Евген Плужник. Недуг
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Евген Плужник. Недуг

2019 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Евген ПЛУЖНИК

Недуг

Роман

XIX

- Врешь ты все! – сказал Куница, но не сердито, а как-то грустно: очаровал его сладенький тенорок Сычева.

- Вру? – удивился тот, тонко и сразу хитрым смешком разлился. – А это уже вы, граждане мои, разбирайтесь, где правда, а где вранье, мое дело маленькое – рассказывать вам историю свою…

Когда смеялся, сбегались у него вокруг глаз тонкие морщины веселья, бледные щечки дрожали мелко; если бы не бородка – подростка-шалуна напоминал бы.  Однако же глаза светились спокойно и внимательно, не смех, а насмешку читал в них Иван Семенович.

- Вру… - не сколько спросил, как утвердил Сычев и, острую иглу луча в стопке разглядывая, пояснил: - Правда чаще на вранье походит… Правда, граждане мои дорогие. Ей верить тяжко…

Выпил, смакуя, и, усмехаясь кротко, дальше продолжил:

- Так вот, как поехал Аристарх Аристархович, помещик Подопригора, с сыном своим в столицу, то уже больше и не вернулись они в свое  имение. Старый вроде помер, а молодой и ныне неведомо где… Ну, революция, и может, башмаки кому-то ваксой начищает…

А управляющий остался на усадьбе, Савва Петрович Сметанкин. Гордый был человек и на немке женатый; да только немка скончалась, а осталась дочка Олимпиада. И, позвольте сказать, был этот Сметанкин цербер страшный и аспид…  Угнетал народ и соки выжимал. Конечно, одно то, что для пана своего старался, а другое – и себе в Миргороде дом под железом купил.  И все очень злились на него и  даже дом поджигали.

Но все это текло мимо меня, как вода, ибо был я в то время какой-то крепко задумчивый. Да и что значило все это, граждане вы мои дорогие,  в сравнении с несчастьями собственной особы! А был я, как видите, очень несчастливый и понимал это, что все из-за бедности. Так что и не  тешило меня ничто, хоть и работы поубавилось…

А работы той – так и совсем мало было. Челядь всю рассчитали, и усадьбу заколотили; ожидало и меня такое, да как забрал пан с собой повара, то управляющий Сметанкин оставил меня готовить – варить ему и дочке. Ну, и другое исполнял я, даже в конторе был за счетовода… И так год за годом.

Может, и позавидовал кто, что вот я чай с булкой пью и пиджачок на мне триковый и даже носовой платок в кармане, да только зря. Как может быть счастлив человек, когда знает свою незначительность, словно ничто он, а вот другие правят всем, потому что богаты? И жил я много лет только на словах, а вправду – будто лунатик.  Все мне безразлично, одна печаль. И только развлечения у меня было – книги читать.

Много я читал, ночи напролет, пока солнце не взойдет…

А книги брал в палатах пана Подопригоры, в главном его кабинете, через окно туда лазил. Сначала трудно давалось чтение, по складам, а дальше освоился и любой стиль понимал. И стало все ясно мне, что к чему оно и в светилах, и в природе… Да только не так я полюбил книжки научные, сколько повествования о людях и жизни в форме, позвольте сказать, литературной…

Ночи, бывало, не сплю, и даже управляющий Сметанкин ругался, что лампу жгу… И больше всего глянулась мне книжка одна – «Том второй», только кто написал ее неизвестно, первые страницы были оторваны.  В книге той о крепостничестве говорилось, как люди его терпели. Так я, трижды ее перечитывая, плакал и не стыдился. Все-таки жалостливо, позвольте сказать, гений писал, а то-таки и я о своей судьбе кручинился!

«Никакой нет разницы, - думал я, - между мной и теми временами! Я такой же самый крепостной и невольник… И бессилен в люди выйти, так и помру – повар и, позвольте сказать, ничто…» И все вспоминал студента, что вот, может, талант пропадает…

А то начну о героях читать: и как они в салонах живут, и на курортах, – и вижу я, что несправедливость кругом. Одни, позвольте сказать, - в поте лица, а  иные – просто в развлечениях… И такой я стал из-за тех книжек печальный, будто перед кончиной, что даже управляющий Сметанкин то заметил.

- Чего это ты, - говорит, - обличье сгубил, только душа да кости? Раз служишь, то за здоровьем следить обязан! А лучше пей  снадобье какое-нибудь или к лекарю пойди…

А я, граждане мои дорогие, всегда был слабосильный, деликатный. Даже есть не все мог, и часто голова кружилась.

- Ах, - думаю, - мне все равно! А вот заберут в солдаты и может, где смерть приму…

Да только если не везет, так уж не везет. Подошел призыв в рекруты. Идут хлопцы некоторые, и я со всеми пошел. Только осмотрел меня врач, постучал, смотрю, головой крутит – не годен! «Как, - спрашиваю, - не гожусь?» Да аж заплакал. А они удивляются все, ведь не  знают, конечно, ни моей жизни, ни моих мыслей…

«Не плачь, - говорит врач, - это в тебе болезнь такая…» И на чужестранном языке что-то добавил. А дальше пояснил, выходит, что у меня какой-то физиологический дефект в теле. А нужно, сказал, водой лечиться и на курорте воздушные ванны принимать…

Вернулся я, в общем, назад, а управляющий Сметанкин ничего. Принял меня снова, и только жалованье убавил.

И жил я  снова так столько лет, да уже книжек не читал больше: убедился, что все они объяснить могут, а только помочь мне – никак! А от тоскливого житья купил себе гитару и даже романсы в полный голос пел. А чаще один, русский:

Уж не жду от жизни ничего я

И не жаль мне прошлого ничуть…

Уходил с гитарой в излюбленное место – дуб в саду и вокруг приятная тишь… Напеваю, было, а в голове думы… Ну, в саду зелень, конечно, а когда ночь – то и месяц… В общем, поэтично…

И стал я замечать, граждане мои дорогие, факт один, возможно, случайность какая, а только если бы не он, то, может бы, мы не встретились здесь… Только я, было, струн коснусь и прелюдию какую-нибудь наиграю – гляжу, и управляющего дочка Олимпиада по стежкам-дорожкам променад вроде делает…

А надо вам знать, натура у Олимпиады художественная чрезвычайно. Из себя высокая, и полнота форм, как у каменных богинь, что в саду помещика Подопригоры. Коса, позвольте сказать,  как раз ниже пояса, а в очах вроде туман какой – задумчивость. Так что и сваталось много, да только конфузились, ибо Олимпиада – «Не иначе, - говорит, - как за благородного выйду замуж, его осчастливлю».

А сама чаще на пианино разных композиторов играет и больше бездельничает – ни за холодную воду. Или там книжку в руки – и в саду ягоду срывает.

Так вот и  стала эта Олимпиада все чаще мне в глазах мелькать, когда я, бывало, в сопровождении гитары тоску свою выливаю. Ну, а я ничего… «Это она, - думаю, - прогуливается на свежем воздухе». Только однажды нашла на меня такая грусть, такая печаль, а гитара так просто плачет… Детство я свое припомнил и всю биографию,  а особенно одиночество сердце рвет… Что вот никто мне и слова не скажет…

Когда слышу, вроде кто-то «ах!» возле меня. Глядь, а она стоит напротив, и цветы в руке…

- Чего это вы, - спрашивает, - Николай Сергеевич, грустный такой? А голос у вас – просто тенор лиричный…

- Ах, – отвечаю, - Олимпиада Саввична, жизнь у меня невеселая! Если откровенно – то просто печальная картина…

- А вы не теряйте надежды на лучшее! – говорит. А дальше, вроде фантастичное видение какое, с глаз моих за кустом исчезла…

Ах, и зачем она заговорила со мной, дорогие вы мои граждане! Она высказалась, да, позвольте сказать, и спать пошла, а меня сразу  полымя опалило! Просто в огне. И не спал ночь.

Да что та ночь – чуть ли не все лето ходил как в воду опущенный! Не сплю, не ем, в груди одна страсть. Растерялся я, места себе не нахожу, было, по дому что делаю или в конторе за счетами – сам не свой и все у меня из рук падает… Поверите, до того дошло, что гуся на обед щиплю, а мне так и мерещится беленькая Олимпиада, ее шея, как у лебедушки… Словом, увидел я  в ней зазнобу и даже по-настоящему полюбил.

Ах, и что же есть любовь, граждане вы мои дорогие!

Просто будто на высокой горе стоишь, и дух тебе захватывает! А уж что радость от того, так мучительная!

«Ну, - думаю, - Сычев, закрутился твой роман и может, счастливым будешь!»

И иногда просто, как дурень какой, сам себе смеюсь. А того и в мыслях нет, кто я и кто она – Олимпиада Саввична Сметанкина! Коли уж любовь – так безоглядная, и все тогда вроде равны.

Вот есть неверящие в любовь, считают – на материальном все замешано… А я так думаю, что это – ошибка и только! И даже много таких книжек есть, где все это описано…

Целое лето я так огнем горел и все втайне. А дальше-таки не вытерпел и в августе решил объясниться с ней.

Вечером случилось. В саду-таки. Я себе под дубом на гитаре играю, а Олимпиада Саввична с французской книжкой задумчивая по тропинке прогуливается.

Ну и как-то беседу затеяли. Вначале в общем – то, другое… Потом и о природе.  А далее насмелился я, да и говорю:

- А позвольте спросить вас, Олимпиада Саввична, как вы смотрите на любовь?

Тут задумалась она и только ресницами моргает.

- Есть это, - отвечает, - поэзия и мой идеал. Да только тяжело сейчас  полюбить кого-то, ибо бескультурье везде и одни мужики кругом… А мне снится каждую ночь большой свет, да только тятенька мой не пускает меня к тетке в Тулу! А там бы я быстро героя себе нашла…

Сама же руками за голову хватается и в лице меняется.

- Ах, - говорит, - это во мне снова нервы! Пойду для успокоения капли выпью.

Ушла она, а я будто в пропасть провалился. Руки, ноги – вроде деревянные и в сто пудов. «Я к ней со всей любовью, а она, думаю, в Тулу – героя искать!» Ухватил я тут гитару и о дуб ее грохнул. Звук жалобный такой раздался, просто плач – и будто проснулся я… Прибежал я на кухню и пишу ей письмо. Много чего написал я ей, так что и не припомню теперь: давно уж деялось это, да в горячке я был тогда, как в дыму весь… А суть такова, что люблю я ее, а с ее стороны – одно жестокосердие. А что повар я и будто бы не благородный герой, так это глупости, ведь главное – чтобы любить всем сердцем. А культурность, она, как  деньги, ею обзавестись можно. Лишь бы любовь, взаимность с ее стороны, а то я и по-французски говорить смогу, ведь все люди одинаковы и всяк любое выучит… Много-много разных мыслей я ей понаписал, а утром понес им кофе и письмо ей отдал.

Уже и пообедали они, уже и вечер наступает, а мне никакого ответа. Хлопочусь я на кухне, когда вдруг – скрип! – а на пороге Олимпиада! Поднялся я, пиджачок триковый обдергиваю, а глаз не отведу…

А она и говорит:

- Вы писали мне письмо о любви, а это нахальство. Посмотрите -  кто я такая и что вы? Я гимназию с медалью закончила и французский знаю. А еще и богат мой отец… А вы – кухарка и совсем ничто. Так что и любовь тут ни к чему! А что у вас в письме о том, что все люди одинаковы, так то говорит ваша зависть. Есть люди, которые благородные и всеми правят, и культурные, а есть такие – мужики, они законы исполняют или на хлеб зарабатывают. Вот попробуйте стать героем – тогда и говорите! Я вам все высказала, а еще встретится с  вами папа…

Тут открылась дверь, и вошел сам Савва Петрович Сметанкин.

- Сейчас же мне уйди отсюда, Олимпиада! – кричит. – А ты, сукин сын, - это уж мне, позвольте сказать, - слушай, что я тебе скажу! Другого прохвоста убил бы, чтобы и дух из него вон, ну а ты слабосильный физически, я с тобой лишь побеседую! Ах, ты ж погань, - кричит, -  несчастная! – и много других слов… - Ах какой! «Одинаковы все и по-французски через любовь заговорю!»  Да я тебя с твоей любовью махом в порошок сотру! Прочь отсюда, и чтоб следа твоего здесь не было! Вот тебе твои деньги и завтра же выметайся из имения!

Положил он мне на стол 6 рублей 39 копеек, стукнул дверью и исчез.

И будто умер я тут, граждане мои дорогие! То есть ни мысли, ни чувства – одно дыхание. Сидел, сидел я у плиты, а дальше поднялся, собрал все, что было у меня, связываю в узелок… И так мне больно, так  больно – лучше вовсе не жить! А как снял с себя пиджачок триковый, я его на праздники берег – нуар на цвету и в полоску – так просто заплакал.

И как не заплакать было, граждане вы мои дорогие! Полжизни я тогда отрывал от себя и сердце рвал, и на будущее не имел ничего и не знал, где голову приклоню!

И пошел я тогда в Миргород.

Это не столица, конечно, и никакой не Киев, а все же город и, позвольте сказать,  центр: три мельницы паровых – одна так и трехэтажная; школ много, и одна даже такая, где горшки лепят. Конечно, торговля всякая, особенно в воскресные дни, и магазины… А на вокзале железнодорожном памятник славно известному писателю Николаю Васильевичу Гоголю – стоит он, а вокруг цветы. Тут и гуляют, кому охота, а для других сад в самом городке и даже народный дом для отдыха.

А люди живут кто как: одни хлеб сеют, есть и чиновники, а больше тех, кто базаром кормится – так и смотрят, что бы купить или продать…

Пришел я туда, думал, что сгину. Не знаю никого и что дальше делать. Живу на постоялом дворе, а вечером у ворот сяду, семечки лущу… Все одно, ничего не поделаешь, хоть иди и утопись. Подходит ко мне франт в котелке и смотрит на меня с улыбкой.

- Крепко мне ваш облик знаком, - сказал. – Вы не Грицко Колешкович Водопьян из Малых Стороженец? Он еще мне сорок копеек должен.

- Нет, - отвечаю, - я не Грицко Колешкович  Водопьян, а Сычев Николай Сергеевич.

- Ну, то, что такого! – усмехнулся. – Я Самойло Ильич Рыбкин, служу в гастрономично-мануфактурном предприятии.

Ножку о ножку стукнул и поклонился.

- Очень приятно,  - говорю. – Садитесь, коли желаете.

Сел он, поговорили мы немного – вижу, просвещенный во всем человек, одно слово – горожанин.

И стал он ко мне почти каждый вечер заходить, а то и погулять куда пойдем вдвоем. Рассказал я ему понемногу о житье своем, и что вот-вот деньги кончаются, а он сочувствует.

- Симпатичный вы, - говорит, - человек, да только очень идеалист. А о завтрашнем дне не волнуйтесь – я вам место подыщу и никаких процентов мне за это не нужно.

Правда, за какую-то неделю сделал он меня поваром и лакеем в отеле «Эрмитаж», что за углом возле аптеки.

И стал я, граждане мои дорогие, наймит. Приедет, бывало, бурбон какой свиней покупать или так, по необходимости, - а ты ему готовь разные изысканные кушанья, кровать ему стели, в магазин для него сбегай! Да еще и вашим благородием называешь, чтобы на чай дал! Эх! И кинул бы ему тот двугривенный просто в  лицо – да что поделаешь, с того живешь!

Обретаюсь я в «Эрмитаже» и осматриваюсь. И вижу я, позвольте сказать, что и здесь одно неравенство, как по селам… Одни богатство или же магазины имеют, а прочие – только ради куска хлеба каждодневного трудятся! Припоминаю, бывало, свою жизнь, сравниваю, как другие живут и вижу – несправедливо все построено. А начальство только о богатых заботится и налоги с крестьян берет.

И явились тут мысли ко мне: «Как же это так? – думаю себе. – Вот Олимпиада Саввична говорила: «Культурные все правят», и где же она, та справедливость, на свете белом?»

И поведал я все это другу своему, Самойлу Ильичу Рыбкину.

- Ах, какой же вы наивный человек, Николай Сергеевич! – отвечает он мне задумчиво. – Ах, какой идеальный! Вам бы хотелось, чтобы все счастливыми были и свой хлеб с маслом вкушали! Да только иначе устроен мир, деньги в нем правят, одно слово – капитализм. Возможно, это все изменится, и тогда будет, идеальный мой Николай Сергеевич, будет тогда…

Да и не сказал, что именно будет тогда.

А тут и война мировая началась. Я, конечно, белобилетник, а Самойлу Ильичу довелось на фронт с музыкантами ехать: он хоть и не играл ни на каком инструменте, да был у него знакомый один, так тот и пристроил его в барабан бить. Плакал крепко мой дружок и убивался… «Иду, - говорит, - и может, не вернусь, коли пуля в сердце! Иду и всех покидаю: и Софийку – это жена у него, и всю семью, и вас, Николая Сергеевича Сычева… И зачем мне эта война, довольно с меня и гастрономично-мануфактурного предприятия!»

А тут как в поезд садился, отвел меня в сторону, да шепотом, а у  самого глаза пылают: «Ну, Николай Сергеевич, где же тут справедливость? Одни на обороне наживаются, а я…»

Да и махнул рукой, пошел к вагону.

Что такое война, вы и сами,  граждане мои дорогие, знаете, и я вам о ней не стану рассказывать. Теперь и так все причины ясные – просто, чтобы капитализм креп. И, конечно, сделала войну буржуазия. А что люди кровь проливают и бедность из-за нее во всех краях – так это ей безразлично и даже приятно: бедные люди дешевле стоят.  Ясно.

Просто ужас, что тогда деялось вокруг! Какая уж там культурность, позвольте сказать, когда друг друга убивают! А жить все тяжелей и тяжелей, так что и разговоры начались – и когда оно все это кончится! И просто недовольных много стало. Ну, а только не все: иные очень крепко на войне зарабатывали, и им желалось, чтобы она подольше была. Такие злобились, что  народ будто плачет.

Мой хозяин, как запираемся на ночь: «Все это студенты мутят! – говорит. – Им, голоштанникам, плевать на Дарданеллы, а империя из-за них пропасть может! Запирай, - говорит, - Никола, окна лучше: теперь всяк так и пасет, чтобы капитал пощипать…»

Закрывали-запирали все, ложимся, а я не сплю. Думаю, все думаю. И о жизни, и о несправедливости, и об Олимпиаде Саввичне. Приезжали из имения, рассказывали – война, не сватает ее никто, и она аж увяла. Эх, Олимпиада Саввична, Олимпиада Саввична! Друг дружку убивают, а на вас – без внимания… И молодость ваша, позвольте сказать, - пустоцветом!

И начну, было, мечтать – как-то оно было бы, если все равны и ни бедных тебе, ни богатых… И даже планы всякие строю. Так, граждане мои дорогие, от несчастья в личной жизни пришел я   к мечтам об ином будущем, а дальше и к планам.

А тут и началось. Как оно было, в Миргороде неизвестно, а только слышим: царь с трона сошел, и министров арестовали. Да не успели мы в Миргороде привыкнуть к этому, говорят, Керенского сделали царем. Что за знак такой? Не разберемся. А только покоя нет и жить труднее… Одни радуются, другие печальные ходят и все на трибуну вылезают и речи возглашают, чтобы  войну до победного конца вести. А какая там война, когда народ гол, и новая жизнь начинается? И сразу ничего не стало: сначала товара всякого, а дальше и соли. А люд бурлит да землю делит. Тут погоны посрывали, и паны сбежали, и мой господин, хозяин отеля «Эрмитаж», повесился.

- Пропала, пропала, - вздыхал все, - держава! Где же такое видано: деньги были, а теперь одна чековая книжка?

А однажды утром гляжу, а он аж посинел, рушником удавился.

Не стало у меня места и денег нет – одним словом, стал я настоящий пролетариат. Слоняюсь по городу – ничего понять нельзя! Когда слышим – мир без контрибуций; и солдаты с фронта хлынули. И случилась тут революция. Что тут делалось – и рассказать невозможно, а у меня не то, что пиджачка трикового не было уже, а, позвольте сказать,  одна рубашка на теле… Когда это побурлило-побурлило – установилась местная власть.

И всюду листовки об этом налеплены.

Хожу я с митинга на митинг – и чуть не плачу от радости! «Вот она, думаю, настоящая жизнь начинается! Каждый теперь голос имеет и может всем управлять». А что есть самому нечего, так я даже забывал – такое воодушевление было! Да скажи  мне тогда кто-то: «Умри, Сычев, ради счастья для всех!» - умер бы, позвольте сказать, и прямо в ту же минуту.

В таком моем состоянии берет кто-то за локоть; оборачиваюсь – друг мой Рыбкин! Сияет весь, и портфель под мышкой.

- Очень рад, - говорит, - что вижу вас, а только у меня комиссия сейчас, и я времени не имею. А вы заходите ко мне завтра, и хватит вам  бездельничать, я вам работу доверю.

Прихожу я утром, куда он приглашал меня,– людей, как пчел!

И только увидел он меня, вылез из-за стола и говорит:

- Теперь работники нужны, а я вас хорошо знаю. И вот вам поручение: вы поваром в имении были и знаете, как по-крестьянски хозяйствовать, то идите на усадьбу бывшего помещика Подопригоры и заведуйте там.

Дает он мне документы и видит, как я одет.

- Подожди, - говорит, - нужно, чтобы у вас вид приличный был! И подарил мне галифе.

И начался тут исторический период моей жизни.

Перевод с украинского Петра Чалого.

Вернуться к оглавлению

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев