Евген Плужник. Недуг
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Евген Плужник. Недуг

2019 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Евген ПЛУЖНИК

Недуг

Роман

ХХ

Из Миргорода ехавши, вроде вновь на свет народился я. Разглядываю окрестную природу, а сам чувствую, что я не тот Сычев, каким прежде был, а иной, и начинаю деятельность на пользу всем. «Ага, - думаю, - товарищ Олимпиада Саввична Сметанкина, вот вы говорили: некультурные мужики и  только законы исполняют… А вот вам такую культуру заведем, что пальчики оближете! И на законы ваши нам, позвольте сказать, начихать! Говорили, что не герой я и смеялись, а вот посмотрите, кто такой есть Сычев».

Всякие планы я себе в голове рисую, да только, позвольте сказать, все это у меня как-то с Олимпиадой связано, и есть это, граждане мои дорогие, моя драма, не смог я от самого себя отказаться, а пытался все воедино свести. И если бы не это, может, и с вами беседовать удовольствия не имел бы.

Приезжаю я в имение. Иду садом – тишина, у каменных богинь  головы  отбиты. Тут всякие воспоминания на меня нахлынули, а я посмотрел гордо и даже посмеялся: не за тем я приехал, буду работать!

Да только оглядел я усадьбу, вышло, заведовать нечем. Сам дом без окон, без дверей стоит, а в нем рояль разбитый да диван драный… А земли так и вовсе никакой нет. То есть она имеется, да ее крестьяне поделили меж собой.

«Ну, - думаю, - это ничего! С хозяйством крестьяне и сами управятся, а я лучше за культуру возьмусь».

Выхожу  я тут на крыльцо, и стоит глаза в глаза Олимпиада! Сердце мое застучало, а она исхудала, ну и не молодая, конечно… А дальше заговорили:

- Вот и встретились мы, товарищ Сметанкина! Как  поживаете?

- Так, в общем… А как пропал теперь таточко, то и совсем худо и на хлеб едва зарабатываю… Шью рубашки всяким мужикам…

Тут не вытерпел я и начал отчитывать ее за эти слова. А она даже губу прикусила, да:

- Все равно – бескультурие и мужики!

Просто фурия какая-то, позвольте сказать!

С того времени ежедневно мы с нею будто на диспуте: она свое, а я ей свое доказываю! И что ни скажу слово – она мне десять! И такая злая – просто в уме не укладывается!

«Ах, ты ж, - думаю, - злой демон моего жития! Мало, что сердце мне разбила, еще и теперь супротив спорит! Загубили жизнь, кровь пили, дармоеды! А она за них стоит и на все плюет! Я же тебе докажу, чья правда!»

И такой злой – куда та любовь подевалась!

Хотел, было, сначала в волость ее отправить, а далее одумался и остыл.

- Слушайте, - говорю, - товарищ Олимпиада Сметанкина! Все наши разговоры – это теория, а я, Сычев, такую вам тут на практике за один год культуру наведу, что ахнете!

- За год?

- За год.

- Посмотрим!

- Посмотрите! – кричу. – А только с условием: по-моему будет – все, что захочу, сделаю с вами!

А у нее румянец на щеках, и сразу усмешка на уста набежала… И вся такая желанная стала, вроде как у дуба когда-то!

- Ах, - вздыхает, - мне лишь бы культурнее жизнь, а тогда уже делайте со мной все, что хотите, Николай Сергеевич… Ах!

И пропал я, граждане мои дорогие, пропал навеки! Ведь деятельность свою с личным элементом связал.

Закрылся я в кабинете, обмыслил, как за дело браться, и на другой день пошел в волость. А там уже тройка, и во главе Митька Хверт – матрос по продовольственной части. Рассказал я им обо всем, что вот имение пустынное, а нам нужно о культуре думать, так давайте, говорю, детский дом откроем, как вот и в городах. А персонал у меня есть: товарищ Сметанкина под моим доглядом.

Сильно обрадовались они все, а Митька Хверт аж хлопнул меня по плечу: «Сразу видно, что ты идейный субчик! Вот такие нам и нужны!»

Пишут они всякие приказы необходимые, а мне за идею новые сапоги  солдатского фасона дарят.

Возвратился я на усадьбу, рассказываю с радостью обо всем Олимпиаде. Вот, молвлю, с чего начинается культура! Сельские дети, вместо того, чтобы свиньям, позвольте сказать, хвосты крутить, будут под приглядом и культурный пример Олимпиадин перед  глазами, ведь будет она им за бонну-гувернантку.

А она кривится:

- Не велико счастье, а все же поработаю, ведь ваша надо мной власть…

Аж оскорбился я, было, из-за таких речей!

- Фу! – говорю, - Олимпиада Саввична, товарищ Сметанкина! Как это у вас прозаично! Тут, позвольте сказать, радость какая – молодые души к свету станут тянуться, а вы их на рояле играть  научите, а вы вроде из-под палки и никакого у вас запала! А я вам на радостях даже презент привез…

И сапоги солдатского фасона ей подаю.

- Знаю, - говорю, - что вашими ножками по паркетам на балу танцевать, но коли бедность теперь и негде взять иное, то лучше иметь и такую обувь, нежели босым быть…

Гляжу – расцветает Олимпиада Саввична вся, и очи – как заря…

- Ах, какой вы воспитанный стали! Очень вам мерси, и работать буду я для вас с охотой…

И сапоги берет.

На другой день детей начали собирать, харч везут – в общем,  деятельность началась. Когда это гонит кто-то парой лошадей и прямо во двор. – Где тут который Сычев? – зовет. А дальше видит, что галифе на  мне и записку подает. Читаю:

Детскому заведующему

Сычеву.

По случаю организации детского дома сегодня в 12 часов состоится  собрание всех на митинг о культуре. Явка с речью обязательна.

Митька Хверт.

Что поделаешь? Бросаю все, еду. Гоним лошадей, аж ветер в голове свистит, так что и речь по дороге не обдумал. Приезжаем, гляжу -  народа тысяча! То есть полненький класс в школе, накурено - просто хоть топор вешай! Ну, речи кое-кто произносит, а дальше и мне довелось. А только не готов я был, пришлось выступить, позвольте сказать, по вдохновению… Поднялся я, руку одну за пояс, а другую впереди себя поднял:

- Товарищи, - говорю, - которые кровь проливали и которые за плугом…

Ну и начал, и начал… Что вот теперь у нас все есть, а никаких панов нет… И что сами мы, как паны, и только с культурностью заминка… и что надо ее непременно поднять…

- Умрем, - говорю, - все, а своего все-таки добьемся!

Тут захлопали все, и собрание кончилось. Подошел я к окну, нервы пусть подуспокоятся, а у самого так и мелькают в глазах счастливые огоньки.

Ушли все люди, и только Митька Хверт остался. Подступился он ко мне и сказал:

- Посудили мы, братуха, видим – голова у тебя на плечах. А нам такой и нужен, ведь теперь все на месте решается. Бросай ты свое имение, а перебирайся сюда и заведуй культурой.

Поколебался я вроде немного:

- Хорошо,- говорю. – А только нужен мне в такой работе секретарь, и пусть это будет товарищ Сметанкина.

А Митька Хверт на это такие слова говорит:

- Ой, не связывайся ты, товарищ Сычев, с бабами! Я это тебе с практики говорю.  Я сам из-за одной такой карьеру потерял и из самой  Пензы сюда перебрался. В бабе фантазии много, а для деятельности это просто гибель!

Да только я на эти слова без внимания, и тем же вечером из имения вместе с Олимпиадой  переехал.

Ах, и дорогие  вы мои граждане! Разве можно расповедать обо всей деятельности человека, особенно когда он о культуре для всех заботится и все по-новому делает! И все сам! Силища фактов всяких и проектов тысяча! А то и такое бывает: вроде и малый факт какой, так что и промолчать о нем хочется, а глянь, из него плоды вырастают…

Невозможно вам всего, что делал, показать, а придется только в общих чертах поведать.

Перебрался, значит, я из имения и наметил план – и как и что  дальше делать. И перво-наперво о детях задумался.  Почему  буржуйские сынки-дочки всеми науками легко владеют? Конечно, жизнь у них легче была, и в достатке, и работой не утруждали себя, но это не все. Возле каждого из них с малых лет всякие бонны да учителя крутятся – вот в чем сила! Ребенок сызмалу к культуре приобщается. Учитель не только в школе возле него торчит, а с утра до вечера от него не отходит – вот дитя и училось на  каждом шагу. Позвольте сказать, забавлялось – и то училось! И вспомнил я тут Аристарха Третьего, сына помещика Подопригоры…

И установил я себе: раз хочу, чтобы дети культуру познали, надо их к учителю привязать. На три часа в школу бегать да таблицы выучить – это глупости; нужно, чтобы у них перед глазами постоянно педагогический пример был.

И сделал я, граждане, такое: закрыл напротив все школы. Стали у меня все учителя вольными, да мало, четырнадцать только. Тогда я набрал их из жителей, которые пограмотней: поповы дочки, с  почты чиновники, фельдшеры, студенты, какие из-за революции у родителей на шее сидели, и другие, педагогами всех назначил, человек пятьдесят.

И велел я им из дома в дом ходить все время и постоянно детей учить. Чтобы те, позвольте сказать, и росли под их присмотром. Или дома ребенок сидит, или, может, гусей пасет, смотришь, и педагог возле него шатается. Побеседует немного – к другому идет, а к этому дитю – иной педагог. И так – целый день.  А чтобы и вечера, и ночи не пропадали без пользы, то запретил я учителям отдельные квартиры иметь, жить они должны были с детьми - то в одном доме, то – в другом поочередно.  Так что появились у меня путешествующие гувернеры.

«Ну, - думаю, - месяцев за шесть дети не только задачки будут решать, а и вырастут культурно!»

Да только темнота наша, граждане мои дорогие! Начали, позвольте сказать, родители недовольство высказывать. Педагоги – те понятно, конечно, против такой работы были – они о старом мечтали. «Нигде такого, - шептали, - нет!»

А то и родители!

- Ну его к черту, - говорят, - что удумали! Нельзя тебе в доме ни отдохнуть, ни с женой наедине побыть – двери не закрываются из-за таких пакостных педагогов!

Тут убедился я, граждане мои дорогие, что мало о детях заботиться, нужно еще и на старшее поколение силы затратить, чтобы и они выгоду свою уразумели и не росли как в лесу…

Разбил я взрослое население на сотни и велел им по очереди на площадь вечерами выходить. Тут им лекции читали. Некоторые учителя разные научные лекции, а главные – я, да Митька Хверт: я – о культуре вообще, а Митька Хверт, так тот об истории и политике что-то.

Очень ему это понравилось; пришел ко мне вечером – хохочет:

- Вот так Сычев! – кричит. – Это мы с тобой как профессора какие, в рот тебе кныш горячий!

Ушел он, а Олимпиада Саввична Сметанкина – секретарь мой – возмущается:

- Фи, как он выражается!

- Ничего, - отвечаю ей, - это искоренить можно.

И сейчас же всюду закон леплю, где:

1) запрещаю ругаться некультурными словами; и 2)наказываю обращаться на «вы» и звать друг друга по имени-отчеству.

А сам составляю с Олимпиадой списочек всяких научных да вежливых слов, штук 400, и велю, чтобы все взрослые выучили их наизусть и для красы речи употребляли.

И испытание назначил.

Эх, граждане мои дорогие! Когда бы мне хоть года два времени дали – не узнали бы населения! Ведь я широко все вводил. И цель была: чтобы все становились культурными и благородными… И очень мне желалось Олимпиаду посрамить, чтобы не смеялась она над простолюдином! А, конечно же, невозможно через десять дней требовать результат от всяких реформ! Вот хоть и французский язык, позвольте сказать.

Надо вам знать, как покончил я с первыми шагами в реформе, то принял решение  за эту привилегию  благородных взяться. Сначала я да Митька Хверт, а затем и другие стали брать у Олимпиады уроки французского. Учимся и прямо, позвольте сказать, новыми людьми становимся! Тихие, деликатные; пока то слово какое выговоришь – так аж паузу для осмысления делаешь!

«Нет, - думаю, - нельзя это удовольствие лишь самому испытывать! Нужно, чтобы вся молодежь, а особенно девушки, обязательно учили. Пусть будут, как панские дочки. Ну и закон такой издаю, конечно.

Однако где ж им из-за своего бескультурья уразумлять такую тонкость!

Встретишь, бывало, какую, поклонишься как следует и говоришь:

- Бонжур, Матрена!

А она:

- Хи-хи… Да вы не умом ли тронулись!

Неприятно, конечно, а все же верил я, что будут результаты, и были б, граждане вы мои дорогие, коли не случись тут катастрофа. А началось все с малого пустяка: вроде в Миргороде большевики появились. И приходит ко мне однажды Митька Хверт и говорит, что телефонограмму получил: всю работу нашу приостановить.

- Как приостановить? Сейчас все крутится!

- Так-то оно так, - соглашается, - да только смотри, чтобы не нагорело. Я, конечно, - говорит, - матрос по продовольственной части и в культуре ни аза не смыслю, а только знай, что теперь партийные пришли, и могут они положить конец твоей деятельности. Ведь у них все по программе.

- Какие такие партийные, - ума ему вставляю, - всегда культура нужна для всех! И раз забочусь я обо всех поколениях и душа моя чиста, то не  для меня та телефонограмма, и реформы свои я не остановлю!

- Как хочешь, - сказал Митька Хверт, - да лишь бы не досталось тебе от тех партейных.

И ушел.

Недели две продолжалась деятельность моя, и все хорошо велось, так что лишь немного взволновала меня та телефонограмма. А дальше ничего, забылось, и сколько дней спокойно было. Законы мои исполняются, дети учатся, молодежь по-французски кое-что говорит. Хожу по улицам счастливый просто! А вечером сядем с Олимпиадой за воротами, - резиденция моя на краю села была – смотрим, как среди поля солнце заходит, и беседуем обо всем. А она совсем на секретарских харчах ожила и ко мне стала очень благосклонна…

- Как эти мужики, - говорит, бывало, - способны ко всему! А вы, товарищ Коля, - она меня так величать стала, – просто самородок! Ничто был – повар, а теперь вас все слушают.

А то хохотать по-французски начнет и всякое выдумывать:

- Вот скажите мне, что значит «же ву зем боку»*?

И глазками стреляет. А я понимаю уже и в груди сладко!

«Ах ты, кокоточка моя, люба», - думаю. Да так мне радостно, дух захватывает, забудусь в мечтах.

И было бы все так, как мечталось, граждане вы мои дорогие, и было бы все так, да посыпались на мою голову телефонограммы. Уже не Митька Хверт получает, а прямо я сам: «Прекратить все и немедленно в уезд для ответа явиться!»

Не успел я обдумать, как мне быть, следом другое: «Передать дела и явиться для расследования!»

Ну не соображу ничего, граждане мои дорогие! Какие-такие партийные большевики, чего им от меня нужно, когда ради культурности стараюсь – прямо исхудал за два дня!

А тут еще Митька Хверт приходит и говорит:

- Велели по телефону, чтобы арестовал тебя, да только ты  ведь мой друг, у меня рука не поднимается. Лучше сам езжай, они посмотрят, какой ты вправду  есть, и все кончится прекрасно.

И нужно было, граждане, поехать, чтобы всю деятельность свою спасти, и поехал было, позвольте сказать, да вцепилась тут в мои мысли Олимпиада Сметанкина – демон моей жизни!

«Не езжайте, да не езжайте, -  в один голос. Какие-такие партийные  большевики и какие они права над вами имеют? Что за бескультурье – по телефону арестовать деятеля! Как посмотрят, что вы уже сделали здесь, сами удивятся! Забудьте обо всем, товарищ Коля, и раз сейчас  ночи лунные, то погуляйте в моей компании и от деятельности отдохните!»

Вот и не поехал я.

Однажды вечером – солнце уже село давно – идем мы под ручку с Олимпиадой от Псела-речки, гляжу: стоят возле моей резиденции кони и  какие-то особы с винтовками цигарки курят.

«Что это значит?» - думаю, а у самого будто сердце оборвалось.

Когда из-за куста шипит Митька Хверт:

- Тикай, браток, арестовывать нас приехали!

Прямо как гром с неба! А Олимпиада в слезы:

- Ой, не бросай меня! Ой, не бросайте! – и за галифе уцепилась, меня  не отпускает.

Тут обо всем я забыл да по рукам ее, по рукам – вырвался и к речке, как на крыльях полетел, слышу только:

- Стой! Стой! Стрелять буду!

Добежал я к  Пселу, потный весь и в отчаянии! Хоть бы тебе кустик какой – ну один песок и на нем следы Олимпиады. Туда-сюда – нигде не спрячусь! А тут тебе месяц как назло светит! А на том берегу лесочек молодой шелестит… Не помню уже, успел ли подумать что, а только раз-раз разделся, затолкал свою одежду в рубашку, привязал рукавами узелок на шею, закинул его за спину, чтобы не намок, и поплыл. Плыву и в холодной воде в себя пришел. «Ну, - думаю, - на том берегу никак партийные меня ночью не поймают, а днем, как разберутся в моих делах, то, может, еще и попросят, чтобы вернулся».

И даже успокоился, хоть и вода не теплая – конец сентября.

Переплыл я на другой берег, когда хвать – нет одежи! Тут аж затрясло всего и даже заплакал… Чуть не бил себя! Это же в  мыслях отвлекся, не заметил, как узелок отвязался! Страшно мне, чтобы  не поймали, а что мог поделать? Чуть не всю ночь плакал да нырял, одежу свою искал, и сколько я тех раков распугал – страх! А все напрасно! А дальше вылез на берег, хожу по лесу – ну просто Адам какой! – и такие у меня думки, граждане мои дорогие, такие мысли – слов нет!

Вижу уже, что все-все пропало, и вся деятельность моя для потомков утопла! И всю биографию свою припоминаю, как я еще без штанишек, позвольте сказать, бегал, и помещика Подопригору, и друга своего Рыбкина, и все-все… А особенно Олимпиаду Саввичну, товарища Сметанкину.

А перед рассветом холодно-холодно стало, я в воду влезу – теплее, посижу-посижу в воде – и снова на берег. Дальше, на заре уже, вижу; ничего я в воде не высижу, а надо что-то делать… И решил: подкрадусь я к своей резиденции, ведь она на краю села, и никто меня не увидит, ведь спят, надену хоть что-нибудь – пропади эта культура пропадом! А только не хочу позор принимать, чтобы меня принародно арестовали – не хочу  я своего реноме портить!

Переплыл я снова Псел, подкрадываюсь к селу… Спят еще сплошь все, и даже собаки не гавкают. «Ну, - думаю, - спите спокойно и когда-нибудь будете культурными!»

Да только ж я к своей резиденции подкрался  и из-за тына высунулся – прямо картина перед моими глазами, и я остолбенел!

Сидят у ворот те, что за мной с винтовками приехали, и Олимпиада между ними. Прильнула близехонько к одному и ручку ему на колено положила!

«Ах ты, нимфа, нимфа!» - мелькнуло у меня в голове. И слышу, говорит, она:

- Да Сычев этот такой – смех! И его уже давно пора убрать отсюда!

Как услышал я, не выдержал, позвольте сказать, и «Ах!» - вырвалось. Видит тут Олимпиада, что я голый. «Ужас!» - кричит и через тын сигает.

А те, что с винтовками от смеха аж ложатся, – хохочут и на меня пальцами тычут.

Главный вперед выступает и говорит:

- Именно вас нам и нужно, товарищ Сычев!

А я стою перед ним – ни сюда ни туда – гол голышом и только лопушком прикрываюсь.

Лопушком-с.

Замолчал Сычев и долго смотрел куда-то под стол, потом, вроде очнувшись, глотнул остаток водки и промолвил по-иному, даже не тенором, а баском солидным:

- Так-то, граждане мои дорогие… Тяжело человеку соединить личное  с общественным – чем-то поступиться он должен. Ну а это уже не гармония, о которой вы в начале нашего знакомства говорили, - кивнул он Кунице, - а мука…

И неожиданно кончил хрипло:

- А вы за правдивую автобиографию мою что-нибудь от щедрот своих пожаловали бы…

Смахнув со столика деньги Куницы и кланяясь низко, пропал за дверью.

- Трепло! – пробормотал Куница, а Иван Семенович ничего не ответил, только подосадовал, что придется ему еще какое-то время с Куницей быть.

Перевод с украинского Петра Чалого.

Вернуться к оглавлению

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев