|
|
Евген Плужник. Недуг |
|
2019 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Евген ПЛУЖНИКНедугРоманXIX- Врешь ты все! – сказал Куница, но не сердито, а как-то грустно: очаровал его сладенький тенорок Сычева. - Вру? – удивился тот, тонко и сразу хитрым смешком разлился. – А это уже вы, граждане мои, разбирайтесь, где правда, а где вранье, мое дело маленькое – рассказывать вам историю свою… Когда смеялся, сбегались у него вокруг глаз тонкие морщины веселья, бледные щечки дрожали мелко; если бы не бородка – подростка-шалуна напоминал бы. Однако же глаза светились спокойно и внимательно, не смех, а насмешку читал в них Иван Семенович. - Вру… - не сколько спросил, как утвердил Сычев и, острую иглу луча в стопке разглядывая, пояснил: - Правда чаще на вранье походит… Правда, граждане мои дорогие. Ей верить тяжко… Выпил, смакуя, и, усмехаясь кротко, дальше продолжил: - Так вот, как поехал Аристарх Аристархович, помещик Подопригора, с сыном своим в столицу, то уже больше и не вернулись они в свое имение. Старый вроде помер, а молодой и ныне неведомо где… Ну, революция, и может, башмаки кому-то ваксой начищает… А управляющий остался на усадьбе, Савва Петрович Сметанкин. Гордый был человек и на немке женатый; да только немка скончалась, а осталась дочка Олимпиада. И, позвольте сказать, был этот Сметанкин цербер страшный и аспид… Угнетал народ и соки выжимал. Конечно, одно то, что для пана своего старался, а другое – и себе в Миргороде дом под железом купил. И все очень злились на него и даже дом поджигали. Но все это текло мимо меня, как вода, ибо был я в то время какой-то крепко задумчивый. Да и что значило все это, граждане вы мои дорогие, в сравнении с несчастьями собственной особы! А был я, как видите, очень несчастливый и понимал это, что все из-за бедности. Так что и не тешило меня ничто, хоть и работы поубавилось… А работы той – так и совсем мало было. Челядь всю рассчитали, и усадьбу заколотили; ожидало и меня такое, да как забрал пан с собой повара, то управляющий Сметанкин оставил меня готовить – варить ему и дочке. Ну, и другое исполнял я, даже в конторе был за счетовода… И так год за годом. Может, и позавидовал кто, что вот я чай с булкой пью и пиджачок на мне триковый и даже носовой платок в кармане, да только зря. Как может быть счастлив человек, когда знает свою незначительность, словно ничто он, а вот другие правят всем, потому что богаты? И жил я много лет только на словах, а вправду – будто лунатик. Все мне безразлично, одна печаль. И только развлечения у меня было – книги читать. Много я читал, ночи напролет, пока солнце не взойдет… А книги брал в палатах пана Подопригоры, в главном его кабинете, через окно туда лазил. Сначала трудно давалось чтение, по складам, а дальше освоился и любой стиль понимал. И стало все ясно мне, что к чему оно и в светилах, и в природе… Да только не так я полюбил книжки научные, сколько повествования о людях и жизни в форме, позвольте сказать, литературной… Ночи, бывало, не сплю, и даже управляющий Сметанкин ругался, что лампу жгу… И больше всего глянулась мне книжка одна – «Том второй», только кто написал ее неизвестно, первые страницы были оторваны. В книге той о крепостничестве говорилось, как люди его терпели. Так я, трижды ее перечитывая, плакал и не стыдился. Все-таки жалостливо, позвольте сказать, гений писал, а то-таки и я о своей судьбе кручинился! «Никакой нет разницы, - думал я, - между мной и теми временами! Я такой же самый крепостной и невольник… И бессилен в люди выйти, так и помру – повар и, позвольте сказать, ничто…» И все вспоминал студента, что вот, может, талант пропадает… А то начну о героях читать: и как они в салонах живут, и на курортах, – и вижу я, что несправедливость кругом. Одни, позвольте сказать, - в поте лица, а иные – просто в развлечениях… И такой я стал из-за тех книжек печальный, будто перед кончиной, что даже управляющий Сметанкин то заметил. - Чего это ты, - говорит, - обличье сгубил, только душа да кости? Раз служишь, то за здоровьем следить обязан! А лучше пей снадобье какое-нибудь или к лекарю пойди… А я, граждане мои дорогие, всегда был слабосильный, деликатный. Даже есть не все мог, и часто голова кружилась. - Ах, - думаю, - мне все равно! А вот заберут в солдаты и может, где смерть приму… Да только если не везет, так уж не везет. Подошел призыв в рекруты. Идут хлопцы некоторые, и я со всеми пошел. Только осмотрел меня врач, постучал, смотрю, головой крутит – не годен! «Как, - спрашиваю, - не гожусь?» Да аж заплакал. А они удивляются все, ведь не знают, конечно, ни моей жизни, ни моих мыслей… «Не плачь, - говорит врач, - это в тебе болезнь такая…» И на чужестранном языке что-то добавил. А дальше пояснил, выходит, что у меня какой-то физиологический дефект в теле. А нужно, сказал, водой лечиться и на курорте воздушные ванны принимать… Вернулся я, в общем, назад, а управляющий Сметанкин ничего. Принял меня снова, и только жалованье убавил. И жил я снова так столько лет, да уже книжек не читал больше: убедился, что все они объяснить могут, а только помочь мне – никак! А от тоскливого житья купил себе гитару и даже романсы в полный голос пел. А чаще один, русский: Уж не жду от жизни ничего я И не жаль мне прошлого ничуть… Уходил с гитарой в излюбленное место – дуб в саду и вокруг приятная тишь… Напеваю, было, а в голове думы… Ну, в саду зелень, конечно, а когда ночь – то и месяц… В общем, поэтично… И стал я замечать, граждане мои дорогие, факт один, возможно, случайность какая, а только если бы не он, то, может бы, мы не встретились здесь… Только я, было, струн коснусь и прелюдию какую-нибудь наиграю – гляжу, и управляющего дочка Олимпиада по стежкам-дорожкам променад вроде делает… А надо вам знать, натура у Олимпиады художественная чрезвычайно. Из себя высокая, и полнота форм, как у каменных богинь, что в саду помещика Подопригоры. Коса, позвольте сказать, как раз ниже пояса, а в очах вроде туман какой – задумчивость. Так что и сваталось много, да только конфузились, ибо Олимпиада – «Не иначе, - говорит, - как за благородного выйду замуж, его осчастливлю». А сама чаще на пианино разных композиторов играет и больше бездельничает – ни за холодную воду. Или там книжку в руки – и в саду ягоду срывает. Так вот и стала эта Олимпиада все чаще мне в глазах мелькать, когда я, бывало, в сопровождении гитары тоску свою выливаю. Ну, а я ничего… «Это она, - думаю, - прогуливается на свежем воздухе». Только однажды нашла на меня такая грусть, такая печаль, а гитара так просто плачет… Детство я свое припомнил и всю биографию, а особенно одиночество сердце рвет… Что вот никто мне и слова не скажет… Когда слышу, вроде кто-то «ах!» возле меня. Глядь, а она стоит напротив, и цветы в руке… - Чего это вы, - спрашивает, - Николай Сергеевич, грустный такой? А голос у вас – просто тенор лиричный… - Ах, – отвечаю, - Олимпиада Саввична, жизнь у меня невеселая! Если откровенно – то просто печальная картина… - А вы не теряйте надежды на лучшее! – говорит. А дальше, вроде фантастичное видение какое, с глаз моих за кустом исчезла… Ах, и зачем она заговорила со мной, дорогие вы мои граждане! Она высказалась, да, позвольте сказать, и спать пошла, а меня сразу полымя опалило! Просто в огне. И не спал ночь. Да что та ночь – чуть ли не все лето ходил как в воду опущенный! Не сплю, не ем, в груди одна страсть. Растерялся я, места себе не нахожу, было, по дому что делаю или в конторе за счетами – сам не свой и все у меня из рук падает… Поверите, до того дошло, что гуся на обед щиплю, а мне так и мерещится беленькая Олимпиада, ее шея, как у лебедушки… Словом, увидел я в ней зазнобу и даже по-настоящему полюбил. Ах, и что же есть любовь, граждане вы мои дорогие! Просто будто на высокой горе стоишь, и дух тебе захватывает! А уж что радость от того, так мучительная! «Ну, - думаю, - Сычев, закрутился твой роман и может, счастливым будешь!» И иногда просто, как дурень какой, сам себе смеюсь. А того и в мыслях нет, кто я и кто она – Олимпиада Саввична Сметанкина! Коли уж любовь – так безоглядная, и все тогда вроде равны. Вот есть неверящие в любовь, считают – на материальном все замешано… А я так думаю, что это – ошибка и только! И даже много таких книжек есть, где все это описано… Целое лето я так огнем горел и все втайне. А дальше-таки не вытерпел и в августе решил объясниться с ней. Вечером случилось. В саду-таки. Я себе под дубом на гитаре играю, а Олимпиада Саввична с французской книжкой задумчивая по тропинке прогуливается. Ну и как-то беседу затеяли. Вначале в общем – то, другое… Потом и о природе. А далее насмелился я, да и говорю: - А позвольте спросить вас, Олимпиада Саввична, как вы смотрите на любовь? Тут задумалась она и только ресницами моргает. - Есть это, - отвечает, - поэзия и мой идеал. Да только тяжело сейчас полюбить кого-то, ибо бескультурье везде и одни мужики кругом… А мне снится каждую ночь большой свет, да только тятенька мой не пускает меня к тетке в Тулу! А там бы я быстро героя себе нашла… Сама же руками за голову хватается и в лице меняется. - Ах, - говорит, - это во мне снова нервы! Пойду для успокоения капли выпью. Ушла она, а я будто в пропасть провалился. Руки, ноги – вроде деревянные и в сто пудов. «Я к ней со всей любовью, а она, думаю, в Тулу – героя искать!» Ухватил я тут гитару и о дуб ее грохнул. Звук жалобный такой раздался, просто плач – и будто проснулся я… Прибежал я на кухню и пишу ей письмо. Много чего написал я ей, так что и не припомню теперь: давно уж деялось это, да в горячке я был тогда, как в дыму весь… А суть такова, что люблю я ее, а с ее стороны – одно жестокосердие. А что повар я и будто бы не благородный герой, так это глупости, ведь главное – чтобы любить всем сердцем. А культурность, она, как деньги, ею обзавестись можно. Лишь бы любовь, взаимность с ее стороны, а то я и по-французски говорить смогу, ведь все люди одинаковы и всяк любое выучит… Много-много разных мыслей я ей понаписал, а утром понес им кофе и письмо ей отдал. Уже и пообедали они, уже и вечер наступает, а мне никакого ответа. Хлопочусь я на кухне, когда вдруг – скрип! – а на пороге Олимпиада! Поднялся я, пиджачок триковый обдергиваю, а глаз не отведу… А она и говорит: - Вы писали мне письмо о любви, а это нахальство. Посмотрите - кто я такая и что вы? Я гимназию с медалью закончила и французский знаю. А еще и богат мой отец… А вы – кухарка и совсем ничто. Так что и любовь тут ни к чему! А что у вас в письме о том, что все люди одинаковы, так то говорит ваша зависть. Есть люди, которые благородные и всеми правят, и культурные, а есть такие – мужики, они законы исполняют или на хлеб зарабатывают. Вот попробуйте стать героем – тогда и говорите! Я вам все высказала, а еще встретится с вами папа… Тут открылась дверь, и вошел сам Савва Петрович Сметанкин. - Сейчас же мне уйди отсюда, Олимпиада! – кричит. – А ты, сукин сын, - это уж мне, позвольте сказать, - слушай, что я тебе скажу! Другого прохвоста убил бы, чтобы и дух из него вон, ну а ты слабосильный физически, я с тобой лишь побеседую! Ах, ты ж погань, - кричит, - несчастная! – и много других слов… - Ах какой! «Одинаковы все и по-французски через любовь заговорю!» Да я тебя с твоей любовью махом в порошок сотру! Прочь отсюда, и чтоб следа твоего здесь не было! Вот тебе твои деньги и завтра же выметайся из имения! Положил он мне на стол 6 рублей 39 копеек, стукнул дверью и исчез. И будто умер я тут, граждане мои дорогие! То есть ни мысли, ни чувства – одно дыхание. Сидел, сидел я у плиты, а дальше поднялся, собрал все, что было у меня, связываю в узелок… И так мне больно, так больно – лучше вовсе не жить! А как снял с себя пиджачок триковый, я его на праздники берег – нуар на цвету и в полоску – так просто заплакал. И как не заплакать было, граждане вы мои дорогие! Полжизни я тогда отрывал от себя и сердце рвал, и на будущее не имел ничего и не знал, где голову приклоню! И пошел я тогда в Миргород. Это не столица, конечно, и никакой не Киев, а все же город и, позвольте сказать, центр: три мельницы паровых – одна так и трехэтажная; школ много, и одна даже такая, где горшки лепят. Конечно, торговля всякая, особенно в воскресные дни, и магазины… А на вокзале железнодорожном памятник славно известному писателю Николаю Васильевичу Гоголю – стоит он, а вокруг цветы. Тут и гуляют, кому охота, а для других сад в самом городке и даже народный дом для отдыха. А люди живут кто как: одни хлеб сеют, есть и чиновники, а больше тех, кто базаром кормится – так и смотрят, что бы купить или продать… Пришел я туда, думал, что сгину. Не знаю никого и что дальше делать. Живу на постоялом дворе, а вечером у ворот сяду, семечки лущу… Все одно, ничего не поделаешь, хоть иди и утопись. Подходит ко мне франт в котелке и смотрит на меня с улыбкой. - Крепко мне ваш облик знаком, - сказал. – Вы не Грицко Колешкович Водопьян из Малых Стороженец? Он еще мне сорок копеек должен. - Нет, - отвечаю, - я не Грицко Колешкович Водопьян, а Сычев Николай Сергеевич. - Ну, то, что такого! – усмехнулся. – Я Самойло Ильич Рыбкин, служу в гастрономично-мануфактурном предприятии. Ножку о ножку стукнул и поклонился. - Очень приятно, - говорю. – Садитесь, коли желаете. Сел он, поговорили мы немного – вижу, просвещенный во всем человек, одно слово – горожанин. И стал он ко мне почти каждый вечер заходить, а то и погулять куда пойдем вдвоем. Рассказал я ему понемногу о житье своем, и что вот-вот деньги кончаются, а он сочувствует. - Симпатичный вы, - говорит, - человек, да только очень идеалист. А о завтрашнем дне не волнуйтесь – я вам место подыщу и никаких процентов мне за это не нужно. Правда, за какую-то неделю сделал он меня поваром и лакеем в отеле «Эрмитаж», что за углом возле аптеки. И стал я, граждане мои дорогие, наймит. Приедет, бывало, бурбон какой свиней покупать или так, по необходимости, - а ты ему готовь разные изысканные кушанья, кровать ему стели, в магазин для него сбегай! Да еще и вашим благородием называешь, чтобы на чай дал! Эх! И кинул бы ему тот двугривенный просто в лицо – да что поделаешь, с того живешь! Обретаюсь я в «Эрмитаже» и осматриваюсь. И вижу я, позвольте сказать, что и здесь одно неравенство, как по селам… Одни богатство или же магазины имеют, а прочие – только ради куска хлеба каждодневного трудятся! Припоминаю, бывало, свою жизнь, сравниваю, как другие живут и вижу – несправедливо все построено. А начальство только о богатых заботится и налоги с крестьян берет. И явились тут мысли ко мне: «Как же это так? – думаю себе. – Вот Олимпиада Саввична говорила: «Культурные все правят», и где же она, та справедливость, на свете белом?» И поведал я все это другу своему, Самойлу Ильичу Рыбкину. - Ах, какой же вы наивный человек, Николай Сергеевич! – отвечает он мне задумчиво. – Ах, какой идеальный! Вам бы хотелось, чтобы все счастливыми были и свой хлеб с маслом вкушали! Да только иначе устроен мир, деньги в нем правят, одно слово – капитализм. Возможно, это все изменится, и тогда будет, идеальный мой Николай Сергеевич, будет тогда… Да и не сказал, что именно будет тогда. А тут и война мировая началась. Я, конечно, белобилетник, а Самойлу Ильичу довелось на фронт с музыкантами ехать: он хоть и не играл ни на каком инструменте, да был у него знакомый один, так тот и пристроил его в барабан бить. Плакал крепко мой дружок и убивался… «Иду, - говорит, - и может, не вернусь, коли пуля в сердце! Иду и всех покидаю: и Софийку – это жена у него, и всю семью, и вас, Николая Сергеевича Сычева… И зачем мне эта война, довольно с меня и гастрономично-мануфактурного предприятия!» А тут как в поезд садился, отвел меня в сторону, да шепотом, а у самого глаза пылают: «Ну, Николай Сергеевич, где же тут справедливость? Одни на обороне наживаются, а я…» Да и махнул рукой, пошел к вагону. Что такое война, вы и сами, граждане мои дорогие, знаете, и я вам о ней не стану рассказывать. Теперь и так все причины ясные – просто, чтобы капитализм креп. И, конечно, сделала войну буржуазия. А что люди кровь проливают и бедность из-за нее во всех краях – так это ей безразлично и даже приятно: бедные люди дешевле стоят. Ясно. Просто ужас, что тогда деялось вокруг! Какая уж там культурность, позвольте сказать, когда друг друга убивают! А жить все тяжелей и тяжелей, так что и разговоры начались – и когда оно все это кончится! И просто недовольных много стало. Ну, а только не все: иные очень крепко на войне зарабатывали, и им желалось, чтобы она подольше была. Такие злобились, что народ будто плачет. Мой хозяин, как запираемся на ночь: «Все это студенты мутят! – говорит. – Им, голоштанникам, плевать на Дарданеллы, а империя из-за них пропасть может! Запирай, - говорит, - Никола, окна лучше: теперь всяк так и пасет, чтобы капитал пощипать…» Закрывали-запирали все, ложимся, а я не сплю. Думаю, все думаю. И о жизни, и о несправедливости, и об Олимпиаде Саввичне. Приезжали из имения, рассказывали – война, не сватает ее никто, и она аж увяла. Эх, Олимпиада Саввична, Олимпиада Саввична! Друг дружку убивают, а на вас – без внимания… И молодость ваша, позвольте сказать, - пустоцветом! И начну, было, мечтать – как-то оно было бы, если все равны и ни бедных тебе, ни богатых… И даже планы всякие строю. Так, граждане мои дорогие, от несчастья в личной жизни пришел я к мечтам об ином будущем, а дальше и к планам. А тут и началось. Как оно было, в Миргороде неизвестно, а только слышим: царь с трона сошел, и министров арестовали. Да не успели мы в Миргороде привыкнуть к этому, говорят, Керенского сделали царем. Что за знак такой? Не разберемся. А только покоя нет и жить труднее… Одни радуются, другие печальные ходят и все на трибуну вылезают и речи возглашают, чтобы войну до победного конца вести. А какая там война, когда народ гол, и новая жизнь начинается? И сразу ничего не стало: сначала товара всякого, а дальше и соли. А люд бурлит да землю делит. Тут погоны посрывали, и паны сбежали, и мой господин, хозяин отеля «Эрмитаж», повесился. - Пропала, пропала, - вздыхал все, - держава! Где же такое видано: деньги были, а теперь одна чековая книжка? А однажды утром гляжу, а он аж посинел, рушником удавился. Не стало у меня места и денег нет – одним словом, стал я настоящий пролетариат. Слоняюсь по городу – ничего понять нельзя! Когда слышим – мир без контрибуций; и солдаты с фронта хлынули. И случилась тут революция. Что тут делалось – и рассказать невозможно, а у меня не то, что пиджачка трикового не было уже, а, позвольте сказать, одна рубашка на теле… Когда это побурлило-побурлило – установилась местная власть. И всюду листовки об этом налеплены. Хожу я с митинга на митинг – и чуть не плачу от радости! «Вот она, думаю, настоящая жизнь начинается! Каждый теперь голос имеет и может всем управлять». А что есть самому нечего, так я даже забывал – такое воодушевление было! Да скажи мне тогда кто-то: «Умри, Сычев, ради счастья для всех!» - умер бы, позвольте сказать, и прямо в ту же минуту. В таком моем состоянии берет кто-то за локоть; оборачиваюсь – друг мой Рыбкин! Сияет весь, и портфель под мышкой. - Очень рад, - говорит, - что вижу вас, а только у меня комиссия сейчас, и я времени не имею. А вы заходите ко мне завтра, и хватит вам бездельничать, я вам работу доверю. Прихожу я утром, куда он приглашал меня,– людей, как пчел! И только увидел он меня, вылез из-за стола и говорит: - Теперь работники нужны, а я вас хорошо знаю. И вот вам поручение: вы поваром в имении были и знаете, как по-крестьянски хозяйствовать, то идите на усадьбу бывшего помещика Подопригоры и заведуйте там. Дает он мне документы и видит, как я одет. - Подожди, - говорит, - нужно, чтобы у вас вид приличный был! И подарил мне галифе. И начался тут исторический период моей жизни. Перевод с украинского Петра Чалого.
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
