|
|
Евген Плужник. Недуг |
|
2019 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Евген ПЛУЖНИКНедугРоманXXIВ тот вечер измерил Иван Семенович всю глубину своего падения: в несуразной повести пьянчужки Сычева, как в кривом зеркале, видел он руины cвоей жизни. Хотя внешне она оставалась такой, как и раньше, - это была драма, не заполненная содержанием; то, чем жил он до сих пор, превратилось в заурядную обязанность, - иное сполна забирало все внимание его, интерес и силы… Его личная жизнь заслонила ему все другое; имел право за то укорять его Куница, но имел ли право обвинять – в этом Иван Семенович был не уверен. Разве прежде, когда жилось ему так-сяк, уделял он столько внимания своим переживаниям? Нет, как и для других, значила для него интимная его жизнь как можно менее: он, как и другие, тратил на нее минимум времени и внимания, принимая ее такой, какой давалась… Он, как и большинство, жил по инерции. А позже, когда инерция та разрушалась, разве не пытался он отладить, разве не пытался строить свою жизнь, а не подчиняться случаю? Или, может, как раз тут и начало его падения, отхода его от прежних интересов? Может, не стань он тогда в себе копаться, не дошел бы к тому, что ныне есть? Но что же тогда он должен делать? Махнуть на все рукой? Жить день до вечера, как та птичка певчая? Может, это и есть та гармония, которую так отстаивает Куница? На другой день отыскал его Иван Семенович во время перерыва: - Мне с тобой, Куница, поговорить надо… Тот покривился едва заметно: - Эх, Ванька… Тут работы непочатый край, а ты все с разговорами… И, отложив газету, промямлил: - Говори… Только без психологии, будь ласков, да философии… Попроще… - Ты, Куница, зацепил вчера за больное место… Да, болючее… Иван Семенович переступил с ноги на ногу и умолк. - Ну? – открутил Куница пуговицу на своей кожанке и, осмотрев, целое ли ушко, спрятал ее в карман. – Дальше… - Да и другие товарищи, конечно, считают, что я слишком много сам с собою цацкаюсь… Чересчур много внимания уделяю своей личной жизни… - А разве не так? – переспросил Куница быстренько. - Я не возражаю, Куница, и не оправдываюсь… Не то мне надо. Я поучиться хочу у вас… Понимаешь? Поучиться. Вот у тебя, например. - У меня? – озабоченно глянул Куница на часы. – Чему же у меня учиться, Ванька? Иван Семенович зло рассмеялся. - Ну как же, Куница, как же! Ты вот осуждаешь меня, «интеллигентиком» окрестил… Так вот и научи: что ты делал бы на моем месте… - Я? – пожевал усы Куница. - Да, ты. Куница рассердился: - Ты чего хочешь от меня? Ну! - Меньше, чем вы от меня. Вы вот судите меня и осуждаете: виновен! А я хочу лишь знать, как же вы меня судите? Взяли вы во внимание хоть то, что никто не стонет, раз не больно ему… - Э, болит! В том-то и дело, что иной мальчик чихнет, а крика и стона, вроде его пополам перерезало! Понял? Иван Семенович кивнул головой. - Так, по-вашему, то, что волнует меня, задача личного счастья, - это пустое? Обращать внимание на это не следует? Ну, а как же тогда гармония, Куница? А? Ты вот вчера говорил, что должна быть гармония меж личной жизнью и общественной… И что у меня ее нет, ведь весь я в личную жизнь ушел… Ну, а у тебя? У вас? Есть эта гармония, я спрашиваю? Есть? Куница молчал. - А может, и у вас ее нет, как и у меня? – заволновался Иван Семенович. - Может, и вы такие же однобокие, только иное на первый план выпячиваете – общественную работу… И неожиданно для самого себя закончил: - А может, правду сказал тот из «Mon repo» пьянчужка, что не бывает такой гармонии?.. А? - Не знаю, - неохотно как-то отозвался Куница. – Спроси у пьянчужки. И уже чтоб уйти, повернулся, на миг задержался: - Не хотел я говорить тебе, Иван Семенович, а скажу напоследок: прав был Писаренко - мещанин ты большой. - А ты… сухарь! – кинул ему вдогонку Иван Семенович. Это был разрыв решительный и окончательный; знал это Иван Семенович, но спокойно его принял – не чувствовал себя виноватым. Только досадовал: зачем было этот разговор затевать! Ведь давно удостоверился он, что не понимают его такие, как Куница или Писаренко, не могут его понять. А главное – не хотят, ибо пожелай то, давно бы уразумели, по крайней мере, что между ними разницы нет… Возмущаются, что уделяет он слишком много внимания тому, чего они не принимают в расчет; не замечают, что он хочет то, что в каждом из них есть, а он утратил… Выходит, это разница не характеров, а положения… Правда, возможно, что у них меньшие желания и запросы ниже, однако же и самого малого бремени собственного они не чувствуют, значит, желания их и запросы удовлетворительны, значит, сами они счастливы; счастье – это же то, чего жаждет Иван Семенович! Кто же виноват, что приходит оно только тогда, когда все – самые малые и самые темные – нужды твои удовлетворяются, что напоминает карточный домик: одна карта выпадает – все строение обрушится… «Счастье… - думал вяло Иван Семенович, когда, отсидев на совещании, возвращался вечером из города. – У каждого оно свое, но никто не понимает, в чем именно… Да и думают о нем, когда потеряно… Вот как он сам или тот пьянчужка Сычев…» Фамилия эта напоминала ему весь вчерашний вечер, встречу с Куницей, с кем ему лучше никогда не советоваться; объяснение с Завадской, к которой ему лучше никогда не возвращаться… «Ведь незачем», - попробовал он пересилить себя, чувствуя, что незачем возвращаться ему и домой, в неуютные комнаты, где все, даже скрип башмаков, говорит об одиночестве и пустоте… Иван Семенович на миг представил долгие годы своей жизни наперед, и желание не возвращаться домой овладело им… Он открыл дверь в «Mon repo». Новый посетитель, в хорошей, защитного цвета, бекеше, а главное – с важным портфелем, немного всполошил присутствующих. Разговоры стихли, взгляды насторожились. Иван Семенович прошел к свободному столику в угол и огляделся, Сычева не было… - Вы… чего? – склонился над столиком хозяин, окидывая Ивана Семеновича внимательным взглядом и не понимая, видимо, как ему отнестись к этому неожиданному гостю. - Мне бы того… выпить… - смутился Иван Семенович. Ему подали полбутылки и на закуску темно-бурой колбасы с таким острым запахом всяких специй, что не отважился Иван Семенович попробовать ее, цедил, не закусывая, одну водку, все время глаз с двери не сводя, - не приходил Сычев… Не пришел он и на другой вечер, на третий… «Может, он и никогда не придет», - решил Иван Семенович, этим мало опечаленный, ибо о чем, действительно, мог он говорить с тем пьяницей; не лучше ли сидеть молча, пить помалу холодную водку, думая свои думы… А притом ему даже и думать не приходится: все за него рассудили инженер Сквирский и певица Завадская. Сначала воспоминания о ней горькие, как водка, пьянили Ивана Семеновича злобой и обидой, да чем дальше, тем спокойнее представлял он ее: как человек – чужая она ему и неинтересная, значит, видит он в ней только женщину; а раз как человек он ей не нужен, то не лучше ли ему иную пару себе поискать?.. Мало толку, бесспорно, мало… И напрасно обиделся он на нее, - ничего досадного она ему не сказала… Только прямой товарищеский совет: поискать иную, ибо ей он не подходит… А обижаться на это «не подходит» - просто смешно! Разве это, наконец, от ее воли зависит, что ли? Да и не лучше ли для него эта открытость, которая все развязывает, нежели вранье, которое все запутало бы? Конечно, так лучше. Теперь, по крайней мере, ему все ясно: плюнуть на все прежнее, на всю эту слюнявую трагикомедию – и, как и все, искать женщину… Да и не долго ее искать, вот хотя бы и эта беленькая дородная балерина с лорнеткой – чем не Завадская? А фигура у нее то не получше ли, беда, что не обращал на нее внимания Иван Семенович, а она не против, кажется; не раз укоряла: «Почему вы, Орлик, никогда не зайдете ко мне?» Иван Семенович довольно усмехнулся и опрокинул рюмку. «Да, это решено: балерина. А с Завадской они остаются и дальше хорошими друзьями, во всяком случае, он к ней будет относиться как можно лучше: душевно и признательно. Ибо он-таки и вправду должен ей быть благодарен… Конечно. И будет благодарен. Вот придет когда-нибудь и поблагодарит. Да и не когда-нибудь – с какой стати «когда-нибудь»? – сейчас же… Вот сегодня, сейчас же пойдет и выскажет ей свою признательность… Да, вот только расплатится – и пойдет…» Всю дорогу к центру не покидали его приятные мысли о том, как все прекрасно дальше будет… Разумная-таки бестия Сквирский, не ошибся. Где там – точнехонько, как сказал, все сбылось! Вот перепроверил себя Иван Семенович – и вправду, видит, что никакой любви к Ирине Эдуардовне у него нет; вот же и прекрасно, что не ухватился он на этом строить свою жизнь – случилась бы трагедия! Да – разумный инженер, а главное – честный. Вот и с Ириной Эдуардовной, - требует, чтобы наверняка испытала себя, чтобы не ошиблась, как Иван Семенович: любовь! любовь! – а на проверку аж никакой! Ну, она не ошибется, любит она Сквирского. Это ясно. В каждом движении ее чувствовалось это, когда еще Сквирский тут был; а не стало его – то и она не живет, а мучится… У Завадской не светилось. «Спит, - подумал Иван Семенович и поглядел на часы: - Одиннадцатый – это прекрасно, что спит, - ласково улыбнулся, - пусть сил набирается…» И уже хотел идти прочь, как увидел невдалеке две фигуры – вроде друзья какие-то, так привычно приклонялся мужчина к женщине. «Нет, не спит», - узнал Иван Семенович певицу и растерялся, не зная, как ему быть: не хотел, чтобы она его видела после всего, что случилось, под своей дверью, - могла неправильно это понять… А главное, этот человек! Снова какой-нибудь лысый актер или необыкновенный интеллигент… Э, нет, довольно их Ивану Семеновичу! Хватит. Он подождет здесь, пока пройдут, а тогда направится домой. Войдя в темный подъезд, он ощупью забился в угол под лестницу, что вела на второй этаж. «Будто злодей, - подумал он, да, услышав, как скрипнули входные двери, поправился: - Или шпик». Вместе с холодным воздухом донесся ему шелест мелких ее шагов и приглушенный баритон Звирятина: - Это преступление, дорогая, большое преступление. Против природы, а главное – против себя. Так скажет вам каждый, даже ваш цербер – этот самый Орлик. Да и что говорить, вы сама понимаете прекрасно. Женщина засмеялась, будто задыхаясь от приятной и нежной ласки; так никогда не смеялась она при Иване Семеновиче. - Да и кому нужно все это вранье, эта ваша глупая игра в молчанку? Ведь никто не поверит: Кармен – Пенелопа! - Вы не верите? – устало и безразлично спросила женщина. - Даже никак! Да и страсть моя к вам из-за того лишь, что вы – сама страсть. Это чувствуется в каждой мелочи, в каждой смешинке, в манере дышать даже… Вы – огонь, который вспыхнет, хоть как его не сдерживай! - И вы ждете этого? - Да, я жду. «Ах ты сволочь!» - хрипло, гнев сорвал ему голос, прошептал Иван Семенович, как громыхнула наверху дверь и на лестнице все затихло. Он вышел из подъезда и перешел на другую сторону улицы, все не спуская глаз с ярко освещенных окон Завадской. – «Ах ты сволочь!» - хотел он опознать на шторах тень Звирятина, но там просматривался лишь четкий силуэт певицы. Быть около нее охватило его желание: видеть ее всю, слышать, а главное – встать между ними, помочь ей… Помочь… Он зажмурился, не в силах вырвать из потока мыслей одну – наинужнейшую, а когда открыл глаза – не поверил: свет в окнах потух. Он протер глаза – темно. - Ах ты ж сволочь! – вырвалось стоном и побежал назад через улицу, гонимый болью и отчаяньем. У двери Завадской не мог отыскать кнопку звонка – стучал изо всех сил, но никто не выходил. Долго-долго, минуту… час… вечность… - Поздно… Уже поздно… - шептал бледными устами, прислонившись к холодной стенке. Чувство непоправимой обиды угнетало его изнуряющей усталостью. Наконец послышались за дверью медленные шаги и недовольный голос горничной: - Кто там? Она приоткрыла, не сбрасывая цепочку, двери и выглянула на лестницу. - Вы? – не скрыла смущения, Ивана Семеновича увидев, в замешательстве глаза опустила. - Ирина Эдуардовна не принимает уже… Она спит… - Спит? – сипло засмеялся Иван Семенович и с присвистом зашипел: - Сама? Глаза горничной стали большими и круглыми – на бледном и напуганном лице, потом – узенькие-узенькие щелки, на покрасневшем и гневном. - Дурень! – будто плюнула она Ивану Семеновичу и хлопнула перед ним дверью. Дурень? Да, дурень. Большой дурак. Так позволить себя обмануть! Так дать над собой насмеяться! Так поверить! Иван Семенович вышел на улицу и еще раз посмотрел на окна – они отсвечивали матово и четко, иногда отражая на миг острые синеватые блики от фонаря, что, поскрипывая, качался на перекрестке. «Нам с вами, Орлику, так много обдумать надо», - с сарказмом вынырнула из памяти его фраза певицы… «Обдумать!» - с ненавистью поглядел он на холодные окна, всем телом почувствовав душную и пахучую темноту за стеклами… - Все вы одинаковы! – как самый суровый приговор, кинул он в пустынную безлюдную улицу и, тяжело ступая, пошел прочь, бессильный навести межи въяве… Долго путал дома, пока не вспомнил точно, где живет балерина. Она открыла дверь сама. - Вы? – больше испугалась, нежели удивилась, увидев гостя. – Так поздно? - Лучше поздно, - попытался засмеяться Иван Семенович, - чем никогда! И тяжко переступил порог. - Что случилось? – только теперь заметила она, какой он бледный. - А ничего. В гости к вам пришел. Вы же не спите? – болезненно скривил он лицо. Женщина поглядела на него пристально и, будто уразумев что-то, только ей понятное, засмеялась тихо, так, показалось Ивану Семеновичу, как Завадская сегодня на лестнице. - Вот какой! – зажмурила глаза хозяйка. – Я только что из театра… Видите, еще в пальто. И, подставив плечи, закончила: - Помогите! Снимая пальто, грубо и властно провел рукой по ее бедрам, горячую и частую дрожь в себе еле сдерживая, и волной такой же мгновенной дрожи откликнулось ему женское тело. - Прошу, - низко склонила она голову, открывая перед ним дверь в большую темную комнату. - Вы подождите меня тут, Орлик, я сейчас, - прошла она дальше, четким – против окон – силуэтом напомнила Завадскую, и уже по звуку угадал Иван Семенович – из-за портьеры кивнула: - Да засветите! Я и забыла… Или вы не боитесь темноты? Неожиданный смешок ее злил Ивана Семеновича. Он, не включив свет, подошел к окну и тоскливо смотрел на ночной город – пригоршни разбросанных самоцветов. - Что вы молчите, Орлик? – проворковала женщина. – Вы мечтаете? - Нет. Мечтают, когда не знают, что будет. - А вы? - Я знаю. Женщина засмеялась, теперь дразняще: - Ах вы же… знайка! – и продолжила смех свой тяжелым шелестом шелка. - Что вы делаете? – коротко задыхаясь, с паузами между словами спросил Иван Семенович. - Переодеваюсь, - пропела она, закончив треском кнопок. «Это как тогда… Как Завадская», - болью мелькнуло Ивану Семеновичу. - Не надо! - кинул он властно, широко отбрасывая шторы. - Что не надо? – поднялась ему навстречу женщина, томно белея голыми плечами и коленями. – Что? – впилась она в него потерявшими рассудок глазами. Он смерил ее сухим взглядом, приближаясь молча. - Что? – будто завяла она под его взглядом, и как-то снизу на него глядя, острым по-змеиному языком лизнула в пересохшие губы. - Что? – прошептала она, опускаясь на диван, когда, легко зарывшись в кружева, легла его горячая рука на тяжелую зрелую гроздь ее грудей. Перевод с украинского Петра Чалого.
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
