|
|
Евген Плужник. Недуг |
|
2019 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Евген ПЛУЖНИКНедугРоманХVТе самые комнаты и в комнатах все, как раньше, вот же и кажется: возвратится скоро Наталка – дело какое-то задержало, а может, к подруге заглянула… Работая вечерами, прислушивался иногда Иван Семенович, не позвонит, не постучит в дверь, хоть и знал, что ожидания напрасны, - жена не из таких… Как уходила, сказала спокойно: - Вот мы и разлучаемся, Иван… Ждал этого, знал, что будет, а все же поразился – так неожиданно. Думал, что долго и много еще поговорят, обсудят обстоятельно все, взвесят, а вышло просто как – собрала сумку небольшую, да и конец! Поглядел на нее растерянно, непонимающе вроде. - Ухожу я, - пояснила, - насовсем. - Уже? – поднялся из-за стола Иван Семенович; заканчивал обедать сам, задержался в управе чуток. - Чего же ждать? – будто усмехнулась жена. – Зачем? - Да, конечно, - вяло согласился он, себе удивляясь, что не жалость, а удивительное безразличие угнетает его. Отложив салфетку, сел снова, упираясь ладонями в колени, и молча глядел, как будто впервые видел ее или же навсегда насмотреться хотел на нее. Перекладывая сумку из руки в руку, стояла она перед ним тоже молча, потом села, а сумку у ног поставила. - Вот это и все? – указал на сумку Иван Семенович глазами. - Остальное позже возьму. Чего спешить. - Конечно. Еще посидели молча, как малознакомые, кому говорить не о чем. - Брысь! – вдруг прикрикнула она на кошку, которая подкрадывалась к столу с едой, и поднялась. - Ну, я пошла, Иван… Он и сам поднялся и вышел за ней. В прихожей подал ей пальто. «Не впервые ли?» - подумал. Она усмехнулась, сказала: - Я не хочу, чтобы ты думал обо мне плохо… Слышишь, Иван? - Слышу. - Ты пойми: не ревность во мне и не гордыня. - Понимаю. - Я знаю: не любишь ее… Но и меня не любишь, наверное… Тянет тебя к иным – ищи, пока успокоишься. Я тоже среди других стоять буду; почувствуешь, что я тебе нужнее – приходи. А быть для домашнего употребления не могу. Только я. Понял? Он кивнул головой. - Возможно, переборол бы себя, если бы остались с тобой… Но зачем я буду неволить тебя? Честный и свободный выбор признаю, а не принуждение или привычку… - Ну, прощай, - протянула она руку и уже из-за двери крикнула: - Адрес я на комоде оставила! Иван Семенович закрыл двери на ключ и долго потом ходил по комнатам, думая о том, как в простоте своей чрезвычайно сложна жизнь. На другой день, встретив на заводском дворе Куницу, сказал ему: - А Наталка ушла. - Куда? – рассеянно спросил Куница. - Не знаю… Совсем ушла… Развелись… - Ёо? – подсвистнул Куница и, не зная зачем, расстегнул свою кожанку. Потом, поискав неведомо что в боковых карманах, снова старательно застегнулся и сложил руки. - Н-да… - поглядел он вверх на высокую антенну над управленческим домом. – Дела… А все ты, Ванька, все ты… Психология! Философия. Накрутил – вот теперь и разматывай… Да… И вроде оправдываясь, а Ивана Семеновича обвиняя: - Я же говорил, а может, не надо. Баба, она, Ванька, баба и есть… У нее, браток, своя мерка. Она знает: черное – черное, белое – белое… А ты с экспериментами всякими… Вот и вышло… А главное, понять не могу: еще и не грешил, а уже каяться начал… - Не каяться, - покривился Иван Семенович, и начал долго и обстоятельно пояснять Кунице, как по его плану могло все это выйти, да как оно вправду из-за Наталки закончилось; потому – не так товарищу, как себе самому, повторял все, что она говорила. - Здорово! – покрутил головой Куница. – Так здорово, что аж чересчур… А может, правда ее? Проверь себя, Ванька? – поглядел он несмело на Ивана Семеновича и сразу заспешил: - А впрочем, не советую ничего, не могу советовать… Твое дело, Ванька, сам думай… Но о чем мог думать теперь Иван Семенович? Разве не решено все за него; разве все они, даже Наталка, не толкают его к тому, против чего он артачился? Разве не Наталка поставила его перед необходимостью искать другую? Она! Только что означает искать для него, Ивана Семеновича? Ведь изо всех он знает лишь двух: Наталка сама уходит, значит, Завадская? Чем больше уединенными вечерами думал обо всем этом Иван Семенович, тем сильнее злился на певицу. Это все из-за нее пошло, если бы не она, текло бы все по-старому, тихо и покойно… Но в чем он может упрекнуть ее? Разве покушалась она на него? Заманивала? Уговаривала? Напротив, она и пальцем не поманила его. Он неинтересный ей, ненужный, безразличный! В общем, он не существует для нее! Больше никто не существует для нее, только Сквирский! И если б не этот долговязый пьяница, возможно, и она была бы не такая; во всяком случае, не говорила бы с Иваном Семеновичем так, как в последний раз… Потому и не думала бы так, потому и относилась бы к Ивану Семеновичу иначе. Однажды зародившись, мысли об этом не покидали Ивана Семеновича до тех пор, пока не смутили как-то вечером: почему бы ему самому не изменить всю ситуацию, почему не попробовать ему устранить инженера Сквирского? Напрасно он гнал мысли прочь, они одолевали его все сильнее. Начинаясь о чем-то ином, они незаметно переходили на то же самое, запутанное и невыразимое, короткое и яркое… Без Сквирского он смог бы, собственно, взять от нее то, что можно взять от всякой женщины, ведь больше ему и не нужно от нее. А раз так, это вернуло бы ему утраченные покой и равновесие; во всяком случае, убедило, что Завадская, как Завадская, нужна ему в жизни ни меньше ни больше, чем всякая иная случайная женщина. Отринувши же ее, он, конечно, возвратится к Наталке… Что до инженера Сквирского, то устранить его довольно легко: Иван Семенович мог бы отправить его куда-нибудь, когда нужно, даже на долгое время… Пусть бы покатался! Простота плана озадачила Ивана Семеновича – тяжело было его отринуть. Иван Семенович попытался убедить себя, что это незаконно, но интересы завода давно требовали две важные командировки, какие дальше отодвигать невозможно: надо, чтобы они состоялись до ухода в отпуск Ивана Семеновича. Звирятин должен его подменить, значит, посылать его в командировку нельзя – надо принимать дела, много чего совместно обдумать; выходит, остается Сквирский – из молодых самый серьезный. И не Ивана Семеновича вина, что все так сошлось… Не будь этой Завадской, отправил бы Иван Семенович Сквирского? Отправил бы. Так почему же повинен он теперь думать о том, этично ли? Глупости! Иван Семенович растерялся. Знал, что не додумает до конца, чувствовал, что и додумав, развязать сам ничего не сможет: перепутано все, а главное – не одного его касается. Как может он за всех решать, да хоть бы и за самого себя, если величин, какие входят в задачу, не знает? Дело сложное, а он видит его только с одной стороны, советоваться нужно, с другими сообща обсудить. А главное – не горячиться, не спешить; прав инженер Сквирский – все наши беды оттого, что на первом – лучшем – останавливается… И мысль об этом привела его к двери Сквирского. - Какой неожиданный гость! – встретил его в прихожей Мюфке. – Я, говорю, какой приятный гость, товарищ Орловец! Сколько лет, как тот говорил, сколько зим! Он вытер волосатые ручки о полы засаленного пиджачка своего и кинулся стягивать с Ивана Семеновича бекешу. Низенький, тянул он ее вниз, волоча по полу, удивленный неожиданной тяжестью ее. - Хорошая бекеша, - приговаривал он, - теплая бекеша! Сразу видно, любит товарищ Орловец тепло… А раз любит тепло – укромное местечко, значит, любит… Гнездышко… Но и другое любит товарищ Орловец – теории всякие… Любит о жизни нашей задуматься… Вот и приходит он к инженеру Сквирскому! - Да, приходит, - подтвердил Иван Семенович. – Дома он? - Дома, дома, товарищ Орловец… И при вдохновении, целый вечер и прикладывается. Гость к вам, Владимир Петрович! – постучал он к Сквирскому и, не дожидаясь ответа, подтолкнул Ивана Семеновича к нему в комнату. - Кто там? – поднялся из-за стола Сквирский и не удивился никак, увидев Ивана Семеновича. – Прошу! – пододвинул он ему кресло и вытащил из-за книжек еще рюмку. - Читаете? – лишь бы сказать что-то, поинтересовался гость, показывая на раскрытые книжки на столе. - Да… В общем, - налил Сквирский по чарке. Выпив, он зажмурился и, казалось, совсем забыл о госте. - А я к вам, - начал Иван Семенович и замолчал, не находя слов. - Да, - согласился Сквирский. – Говорите. - С повинной. Сквирский глянул на миг и снова зажмурился так быстро, что показалось, подмигнул он Ивану Семеновичу весело и с намеком. - А грех в чем? – спросил он равнодушно. Иван Семенович встал и прошелся по комнате. - Видите, Сквирский, я хотел вас услать отсюда… Дела делами, а мне лично нужно это… По крайней мере, кажется иногда, что нужно… Сквирский раскрыл сначала правый глаз, потом левый, а правый зажмурил – вроде сравнивал зрение; дальше открыл оба и налил себе чарку. - Рассказывайте. «Какого черта я тут?» - подумал Иван Семенович, глядя в безвыразительные, казалось, рыбьи какие-то глаза хозяина, и сразу разразился словами простыми и искренними, вроде как на исповеди. Говорил тихо и вразумительно, будто не о себе сказывал, не скрывал ничего и не стыдился; рассказывал все, что пережил, о чем задумал, и с каждым словом чувствовал, как ему становится легче, спокойнее. - Все, - закончил он, когда поведал об искушении отрядить в командировку Сквирского. - Все? – довольно переспросил тот и вдруг прошелестел тихим и счастливым смешком: - Это хорошо… - Что хорошо? – оторопел Иван Семенович, проливая водку мимо чарки. – Что хорошо, наконец? – выкрикнул он оскорбленно, когда рассмеялся Сквирский еще громче. - Все! – торжественно провозгласил тот, будто тост какой, и, встав, поднял высоко чарку. – Поймите, что этого я сам хочу! Он подошел к Ивану Семеновичу и молча, положив ему руки на плечи, глядя какое-то время на него, будто убеждался, можно ли ему все сказать. - Вы меня откомандировать хотели – именно этого я и хочу. Вру, простите, не в командировку хочу, а желаю совсем отсюда уехать, в другое место перевестись. Потому и радуюсь, вижу, что поможете. У меня уже все готово, уже и приглашение на новую службу в кармане; надо только, чтобы вы не задерживали, чтобы дал завод свое согласие… Он помолчал, паузой подчеркивая просьбу. - Вот как человек человека, не как начальство прошу я вас: помогите мне отсюда перевестись. Вы же знаете, бывают обстоятельства… Всякие бывают обстоятельства, - неожиданно подхихикнул он и, подойдя к столу, налил себе чарку. - Поможете? – поднес он ее на уровень глаз и пронзительно посмотрел на Ивана Семеновича. Блеск ясный нестерпимо мелькнул то ли в очах его, то ли в чарке; острый такой, что заставил отвернуться Ивана Семеновича. - Ну? Поможете? – вскрикнул нетерпеливо Сквирский. - Зачем вам? – хотел спросить Иван Семенович, да, чувствуя, что важны для него не причины, а последствия, ответил: - Конечно, коли надо вам… Сквирский выпил и, сев, задумался. - Теперь поговорим. Только откровенно, - опередил он Ивана Семеновича, а тот, подойдя к книжному шкафу, тупо глядел на непонятные ему на иностранных языках надписи на корешках книг. - Значит, вы думаете, что это не любовь? – не акцентируя вопроса, процедил Сквирский и сразу же, не дожидаясь ответа, подтвердил: - Разумеется. Чтобы полюбить женщину, надо полюбить ее, как человека. Искать в женщине человека – это суть любви; в ней разность полов подчеркивает единство естества. Но что вам Завадская как человек? Иван Семенович молчал, да Сквирский и не потребовал его реплики; опершись на локти, говорил сосредоточенно, будто диктуя что-то важное стенографистке: - Итак, это обычное влечение, элементарная страсть, для какой женщина есть женщина; это есть вожделение, для какого часть имеет значение лишь женская стать. Это явление потребности, что толкает мужчину к женщине, независимо от ее индивидуальности и сути; это есть надобность вообще – в женщине, персонификация которой не обязательна и в большинстве случаев целиком случайна. Иван Семенович посмотрел на него, не понимая, зачем тот все это говорит. - Я упрощаю, - успокоил его инженер. – Подытоживаю. Любовь – это поиск и выбор; страсть – это стихия и случай. В любви каждый из нас выбирает кого-то среди тех, к кому он может пылать страстью. Он помолчал, чтобы с удовлетворением закончить: «Вот мы и поговорили!» - хоть Иван Семенович за все время и слова не вымолвил. - А теперь едем! - Куда? – удивился Иван Семенович. - К Завадской. Так решительно заявил это Сквирский, что Иван Семенович сразу почувствовал – возражать поздно. Скрутил большую цигарку и пошел одеваться. Ехали молча, только Сквирский приговаривал иногда: «Прекрасно… Погляжу…» У двери, подняв уже руку, чтобы звонить Завадской, сказал: - Пусть не удивляет вас, что я с вами откровенен… По-моему, так и надо – не прятаться со своей жизнью. Меньше ошибок сделаешь. Завадская вышла в гостиную вялая и неприветливая. - Что с тобой? – сразу заметил это Сквирский. - Пустое, не беспокойтесь, мигрень. И удивленно, не понимая, к чему он снова здесь, посмотрела на Ивана Семеновича. - Садитесь. - Мигрень? – недовольно протянул Сквирский. – Досадно. Я надеялся на коротенькую, но важную беседу, обязательно в присутствии товарища Орловца… Предпоследний акт нашей драмы! И под занавес! И, вроде забыв о ее мигрени, повернулся к Ивану Семеновичу: - Мы говорить будем просто, как люди, что встретились на узкой тропке над пропастью… Такова наша жизнь: пропасть и узкая тропка над ней… Он налил себе чарку водки и выпил. - Этой женщине, - показал он на хозяйку, - кажется, что она любит меня. Иван Семенович посмотрел на Завадскую: она сидела, откинувшись на спинку дивана и, не то боль, не то смех трогал ее щеки. - Говорю «кажется», потому все это нужно еще хорошо испытать: может, это и не любовь, а что-то гораздо элементарнее. Вот и у вас, - серьезно поклонился он Ивану Семеновичу, - есть все для того, чтобы казалось, что вы любите ее, даже очень… Он усмехнулся иронично и повысил голос: - Следовательно, каждый из вас должен крепко и внимательно себя перепроверить. Для этого я уезжаю отсюда. - Куда? – не шевельнулась Завадская, только по ее лицу пошли серые пятна. - Далеко и навсегда. Я исчезаю, чтобы дать тебе возможность поставить на мое место других: может, и не обязателен я, Владимир Петрович Сквирский, инженер и пьяница. Это бывает: субъект возбуждает в ком-то страсть, а неудовлетворенное вожделение чье-то само ищет себе объект. Об этом напоминать тебе будет присутствие товарища Орловца. - Ну а если проверю? - едва слышно спросила Завадская. - Тогда приедешь ко мне. - Куда? - На Урал. Я нарочно выбираю его – там нет оперы. - Что? – побледнела Завадская, прикрыла ладонью глаза, будто боялась глянуть в ту пропасть, что пролегла перед ней. - Да, это последнее твое испытание: я или музыка. Допустим, что, перепроверив себя с другими, признаешь; из всех люб только я… Чем же ты докажешь, что снова не ошиблась. Отдашься мне? Доказательство наименьшее. Ведь при некоторых условиях ты можешь отдаться и другим. Нет, этого мало. Говоря: «Только ты!» - должна дать доказательство, какое ты не дашь никому больше: не совместное ложе, а частицу себя самой! Дивное чувство окутало Ивана Семеновича: разве не то же самое говорила ему Завадская, когда в последний раз виделся с ней? К чему же глядеть теперь на Сквирского потрясенно, так будто и мысли не допускала, что такое слышать можно… - Я не знаю, - шептала она растерянно. - Я не знаю… Это же безумие! Пойми же, что ты сумасшедший… - А ты же любишь меня, - усмехнулся он горько. – А возможно, и не знаешь, какой я… Он налил себе чарку, а руки его дрожали, и тихо звенело стекло… - Зачем это вы? – устало допытывался Иван Семенович. Тот повернулся к нему, бледный, как никогда: - Недогадливый вы, товарищ… Я же люблю ее. Перевод с украинского Петра Чалого.
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
