Евген Плужник. Недуг
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Евген Плужник. Недуг

2019 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Евген ПЛУЖНИК

Недуг

Роман

XVIII

Это была маленькая, в полуподвале, харчевня из тех, где извозчики на ночь глядя, греются, а днем и утром перешептываются по углам какие-то странные личности, косо и пристально окидывая взглядом всякого нового посетителя; притон дешевых повес и лихих хулиганов, крепко известных в округе и в милиции.

- Н-да… - покрутил носом Куница, присаживаясь к маленькому на тонких ножках столику, накрытому липкой в жирных разводах скатертью.

- Ничего, - подбодрил его Иван Семенович, сам  почувствовав, что не поговорить им в этом закутке, пропитанном чадом дешевого варева и  водки. – Погреемся – да и ко мне…

Не смакуя, тянул Куница пиво и только после паузы долгой ответил, показалось Ивану Семеновичу, с упреком:

- Нет, Ванька… К тебе я не пойду. Дела у меня: нужно на утро кое-что для завкома подогнать… Это же только ты у нас птаха вольная…

Иван Семенович усмехнулся в замешательстве и невольно отвернулся от Куницы: знал, что не выдержит его испытывающего взора. Да, отвернувшись, встретил взгляд насмешливый – одинокого, кроме них, посетителя, человека, видимо, жизнью крепко потертого. Сидел за соседним столиком, возле Ивана Семеновича, меланхолично на порожнюю стопку посматривал, а когда обернулся Иван Семенович, подмигнул ему почему-то иронично, из-под набряклых век серые с хитрыми огоньками глаза показав.

- Да, Ваньк, - мямлил Куница, - птаха ты, можно сказать, вольная, а не завидую тебе… Нет.

И голосом черствым, вроде нарочно хотел, чтобы прозвучало суровее, кинул:

- Все еще путаешься? С той…

- Путаюсь, - ответил вяло Иван Семенович и хотел пояснить, что напрасно так судит его Куница, что он и сам понимает всю бессмыслицу того, что делает, что это вроде недуг какой; да напомнило ему это слово, что обо всем уже давно переговорено, - и только махнул рукой, нудно глотая теплое негустое пиво.

- «Путаюсь», - перекривил его с возмущением приятель. – Эх ты! Калоша…

И, приглушив негодование крепким глотком, говорил спокойнее:

- Ну, путаешься, то черт с тобой, наконец, волочись! Твое дело. Да и не это удивляет нас всех и гневит, а то, что все для тебя эта беспутная волокита, обо всем из-за нее забыл, все кинул… Я не пойму, просто не постигну, - развел он руками, - как таки-так – ради бабы какой-то бросить все, отказаться от дела!.. Тьфу!.. Ну я понимаю: должен иметь человек и свою какую-то личную жизнь, но так… Чтобы так! Нет! Не понимаю…

Молчал, покусывая усы, потом как истину наивысшую выкрикнул:

- Должен человек объединить личное с общественным. Должен найти какую-то гармонию между ними.

- Глупости! – сиплым тенорком выкрикнул незнакомый сосед и непритворно доброжелательно улыбнулся.

- Что? – сбился с толку Куница.

- Глупости, говорю, эта самая гармония. Вещь невозможная.

И уже перед Куницей, покинув свой столик, одергивал кургузый пиджачишко свой, бечевочкой перепоясанный.

- Вы, гражданин мой дорогой, удивляетесь и, может, возмущаетесь, что вот пристает к вам неведомый субъект: дозвольте сказать открыто – блатной… Но вы же станьте выше – а на костюм не обращайте внимания… А что высказался я о гармонии так, то не нахально, по собственному опыту знаю… Да!

Взяв стул и, к ихнему столику подсев, подморгнул:

- Вот вы не гневитесь, граждане мои дорогие, а позвольте мне лучше поведать правдивую историю дней моих, и увидите тогда, что гармония эта самая не больше, как мечта…

Думал Иван Семенович – отошьет Куница нахала, но тот молчал, растерянный, а наглец позвал через плечо звонко:

- Гарсон! Доне муа… полдиковинки!

- Ради знакомства, - пояснил он Кунице. – И, рваными башмаками пристукнув, представился: - Сычев Николай Сергеевич… Прошел огонь и медные трубы… Был всем: легче сказать, кем не был… Но всегда я – и хлопчиком был, и постарше, и сейчас – всегда к людям присматриваюсь. И если бы все вам рассказать, то толстые книжки написать можно. А только скажу я вам одно, граждане вы мои дорогие. Хоть и какие разные все люди, и хоть их – как песка морского, но можно их поделить будто бы на группы.

Есть, которые о себе даже забывают и вечно в будущее устремлены. Чтобы всем, значит, лучше было. Сам, позвольте сказать, и обедать не будет, лишь бы все счастливыми стали. Ну, такому на себя самого, на покой или удовольствия, позвольте сказать, начихать. Это герои и предводители. Им и памятники ставят.

А еще есть такие, что только о себе радеют и все иные для них только звук. Это эгоисты, они несимпатичны. У них только и мысли – как бы пожить всласть, богатство иметь… Театры им и рестораны… А бедность вокруг и люди все братья, так им даже без внимания. Этим обычно памятники не ставят, но в жизни они постоянно вверху и счастливы. И их большинство.

И есть еще, граждане мои дорогие, люди, и люди эти самые наисчастливейшие, что в характере своем хотят совместить и то, и то… Чтобы, значит, позвольте сказать, и о потомках позаботиться, и самим радость в жизни иметь. Ну, а раз борьба, как вот и у нас было, то люди эти, то туда, то сюда – ну, и обычно неудовлетворенность. Для других работает – свое пропадает; за свое возьмется – для всех не успевает.

А совместить это воедино как следует – тяжело и даже невозможно. Знаю на фактах своей жизни, когда вот разглядываю оком разума. Как сам я, значит, хотел объединить все. И есть это смутная правда моей натуры и всего жизненного кругооборота. А чтобы вам стало понятно, нужно знать автобиографию жизни моей.

Сычев, не закусывая, глотнул две стопки и сразу же налил третью, будто боясь, что не позволят ему выпить. Зажмурился довольно и, глядя куда-то вверх, начал высоким сиплым тенором:

- История моя в начале своем, позвольте сказать, одна безликость. Пока не грянула революция, и стал я деятель. Впрочем,  хоть какое начало, а  без него и конца быть не может. А по-другому и понять все, что со мной было, нельзя, не зная, как я пришел к этому. И придется порассказать вам, как я рос.

Отец был мой дьякон. Другие скрывают, что они из духовных и даже срамятся писать о том во всяких анкетах, а я нет. Что же, что дьякон? Каждому нужно на хлеб зарабатывать. Ну, а что до религии, так я, позвольте сказать, присоединяюсь: это есть опиум для народа и даже дурман.

Ну, да религия – это одно и, простите, философия, а отец дьякон – это другое дело и мой батя. А дьякон он был не настолько по образованию, сколько по старости лет – из пономарей выслужился. Доброты был великой, а в жизни несчастлив. Дьяконица его, мать моя, значит, померла, когда я еще кашку ел, родичей никаких не было, а в самом дьяконе хворь – пил. И пил, позвольте сказать, до беспамятства. Из-за этого гоняли его из прихода в приход, и везде он неугодным оставался. Ну, конечно, озлобился отец дьякон на князей церковных и роптал. А когда выпивши, то был как пророк. «Вертоград, - говорит, - погубили! Фарисеи и любостяжатели!» И шел под окна к батюшке и поносил: «Содома, - кричит, бывало, - и Гемморой!» Ну и тексты из Святого писания.

Хоть и сам из духовенства, а ненавидел их. А владыку, архиерея то есть, так только и называл было – «мочало». «Мочало ты, - выкрикивает, - а не князь церкви! Неправых возносишь, а истинных в бездну ввергаешь!»

И заметьте себе, граждане мои дорогие, это слово – «мочало». Слово как слово и, позвольте сказать, ничего больше, а из-за него случился первый катастрофический факт в моей жизни.

Так, выкрикивая, дожился отец дьякон и я с ним, что никуда нас не принимают. А владыка так просто – «иди с миром»! Чем бы оно закончилось, не знаю, да жил в тех краях, около Псела, верст за пять от нас, помещик один, буржуй то есть, Аристарх Аристархович Подопригора. Магнат был, а что уже земли той у него было – Ривьера целая! Усадьба – ампир и домашняя церковь при ней. Так он и попросил владыку, чтобы направил к нему отца моего дьякона. Не за характер его, конечно, а ради красоты службы – за дьяконову гортань. А гортань у отца моего была, позвольте сказать, не голос, а паровоз! Как крикнет, бывало, «Многие лета» - звон оконный! А некоторые пани просто в обморок падали.

И стали вот мы жить в имении Аристарха Аристарховича, помещика Подопригоры. А он и говорит отцу: «Я вас, отец дьякон, кормить буду, и вас, и сынка вашего, и дам на рясу иногда, но только не для того, чтобы вы мне по подворью выкрикивали. Пить пейте, а голос берегите, ибо он вас кормит, и есть вы даже артист».

Стал тут дьякон меньше пить, и покой наступил. И даже обо мне начал было заботиться: позвольте сказать, гардероб справил и отвез в Лубну в бурсу духовную.

Сейчас общее образование и школ таких нет… Что, правда, мало кому и в голову придет – на попа учиться, ведь это теперь невыгодно, да и наука для этого без надобности. Ну, а тогда… Не хотели и брать меня, как дознались, чей я. «Нет, - говорят, - в классе места для него». И снова тут Аристарх Аристархович выручил, помещик Подопригора.

Да только хлопоты, волнения оказались бесплодными. Не успел я обжиться, может, и месяц не минул, слышим, направляется к нам архиерей с Полтавы. Ну, беспокойство, обычно; начальство аж телом спало – похудело. Чистят, моют и всякое такое… Раз заходит к нам в класс сам инспектор. Говорил то, другое. И как предстать, и что сказать… И чтобы руки, значит, чистые. И уже уходить хотел, да вспомнил: «А вы знаете, - спрашивает, - как зовут владыку, наше преосвященство?» А мы – ни писка. «Ну, кто знает?» Молчим. «Ай-ай-ай! – говорит. – Да вы же слышали, как отцы ваши называют его и богу за него молятся! Ну, вот твой тятя как называет владыку?» - да и на меня пальцем, пальцем.

Поднялся я да:

- Мочалом, - отвечаю, - называет.

И-и, гражданин мой дорогой, что тут было! Я уже и владыку того не видел, и в общем – конец. Дьякона вызвали. Что уже там ему обо мне да и о нем самом говорили, не знаю, а только всю обратную дорогу отец смутным был и не пил.

- Сыну, сыну, - сказал. – Так мне не хотелось, чтобы ты в попы вышел!.. Все мечталось, что ты офицер будешь или там профессор какой… А теперь вижу, что на пономаря не вытянешь. Разве, что благодетель наш, Аристарх Аристархович Подопригора не забудет.

И заплакал даже. И домой приехал, как запил, как запил, но уже смирно – и все вздыхал.

А перед Николой зимним и помер.

Остался я сам сиротой как перст.

И был я, граждане мои дорогие, словно беспризорное дитя, а как в тот час-то хоть и в поводыри слепому нищему. Похоронили отца дьякона, хожу я по двору, ну в мыслях и одна тусклота. Отрок, позвольте сказать, был, то есть подросток и даже меньше, а понимал, что некуда мне деваться.

Когда это выходит на крыльцо Аристарх Аристархович, помещик Подопригора, и управляющий с ним. И говорит Аристарх Аристархович:

- Вот дитя, как былинка в поле, а я хочу быть ему за благодетеля.

И показалось: слезы из глаз.

- Отдайте его, - сказал, - в науку к моему повару. Пусть приучается, а на старость – хлеба кусок.

Стал я с того времени на кухне жить и повару возле плиты помогать.

А еще я вам скажу, граждане вы мои дорогие! И папенька мой отец дьякон, и другие, да и я сам – все признавали Аристарха Аристарховича, помещика Подопригору, не иначе как благодетеля. А только, позвольте сказать, есть это одна фантасмагория. Какая же это доброта, когда он от меня корысть имел? Ну, одевали меня, конечно, кормили, но я же днями целыми был ему как слуга. А гости там или еще что, то и ночи не досыпал. Ах, граждане! Да такое богатство имея, мог он меня в школу отдать и даже в академию… И был бы я, возможно, Ньютон какой или книги печатал…

Ну, а ему деньги, конечно, дороже, чем будущее человека!

Так вот и стал я жить на кухне.

Сначала все хорошим мне казалось и был я счастлив совсем. «Ну, - думаю, - есть у меня все, что человеку нужно». Было сладкое, на третье что-то, где пальцем ковыряешь… Известно, ребенок…

Живу я год, живу два, живу и дальше. Картошку чищу, помои выношу… Ну и к кушаньям приглядываюсь… Соус английский и прочее такое… Да только, чем дальше, стало беспокойнее мне. Другие дети, смотришь, и поиграют, и в школу, и развлечения какие-то… А ты, позвольте сказать, как проклятый возле той плиты. С утра до вечера. Кофе спозаранку и легкий завтрак, спустя время – чай, позже второй завтрак, дальше обед, потом чай, снова же такой ужин… Поверите, до часу ночи никогда не ляжешь! И дивно мне – и тогда было да и теперь – сколько ест буржуазия – страх! И все, по-моему, из-за безделья и свободного времени. Одно – делать нечего, а главное, энергия выхода ищет: вот и изводят, значит, заглушают.

А то, смотри, гости наедут – вакханалия, одним словом! А я, как подрос, то возле стола прислуживал; костюм на мне с золотыми нашивками, и вот стою – салфетку там подашь, то, другое… в общем… Так наслужишься, бывало, что ночь придет, ляжешь – сон не берет!

И стал я чувствовать, граждане мои дорогие, всю несправедливость в моей жизни. Не понимать, нет, детский еще ум, конечно, а чувствовать. Что вот, мол, иным куда лучше жить на свете, а они ведь ничем не отличаются, такие же самые. И особенно подталкивал меня в душевных переживаниях вот такой факт.

У Аристарха Аристарховича был только сын. То есть и еще были, да то дочки. И когда я понимать все стал, то они уже замуж вышли и по столицам да заграницам перебывали. С ним же в имении жил только сын, как и отец, Аристарх. Это у них в крови.

И любил же Аристарх Аристархович Подопригора своего сына!

- Есть ты, - бывало, говорит ему, - сын мой и наследник – Аристарх Третий. Ничего для тебя не пожалею!

И правда не жалел. Чего бы не пожелалось Аристарху Третьему, то и есть. Ну, хлопец и капризничал. И то ему не так, и это не угодно. И панькались – нянчились все с ним, простите, как с дурнем. А он ленивый-ленивый был! «Не могу, - заявляет, - в школе учиться, мигрень у меня!» - «Ну, учись дома», - говорит батя. И сразу же учителей ему. Да только и тот плох, и тот некудышный, аж пока приехал один – молодой такой, усики черненькие и блестящие пуговицы. Студент.  

Учатся вот они, а я им в двенадцатом часу завтрак подаю. Ну, подашь да и слушаешь, как они там и о том, и о сем… А больше всего мне георгафия полюбилась… А на кухне повар аж сатанеет, позвольте сказать: «Где тебя лихая година носит! Целый час шляешься!» Молчу, бывало, а сам все думаю о тех заграничных краях из географии… Как там – так ли, как и у нас?

Да и осмелился однажды вечером. Смотрю, гуляет студент, по саду прохаживается… Волос ему лоб прикрыл, а в лице задумчивость… Подступился я тихонько да – кхм… кхм…

А он:

- Чего тебе, хлопче?

- Я, - говорю, - о географии…

Поглядел на меня – и верьте или нет – огонь из очей. А дальше усмехнулся да берет меня за руку, сажает на скамью возле каменной богини и сам рядом присаживается… И такой голос у него задушевный – вот сколько лет минуло – все и звенит он во мне!

- Давно я, - сказал, - присматриваюсь к тебе и вижу, что тебе наука спать не дает…

И как начал, как начал… Много чего я не понял, а кое-что постигнул-таки. Что вот, мол, наука – это все, и, позвольте сказать, сила. С нею люди вырастают. А только что бедному она не доступна – несправедливо. Было это уже вечером  и слышу – кличет меня повар и ругается. Вскочил я бежать, а все же не утерпел.

- А в других краях, - спрашиваю, - как? Ну вот в Пекине, Нанкине и Кантоне?

- Там, - отвечает, - лучше, конечно, культурнее, но все равно: которые бедные – то тем хоть плачь!

Часто после этого наставлял он меня и обо всем, обо всем, граждане мои дорогие, говорили мы с ним.  А больше, позвольте сказать, о несправедливости.

- Вот, - скажет, бывало, - учу я остолопа и идиота. А потому, что деньги… А ты бедный и сиротой остался, может, в тебе талант пропадает… Но жди, - говорит, - скоро уже…

И пойдет, и пойдет такое рассказывать, что я и не разберусь… Про час расплаты какой-то все говорил и что он недалече.

И такая печаль, тоска на меня нашла, что не высказать! То все науку  познать хотелось, чтобы не кухарить, а то уже просто одолела зависть… И даже, позвольте сказать, злость.

«Вот такие, - думаю, - люди! Ну, чем я хуже других? И может, талант пропадает… А поди же – благодетель называется!» И будто  новыми глазами стал я смотреть на жизнь свою на кухне и на Аристарха Аристарховича, помещика Подопригору. А что уже сынок его – так стал он для меня просто как враг и василиск*. Увижу когда – то по телу дрожь…

Спать я перестал и покой потерял. И случилось тут, граждане мои дорогие, такое, что его, позвольте сказать, и в книгах не вычитаешь… Злодейство и даже душегубство! Как я дошел к этому, откуда мне такое пришло в ум – не знаю. А только факт покушения на личную жизнь Аристарха Третьего.

Велел мне повар сготовить для Аристарха Третьего котлеты куриные. Делаю я, а сам глаз от стены не оторву! Что поверну голову, а взгляд снова туда… Что за гипноз такой! Подхожу я к стене и вижу – торчит гвоздик… Гвоздь обычный. И была тут минута, как во сне… Вытаскиваю я тот гвоздик – и в колету! Далее в сухарики ее, поджарил – несу.  Подаю я котлету сыну магната и вроде благодетеля, а сам аж белый…

- Чего это ты, пономарчук, - допытывается он, - бледный такой?

А я только слюну глотнул – да за дверь. Выбежал во двор – ни жив ни мертв: жду. Как поднялся шум в палатах. Как забегались! Коней седлают! За доктором едут!

- Что такое? – спрашиваю сам не свой.

- Паныч, - говорят, - котлету жевал и гвоздиком отравился. Так, что и зуб сломал.

Ну, на другой день отхлестали меня, избили. И может, выгнали бы меня, да известили по телеграфу  о каком-то семейном происшествии в столице, и Аристарх Аристархович выехал той же самой ночью из имения своего вместе с сыном. Уехал и студент.

И остался я снова один на кухне. Да уже вместо детской невинности в сердце был я недоволен долей своей и даже растерян. И всюду с того времени, граждане мои дорогие, видел я, позвольте сказать, несправедливость в том, что вот одни бедные, а другие богатые.

Перевод с украинского Петра Чалого.

Вернуться к оглавлению

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев