Евген Плужник. Недуг
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Евген Плужник. Недуг

2019 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Евген ПЛУЖНИК

Недуг

Роман

ХVI

Провожала Сквирского Завадская с Иваном Семеновичем.

Прибыли на вокзал, когда Сквирский уже управился со своим багажом и, не суетясь, расплачивался с носильщиками. На перроне было малолюдно, и они еще издалека заметили высокую и тощую фигуру инженера.

- Вот и он, - испуганно прошептала Завадская, на миг остановившись так неожиданно, что Иван Семенович, спешивший за ней, едва успел отступиться.

Сквирский встретил их спокойной улыбкой.

- Добрый вечер! – поклонился он, не подавая руки, но уже Завадская сама ухватила ее порывом таким, как будто хотела спрятать ее у себя на груди. Казалось, не отпускает она Сквирского, чтобы много-много – короткими да болючими, обжигающими, как уголек, словами – сказать ему, но не успевала слова те находить, и только смотрела на него с укором и мольбой.

«Как собака», - с досадой подумал Иван Семенович, припомнив, что таким влажным блеском темнеют глаза борзых, когда забирают у них щенят…

В замешательстве почувствовав себя лишним, он, купив не нужный и не интересный ему журнал, отошел на несколько шагов в сторону и, невнимательно перелистывая страницы, думал о том, как могло случиться, что взял он на себя эту незадачливую и нехорошую роль молчаливого и неуместного свидетеля… Но он не винил себя: все из-за Сквирского. Накануне тот, расставаясь с сотрудниками в управе, только кивнул головой Ивану Семеновичу: «С вами я не прощаюсь, - сказал, - ведь мы еще увидимся». Такая уверенность слышалась в его голосе, что не возразил Иван Семенович, а потом до вечера думал, где же может он встретиться со Сквирским, где его искать надо и решил, что у Завадской.

Там они и вправду свиделись. В тот вечер было у певицы большое, незнакомое Ивану Семеновичу, общество; среди многих бритых мужчин и стриженных дам, какие живописностью поз и многозначительностью пауз искупали пустоту своей беседы, узнал он только грузного антрепренера Скорика да горбуна-композитора. Все они были настроены весело, и за вином – счастливым даром Крыма и Кавказа – мало кто заметил печальную фигуру трезвого Ивана Семеновича, какой, войдя, сразу скрылся в углу за пальмой. Там, такой, как и всегда, в той самой позе, цедил Сквирский за чаркой чарку.

- Вы хотите мне что-то сказать? – подсел к нему Иван Семенович, когда поздоровался с хозяйкой.

- Я хочу поблагодарить вас за помощь. Без вас я бы не смог так быстро оформить перевод на другое место работы, а вы же знаете, как мне это нужно. И вам, - добавил инженер после паузы.

- Это все? – Иван Семенович сам не знал, что бы он еще желал услышать, и уже хотел подняться, уйти прочь, как подошла Завадская.

- Ну, что же, товарищ Орловец, - подала она бокал искристого шампанского. – Выпьем!

И в нижнем регистре – арфой – простонала:

- Это ж меня пропивают…

Да взяла себя в руки и уже просто – хоть и боль не скрывая – попросила:

- Завтра уезжает Владимир… Так вы поможете мне… проводить его…

И вот должен теперь Иван Семенович стоять около этого желтого вагона, слушать их обрывистый и несвязный разговор.

Когда позвонили дважды, сказала Завадская, вроде только сейчас поняла:

- Значит, уезжаешь…

- Да, еду.

Он взял ее руку без рукавички и бережно поднес к губам.

- И больше ничего не скажешь? Ничего не передумал? – как от боли прижмурила она глаза, будто упал его поцелуй ей на горячую и растревоженную рану.

Он молчал.

- Только такой ценой? Не меньше? – совсем зажмурила она глаза, боясь его ответа, как удара.

Но он засмеялся коротко, как к ребенку:

- Чудачка! Ты сама с собой торгуешься.

- Ну, тогда дай я поцелую тебя, - промолвила она виновато и, став на цыпочки, поцеловала его глаза.

- Прощайте, товарищ Орловец, - протянул инженер руку Ивану Семеновичу. – Возможно, что мы заблуждаемся, а все же мы делаем наименьшую из возможных ошибок.

Поезд тронул. Сквирский заскочил на площадку и, махнув рукой, исчез в глубине вагона.

Дивно рванулась за ним женщина и враз остановилась, бессильно свесила руки.

- Вот и поехал, - лишь губами прошептала она, когда мелькнули красные фонари последнего вагона. – Зачем он так? Ну, зачем? – обернулась она к Ивану Семеновичу и неожиданно позвала его:

- Орлик…

Тихим теплом окутало Ивана Семеновича это слово - так его никто никогда не звал. «Орлик», - попробовал он про себя повторить ее интонацию и всю молчаливую дорогу, к самому дому ее, думал, что теперь он не самый ли близкий этой женщине, ведь ни перед кем она так не открывалась…

С той поры он стал бывать у нее каждый вечер.

- Вы непременно приходите ко мне, Орлик, - просила она, - мне с  вами хорошо. Людей видеть мне не хочется теперь; какое-то время даже не приму никого… А вы какой-то такой… И здесь, и нет вас… Я и не одна, и никто не мешает мне думать… А мне так много теперь надо обдумать… Вы же знаете.

Это «обдумать» напоминало Ивану Семеновичу Наталку; оно тянуло за собой ее же схожее «проверь себя», и от этого рушился тот мир и покой, что в этой комнате поселялись было в его душе. Тогда понимал, что все это не его, Ивана Семеновича, жизнь, а инженера Сквирского странный и нелепый эксперимент.

Он забивался в угол за пальму, там больше не искрился на столике графинчик и старался не думать, гнал мысли прочь шелестом страниц театральных альбомов певицы. А она притворно, а может, и вправду, не замечая его настроения, расспрашивала без интереса в голосе о его жизни, о заводе, о всяких новостях…

Потом пили чай в просторной белой столовой с тем, похожим на какого-то писателя, бородачом, который открывал когда-то дверь Ивану Семеновичу. Это был хозяин жилища, адвокат Шпара, давний – как дознался Иван Семенович – приятель отца Завадской. Возвращался он домой только к чаю, утомленный и раздраженный, говорил мало и обрывисто, скоренько выпив стакан чая, поспешал в свой кабинет. Представился он Ивану Семеновичу с самого начала как-то странно – не то как старый, крепко докучливый знакомый, не то как случайный и совсем неинтересный незнакомец; почти не обращался к нему, зато часто ласково и одобрительно посмеивался.

- Ну как, Ирок? – спрашивал он каждый вечер, незаметно окидывая ее внимательным и озабоченным взглядом. – Веселимся?

И неведомо кого укорял, ласково улыбаясь Ивану Семеновичу.

- Эх, вы, алхимики!

- Веселюсь, - отвечала она обычно, а однажды так горько, что помрачнел Шпара.

- Никто не виноват. Сама. Обабилась. Раскисла. Зачем забросила музыку? В опере петь охоты нет, концерт бы…

- А… музыка! – фыркнула она ноздрями. – Что мне музыка…

- Без него, - закончил серьезно Шпара.

- Да, без него! – зазвенел зло ее голос.

- Но, раз так, - отважился Иван Семенович, - значит…

- Значит, довольно! – отрубила Завадская и уже погодя, как ушел к себе Шпара, сказала:

- Вы никогда со мной об этом не говорите. Понятно? Никогда! А еще запомните: при любом «значит»… для вас лично ничего не меняется. Хоть как решу я то, что должна решить, вы не проиграть, не выиграть не можете, ведь вы всегда остаетесь для меня тем, кем были и есть. Не больше.

И, наверное, прочитав что-то в его взгляде, закончила неожиданно мягко:

- Душевным, хорошим Орликом… Да? Другом, какой не будет серчать на меня за откровенность…

Иван Семенович не обижался, но на душе у Ивана Семеновича болело. Не сердился, так как знал ее манеру понимать его так, как понимала; болело, так как не понимал себя, зачем ему – третьему – путаться в этой сложной игре двоих, в какой он вправду не выиграть, не проиграть не может…

Два дня не появлялся он у Завадской – зачем ему вообще ходить к ней? - а когда на третий вечер пришел, встретил на лестнице большое и  веселое общество.

- А, начальство! – пьяно приветствовал его Звирятин и, усмехаясь не без намека, объявил: - Вот хорошо, что вы явились! Теперь полный комплект! Все второстепенные персонажи на месте! Ну, а герой…

Он вдалеке, он не услышит…

- Врете вы… на полтона…- сурово остановила его Завадская, и к Ивану Семеновичу: - Это правда прекрасно, что вы подвернулись, Орлик! Идемте с нами! Мы гуляем… То есть кутим второй день…

- Не пьянствуем, голубка, а только собираемся, - поправил ее серьезно Скорик – антрепренер. – Эти два дня – это лишь интродукция.

- Правда, пан отче? – хлопнул он по плечу Иеронима Трехсветского, какой не то смехом, не то кашлем зашелся.

Сколько дней тянулось потом чадное похмельное кружение из ресторана в ресторан, пока сказала Завадская:

- Хватит!

- Давно пора, - поддержал Шпара, какой в тот вечер вышел к собравшимся в гостиную. Он поглядел на ее осунувшееся с темными кольцами вокруг глаз лицо и осуждающе покачал головой.

- Возмущаетесь? – прищурила она глаза.

- Нет, Ирок, - мягко ответил он, разглаживая свою роскошную бороду. – Возмущаться я перестал еще в седьмом классе гимназии. Теперь я только удивляюсь иногда.

- И…

- И больше всего удивляет меня предрасположенность большинства к тому, чтобы совершать то, что им совсем непотребно: самим себе жизнь портить…

- Вам, юристам, - вмешался в разговор Звирятин, - следует позаботиться, чтобы впредь карали не только тех, кто другим жизнь коверкает, а  и тех, кто свою собственную переводит.

- О, нет! – возразил Шпара. – Эти несчастные сами в себе носят свою кару. Их можно только жалеть.

- Жалеть? Я таких жалеть не могу, ведь все такие, как вы говорите, несчастливые – это или дурни, или же непробиваемые бездельники. Их не жалеть, а бороться против них нужно, как против опасного и вредного элемента.

- Для кого? – пискнул горбатый композитор.

- Для вас, Мурив, для меня, для каждого. Для всех. Вы же поймите, что они снижают общий тонус жизни, навевают мысль, вроде человек и вправду может быть несчастным.

Легкий смешок пробежал по гостиной.

- Я не вижу, что тут смешного, - удивился Звирятин. – Для меня это аксиома: нормальный, здоровый человек несчастным быть не может, ведь не может он хотеть этого.

- По-вашему, все совершается так, как вы хотите?

- В моей личной жизни, разумеется. Из всего, что происходит вокруг, из бескрайности жизненной в мою личную жизнь я беру лишь то, что хочу, то есть то, что мне нужно, и борюсь против всего, что навязывают мне другие, а я не хочу…

- Что до хотения, - заметил Мурив, - не станете же вы возражать, что люди часто желают не только того, что будет им портить жизнь, а и того, чего они просто добыть не могут. В этом тоже корень несчастья.

- Вы ошиблись, как раз с этим я  и не согласен, - довольно усмехнулся Звирятин. – По-моему, нормальный человек хочет только то, что возможно, что достижимо.

- Парадокс, - незаметно в бороду зевнул Шпара.

- Глупости! – вспыхнула белокурая балерина с лорнеткой. – А в любви? Посмотрите, сколько несчастных возлюбленных!

- Да! Да! – послышалось со всех сторон. – Девяносто процентов! Сто! Хоть кого возьми – каждый!

Кто-то начал даже называть имена всех присутствующих.

- Минутку! – крикнул Звирятин, подняв руку, и как наступила тишина, поклонился:

- Дорогие мои! Вы же забыли маленькую деталь: я все время говорил лишь о нормальных!

Раскаты смеха покрыли его реплику.

Эта беседа злила Ивана Семеновича. Все время было у него такое чувство, что это о нем говорят, даром, что не называют, а он никак уразуметь не может, на кого намекают. После непривычных пьяных возлияний голова тупо болела, думалось вяло и невыразимо, и только тогда, как о желаниях заговорили, почувствовал Иван Семенович ясно, что хочет он только одного – спать…

Перевод с украинского Петра Чалого.

Вернуться к оглавлению

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев