отпуск, а он, Звирятин, на то время его замещает, скосил на директора хитрые глаза и уже хотел что-то сказать, вероятно, но сдержался – поклонился покорно, вежливый и корректный службист. «А знает ли он о … том?» - взволновался тогда Иван Семенович, низко к бумагам склонясь, и сразу успокоился. – «Нет! – ведь иначе бы обходился с ним Звирятин, насмешливее. Значит, не раззвонил…», - признательно подумал он о Сквирском и припомнил, как встретился с ним на другой день после той гадкой сцены у Завадской: смотрел на Ивана Семеновича Сквирский так, вроде не видел его, не был свидетелем случившегося… Но сейчас безразлично Ивану Семеновичу. Что ему до того, как понимают все это другие, как относятся к нему чужие и в жизни его случайные люди, к нему, взявшему на себя самый большой срам – при живой жене другой признаться. Да и не по тому, как началось это, надо судить, а по тому, как закончится… - Инженер Звирятин пришел уже? – спросил Иван Семенович курьера, что встретился ему, когда проходил через бухгалтерию. – Передайте ему, что я жду его. Безостановочный быстрый цокот счетных костяшек всегда волновал Ивана Семеновича, эта величественная, в простоте своей бескрайне сложная машина – бухгалтерия – поражала его необычным своим механизмом, непредвиденными результатами своей работы: гнутся над большими белыми страницами малокровные с землистыми лицами люди в заношенных пиджаках с залоснившимися локтями, скрипят перьями, длинными, как у хороших пианистов, пальцами щелкают, не глядя на счеты – и вырастают ровные, четкие колонки чисел, где в рублях и копейках точно-точно подсчитана каждая капелька пота, что упала с таких же малокровных людских лиц там, за стенами стукотливой управы, в стенах громохливых цехов… Слушая эту настырную и монотонную музыку, начинал всегда думать Иван Семенович о том, что, может, и все в жизни можно свести в маленькие цифры, обсчитав и подытожив, точнехонько цену назначив, - и тогда припоминался ему инженер Сквирский, склоненный над сверкающим графинчиком. - Товарищ Звирятин еще не приходил, - догнал Ивана Семеновича курьер. - Не приходил? – удивленно переспросил тот и уже в кабинете своем закончил: - Вот тебе и на! Именно сейчас, когда работы много… И время от времени, отрываясь от срочного дела, звонил: «Не пришел ли?» Беспокоило его отсутствие Звирятина, заболел он, что ли? А как же тогда с отпуском у Ивана Семеновича, кто его заменит? - А я уже тревожился о вас, - встретил он Звирятина, какой в конце дня вошел в его кабинет, веселый и озабоченный. - Беспокоились? – не поверил тот. – Обо мне? – И, широкими желтыми зубами сигару подкусывая, пояснил спокойно и назидательно: - Неточное высказывание, уважаемый. Не обо мне – с какой стати? – а о себе. О себе, директор. В связи с отпуском. - Да, я боялся, что вы заболели. - Я? Заболел? – искренне удивился Звирятин. – Да я, уважаемый, за всю жизнь только пять раз болел: впервые, когда зубы резались, еще маленьким, а четыре раза – дипломатично, при сменах власти. - Нет, я здоровый, - с удовольствием закурил он сигару. – Понимаете, совсем здоровый. Полностью. «Sane mens in sano corpore»*, - подмигнул неуместно. И таки, вроде тайну какую-то выпытывая: - Ну а ваши нервочки как? Теплых краев вымогают? - Как? – не понял Иван Семенович. - А так, - грустно пропел стихи: В теплый край, за синее море Улетают до весны… - На курортик тикаете? Резануло это слово ухо Ивана Семеновича, однако же ответил спокойно и даже удивленно немного, сам на спокойствие и удивление дивуясь: - На курорт? Да с какой стати? Сбился с толку тогда Звирятин, даже пеплом сигары светло-серый костюм припудрил: - Не понимаю, - как-то по-птичьи, один глазом, посмотрел он на Ивана Семеновича. – Да разве вы не уедете отсюда на время отпуска? - Нет, я тут остаюсь, - вроде что-то давно решенное высказал Иван Семенович, не понимая, зачем пристало ему такое говорить. «А, действительно, разве это не лучшее, что можно теперь сделать?» - подумал он и, не раз в мыслях к тому возвращаясь, убеждался все больше, что решение целиком правильное да и не такое уж для него самого неожиданное: не чувствовал он никогда настоящей потребности куда-то отсюда тикать, как сказал Звирятин, - это все Куница его подбивал… Да и с какой стати он должен куда-то ехать? Лечиться и тут сможет, ведь и здесь немало всяких специальных лекарей, а тикать – какая это безмозглая затея! Только всполошившись, о деле толком не поразмыслив, мог он серьезно об этом заявлять. А сейчас, столько передумав, такой решительностью вооружившись, - теперь он может спокойно тут оставаться: ничего ему не угрожает. Вообще все это страшно преувеличено и искажено – вся эта история с Завадской. Спокойному и со здоровыми нервами человеку все это показалось бы бесконечно смешным – столько накрутить чрезвычайных трагедий там, где все просто, естественно, и, наконец, ничего не стоило… Подумаешь, событие какое – привлекла его на какую-то неделю к себе красивая и малознакомая женщина! Ну что же тут такого, вправду, ради чего бы так нервничать и других нервировать? Пустое. Дурь. Было – и нет. Ведь может он спокойно обо всем этом думать, как о давно минувшем, совсем закончившемся… Остается только последнюю точку поставить: пойти к этой самой певице, поведать ей все и хорошо посмеяться… К вечеру это стало решенным: ему непременно нужно идти к Завадской, - нельзя же даже не показаться после той нелепой выходки… Придет, попробует все это как-то ей объяснить, попросит простить – и конец. Конечно, неприятно теперь попадаться ей на глаза, но и не навестить не годится: черт знает что подумает о нем и она, и этот Сквирский… А что тяжко ему идти к ней, это уже хорошо, еще больше оттолкнет это его от нее. Единственное, чего не может мужчина женщине простить – это чувство стыда перед ней… Открыла ему дверь не горничная, а пожилой уже, дородный с роскошной седой бородой человек; походил он, не мог припомнить Иван Семенович, на какого именно писателя. - Вы ко мне? – недовольно, тоном человека, от интересной книжки оторванного, спросил он Ивана Семеновича. - Нет, - растерялся тот. – Я к Завадской. - Так чего же вы звоните так? – рассердился немного бородач. – К Ирине Эдуардовне – два звонка. На двери написано… И быстренько скрылся в прихожей. Не знал, что делать, Иван Семенович: или, возвратившись на лестницу, позвонить как следует – выйдет тогда в прихожую девушка в черном, служанка; или, пройдя вперед коридором знакомым, постучать к Завадской в дверь… «Да ее, возможно, и дома нет – в опере…», - подумал он, заметив, что нет пальто на вешалке, и, не раздеваясь, пошел дальше. «Нет, дома», - услыхал он в коридоре живую чью-то беседу за дверью гостиной у Завадской: казалось, спорили там двое – захлебываясь словами, дрожал негодованием и близкими слезами теплый женский голос, а ему отвечал коротко и сухо скупой и насмешливый – мужской. «Сквирский», - качнуло назад Ивана Семеновича, но в миг тот донесся отчаянный женский голос. - Пожалей же меня! Да пожалей же! – проплыл из-за двери низкий контральтовый выкрик. Иван Семенович рванулся вперед, всей тяжестью тела открывая дверь. Говорила Завадская горько – лежала она на диване, бессильно свесив руки. - Видишь, до чего дошла – жалости у тебя мало… Сквирский промолчал. Глубоко в карманы пальто руки засунув, стоял он посреди комнаты к двери спиной, спокойно и внимательно рассматривая распластавшуюся перед ним женщину. - Молчишь? – свела на нем горючие очи. - Молчу, - согласился Сквирский и шагнул к столику, где графин поблескивал. - Ну, так я скажу! – кинула люто. - Говори, - налил рюмку водки. Дышала тяжело, ноздрями, тонко очерченными, дергая: - Чего ты хочешь от меня, Владимир? Мало тебе муки моей? Доказательств тебе мало? - Не мне, - прохрипел нудно Сквирский. – Тебе. Я уже много раз говорил это… Не мог понять Иван Семенович – гневом или страстью полыхнул голос женщины: - Мне, Владимир? Мне? Ой, нет! Мне все ясно… Так ясно! – только заломила руки. – Только ты, Владимир! Только ты! И враз выпроставшись, как будто бросая вызов, выкрикнула: - А не ты, так все равно! С каждым жить буду! С первым-лучшим! Вот с ним! – гордым кивком подняла она голову, пренебрежительно в сторону Ивана Семеновича плечом повела. - С ним? – обернулся удивленно Сквирский, да, узнав Ивана Семеновича, посветлел, казалось, пришла ему на ум идея богатейшая: - С ним? – задумался он на минутку, вроде сложную задачу разрешая. – Попробуй. Тогда подошла к нему Завадская и, руки ему на плечи положив, глаза в глаза поглядела, будто хотела увидеть, что там в них, если в глубину заглянуть. - Ты это серьезно? – еле ворохнула устами. - Попробуй, - протянул тот замысловато. – Вот поживешь с другими, может, и не будет тянуть тебя ко мне… А? – свел он на ней любопытный взгляд. А она опустила голову и молча ушла из комнаты. - Пошли и мы, - предложил Сквирский Ивану Семеновичу, пропуская его в коридор. Шли молча. Только на перекрестке, где нужно было ему свернуть, спросил инженер: - Разобрались? - Разобрался, - усмехнулся Иван Семенович, вроде драгоценное что-то, в обе руки принял узкую, длинную ладонь Сквирского. Перевод с украинского Петра Чалого.
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
