Евген Плужник. Недуг
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Евген Плужник. Недуг

2019 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Евген ПЛУЖНИК

Недуг

Роман

XXI

В тот вечер измерил Иван Семенович всю глубину своего падения: в несуразной повести пьянчужки Сычева, как в кривом зеркале, видел он руины cвоей жизни.

Хотя внешне она оставалась такой, как и раньше, - это была драма, не заполненная содержанием; то, чем жил он до сих пор, превратилось в заурядную обязанность, - иное сполна забирало все внимание его, интерес и силы… Его личная жизнь заслонила ему все другое; имел право за то укорять его Куница, но имел ли право обвинять – в этом Иван Семенович был не уверен. Разве прежде, когда жилось ему так-сяк, уделял он столько внимания своим переживаниям? Нет, как и для других, значила для него интимная его жизнь как можно менее: он, как и другие, тратил на нее минимум времени и внимания, принимая ее такой, какой давалась…

Он, как и большинство, жил по инерции. А позже, когда инерция та разрушалась, разве не пытался он отладить, разве не пытался строить свою жизнь, а не подчиняться случаю? Или, может, как раз тут и начало его падения, отхода его от прежних интересов? Может, не стань он тогда в себе копаться, не дошел бы к тому, что ныне есть? Но что же тогда он должен делать? Махнуть на все рукой? Жить день до вечера, как та птичка певчая? Может, это и есть та гармония, которую так отстаивает Куница?

На другой день отыскал его Иван Семенович во время перерыва:

- Мне с тобой, Куница, поговорить надо…

Тот покривился едва заметно:

- Эх, Ванька… Тут работы непочатый край, а ты все с разговорами…

И, отложив газету, промямлил:

- Говори… Только без психологии, будь ласков, да философии… Попроще…

- Ты, Куница, зацепил вчера за больное место… Да, болючее…

Иван Семенович переступил с ноги на ногу и умолк.

- Ну? – открутил Куница пуговицу на своей кожанке и, осмотрев, целое ли ушко, спрятал ее в карман. – Дальше…

- Да и другие товарищи, конечно, считают, что я слишком много сам с собою цацкаюсь… Чересчур много внимания уделяю своей личной жизни…

- А разве не так? – переспросил Куница быстренько.

- Я не возражаю, Куница, и не оправдываюсь… Не то мне надо. Я поучиться хочу у вас… Понимаешь? Поучиться. Вот у тебя, например.

- У меня? – озабоченно глянул Куница на часы. – Чему же у меня учиться, Ванька?

Иван Семенович зло рассмеялся.

- Ну как же, Куница, как же! Ты вот осуждаешь меня, «интеллигентиком» окрестил… Так вот и научи: что ты делал бы на моем месте…

- Я? – пожевал усы Куница.

- Да, ты.

Куница рассердился:

- Ты чего хочешь от меня? Ну!

- Меньше, чем вы от меня. Вы вот судите меня и осуждаете: виновен! А я хочу лишь знать, как же вы меня судите? Взяли вы во внимание хоть то, что никто не стонет, раз не больно ему…

- Э, болит! В том-то и дело, что иной мальчик чихнет, а крика и стона, вроде его пополам перерезало! Понял?

Иван Семенович кивнул головой.

- Так, по-вашему, то, что волнует меня, задача личного счастья, - это пустое? Обращать внимание на это не следует? Ну, а как же тогда гармония, Куница? А? Ты вот вчера говорил, что должна быть гармония меж личной жизнью и общественной… И что у меня ее нет, ведь весь я в личную жизнь ушел… Ну, а у тебя? У вас? Есть эта гармония, я спрашиваю? Есть?

Куница молчал.

- А может, и у вас ее нет, как и у меня? – заволновался Иван Семенович. - Может, и вы такие же однобокие, только иное на первый план выпячиваете – общественную работу…

И неожиданно для самого себя закончил:

- А может, правду сказал тот из «Mon repo» пьянчужка, что не бывает такой гармонии?.. А?

- Не знаю, - неохотно как-то отозвался Куница. – Спроси у пьянчужки.

И уже чтоб уйти, повернулся, на миг задержался:

- Не хотел я говорить тебе, Иван Семенович, а скажу напоследок: прав был Писаренко - мещанин ты большой.

- А ты… сухарь! – кинул ему вдогонку Иван Семенович.

Это был разрыв решительный и окончательный; знал это Иван Семенович, но спокойно его принял – не чувствовал себя виноватым. Только досадовал: зачем было этот разговор затевать! Ведь давно удостоверился он, что не понимают его такие, как Куница или  Писаренко, не могут его понять. А главное – не хотят, ибо пожелай то, давно бы уразумели, по крайней мере, что между ними разницы нет… Возмущаются, что  уделяет он слишком много внимания тому, чего они не принимают в расчет; не замечают, что он хочет то, что в каждом из них есть, а он утратил… Выходит, это разница не характеров, а положения… Правда, возможно, что у них меньшие желания и запросы ниже, однако же и самого малого бремени собственного они не чувствуют, значит, желания их и запросы удовлетворительны, значит, сами они счастливы; счастье – это же то, чего жаждет Иван Семенович! Кто же виноват, что приходит оно только тогда, когда все – самые малые и самые темные – нужды твои удовлетворяются, что напоминает карточный домик: одна карта выпадает – все строение обрушится…

«Счастье… - думал вяло Иван Семенович, когда, отсидев на совещании, возвращался вечером из города. – У каждого оно свое, но никто не понимает, в чем именно… Да и думают о нем, когда потеряно… Вот как он сам или тот пьянчужка Сычев…»

Фамилия эта напоминала ему весь вчерашний вечер, встречу с Куницей, с кем ему лучше никогда не советоваться; объяснение с Завадской, к которой ему лучше никогда не возвращаться… «Ведь незачем», - попробовал он пересилить себя, чувствуя, что незачем возвращаться ему и домой, в неуютные комнаты, где все, даже скрип башмаков, говорит об одиночестве и пустоте… Иван Семенович на миг представил долгие годы своей жизни наперед, и желание не возвращаться домой овладело им…

Он открыл дверь в «Mon repo».

Новый посетитель, в хорошей, защитного цвета, бекеше, а главное – с важным портфелем, немного всполошил присутствующих. Разговоры стихли, взгляды насторожились. Иван Семенович прошел к свободному столику в угол и огляделся, Сычева не было…

- Вы… чего? – склонился над столиком хозяин, окидывая Ивана Семеновича внимательным взглядом и не понимая, видимо, как ему отнестись к этому неожиданному гостю.

- Мне бы того… выпить… - смутился Иван Семенович.

Ему подали полбутылки и на закуску темно-бурой колбасы с таким острым запахом всяких специй, что не отважился Иван Семенович попробовать ее, цедил, не закусывая, одну водку, все время глаз с двери не сводя, - не приходил Сычев…

Не пришел он и на другой вечер, на третий…

«Может, он и никогда не придет», - решил Иван Семенович, этим мало опечаленный, ибо о чем, действительно, мог он говорить с тем пьяницей; не лучше ли сидеть молча, пить помалу холодную водку, думая свои думы… А притом ему даже и думать не приходится: все за него рассудили инженер Сквирский и певица Завадская.

Сначала воспоминания о ней горькие, как водка, пьянили Ивана Семеновича злобой и обидой, да чем дальше, тем спокойнее представлял он ее: как человек – чужая она ему и неинтересная, значит, видит он в ней только женщину; а раз как человек он ей не нужен, то не лучше ли ему иную пару себе поискать?.. Мало толку, бесспорно, мало… И напрасно обиделся он на нее, - ничего досадного она ему не сказала… Только прямой товарищеский совет: поискать иную, ибо ей он не подходит… А обижаться на это «не подходит» - просто смешно! Разве это, наконец, от ее воли зависит, что ли? Да и не лучше ли для него эта открытость, которая все развязывает, нежели вранье, которое все запутало бы? Конечно, так лучше. Теперь, по крайней мере, ему все ясно: плюнуть на все прежнее, на всю эту слюнявую трагикомедию – и, как и все, искать женщину… Да и не долго ее искать, вот хотя бы и эта беленькая дородная балерина с лорнеткой – чем не Завадская? А фигура у нее то не получше ли, беда, что не обращал на нее внимания Иван Семенович, а она не против, кажется; не раз укоряла: «Почему вы, Орлик, никогда не зайдете ко мне?»

Иван Семенович довольно усмехнулся и опрокинул рюмку.

«Да, это решено: балерина. А с Завадской они остаются и дальше хорошими друзьями, во всяком случае, он к ней будет относиться как можно лучше: душевно и признательно. Ибо он-таки и вправду должен ей быть благодарен… Конечно. И будет благодарен. Вот придет когда-нибудь и поблагодарит. Да и не когда-нибудь – с какой стати «когда-нибудь»? – сейчас же… Вот сегодня, сейчас же пойдет и выскажет ей свою признательность… Да, вот только расплатится – и пойдет…»

Всю дорогу к центру не покидали его приятные мысли о том, как все прекрасно дальше будет… Разумная-таки бестия Сквирский, не ошибся. Где там – точнехонько, как сказал, все сбылось! Вот перепроверил себя Иван Семенович – и вправду, видит, что никакой любви к Ирине Эдуардовне у него нет; вот же и прекрасно, что не ухватился он на этом строить свою жизнь – случилась бы трагедия! Да – разумный инженер, а главное – честный. Вот и с Ириной Эдуардовной, - требует, чтобы наверняка испытала себя, чтобы не ошиблась, как Иван Семенович: любовь! любовь! – а на проверку аж никакой! Ну, она не ошибется, любит она Сквирского. Это ясно. В каждом движении ее чувствовалось это, когда еще Сквирский тут был; а не стало его – то и она не живет, а мучится…

У Завадской не светилось.

«Спит, - подумал Иван Семенович и поглядел на часы:

- Одиннадцатый – это прекрасно, что спит, - ласково улыбнулся, - пусть сил набирается…»

И уже хотел идти прочь, как увидел невдалеке две фигуры – вроде друзья какие-то, так привычно приклонялся мужчина к женщине. «Нет, не спит», - узнал Иван Семенович певицу и растерялся, не зная, как ему быть: не хотел, чтобы она его видела после всего, что случилось, под своей дверью, - могла неправильно это понять… А главное, этот человек! Снова какой-нибудь лысый актер или необыкновенный интеллигент… Э, нет, довольно их Ивану Семеновичу! Хватит. Он подождет здесь, пока пройдут, а тогда направится домой.

Войдя в темный подъезд, он ощупью забился в угол под лестницу, что вела на второй этаж.

«Будто злодей, - подумал он, да, услышав, как скрипнули входные двери, поправился: - Или шпик».

Вместе с холодным воздухом донесся ему шелест мелких ее шагов и приглушенный баритон Звирятина:

- Это преступление, дорогая, большое преступление. Против природы, а главное – против себя. Так скажет вам каждый, даже ваш цербер – этот самый Орлик. Да и что говорить, вы сама понимаете прекрасно.

Женщина засмеялась, будто задыхаясь от приятной и нежной ласки; так никогда не смеялась она при Иване Семеновиче.

- Да и кому нужно все это вранье, эта ваша глупая игра в молчанку? Ведь никто не поверит: Кармен – Пенелопа!

- Вы не верите? – устало и безразлично спросила женщина.

- Даже никак! Да и страсть моя к вам из-за того лишь, что вы – сама страсть. Это чувствуется в каждой мелочи, в каждой смешинке, в манере дышать даже… Вы – огонь, который вспыхнет, хоть как его не сдерживай!

- И вы ждете этого?

- Да, я жду.

«Ах ты сволочь!» - хрипло, гнев сорвал ему голос, прошептал Иван Семенович, как громыхнула наверху дверь и на лестнице все затихло. Он вышел из подъезда и перешел на другую сторону улицы, все не спуская глаз с ярко освещенных окон Завадской. – «Ах ты сволочь!» - хотел он опознать на шторах тень Звирятина, но там просматривался  лишь четкий силуэт певицы. Быть около нее охватило его желание: видеть ее всю, слышать, а главное – встать между ними, помочь ей… Помочь…

Он зажмурился, не в силах вырвать из потока мыслей одну – наинужнейшую, а когда открыл глаза – не поверил: свет в окнах потух.

Он протер глаза – темно.

- Ах ты ж сволочь! – вырвалось стоном и побежал назад через улицу, гонимый болью и отчаяньем.

У двери Завадской не мог отыскать кнопку звонка – стучал изо всех сил, но никто не выходил.

Долго-долго, минуту… час… вечность…

- Поздно… Уже поздно… - шептал бледными устами, прислонившись к холодной стенке. Чувство непоправимой обиды угнетало его изнуряющей усталостью.

Наконец послышались за дверью медленные шаги и недовольный голос горничной:

- Кто там?

Она приоткрыла, не сбрасывая цепочку, двери и выглянула на лестницу.

- Вы? – не скрыла смущения, Ивана Семеновича увидев, в замешательстве глаза опустила.

- Ирина Эдуардовна не принимает уже… Она спит…

- Спит? – сипло засмеялся Иван Семенович и с присвистом зашипел: - Сама?

Глаза горничной стали большими и круглыми – на бледном и напуганном лице, потом – узенькие-узенькие щелки, на покрасневшем и гневном.

- Дурень! – будто плюнула она Ивану Семеновичу и хлопнула перед ним дверью.

Дурень? Да, дурень. Большой дурак. Так позволить себя обмануть! Так дать над собой насмеяться! Так поверить!

Иван Семенович вышел на улицу и еще раз посмотрел на окна – они отсвечивали матово и четко, иногда отражая на миг острые синеватые блики от фонаря, что, поскрипывая, качался на перекрестке.

«Нам с вами, Орлику, так много обдумать надо», - с сарказмом вынырнула из памяти его фраза певицы… «Обдумать!» - с ненавистью поглядел он на холодные окна, всем телом почувствовав душную и пахучую темноту за стеклами…

- Все вы одинаковы! – как самый суровый приговор, кинул он в пустынную безлюдную улицу и, тяжело ступая, пошел прочь, бессильный навести межи въяве…

Долго путал дома, пока не вспомнил точно, где живет балерина.

Она открыла дверь сама.

- Вы? – больше испугалась, нежели удивилась, увидев гостя. – Так поздно?

- Лучше поздно, - попытался засмеяться Иван Семенович, - чем никогда!

И тяжко переступил порог.

- Что случилось? – только теперь заметила она, какой он бледный.

- А ничего. В гости к вам пришел. Вы же не спите? – болезненно скривил он лицо.

Женщина поглядела на него пристально и, будто уразумев что-то, только ей понятное, засмеялась тихо, так, показалось Ивану Семеновичу, как Завадская сегодня на лестнице.

- Вот какой! – зажмурила глаза хозяйка. – Я только что из театра… Видите, еще в пальто.

И, подставив плечи, закончила:

- Помогите!

Снимая пальто, грубо и властно провел рукой по ее бедрам, горячую и частую дрожь в себе еле сдерживая, и волной такой же мгновенной дрожи откликнулось ему женское тело.

- Прошу, - низко склонила она голову, открывая перед ним дверь в большую темную комнату.

- Вы подождите меня тут, Орлик, я сейчас, - прошла она дальше, четким – против окон – силуэтом напомнила Завадскую, и уже по звуку угадал Иван Семенович – из-за портьеры кивнула: - Да засветите! Я и забыла… Или вы не боитесь темноты?

Неожиданный смешок ее злил Ивана Семеновича.

Он, не включив свет, подошел к окну и тоскливо смотрел на ночной город – пригоршни разбросанных самоцветов.

- Что вы молчите, Орлик? – проворковала женщина. – Вы мечтаете?

- Нет. Мечтают, когда не знают, что будет.

- А вы?

- Я знаю.

Женщина засмеялась, теперь дразняще:

- Ах вы же… знайка! – и продолжила смех свой тяжелым шелестом шелка.

- Что вы делаете? – коротко задыхаясь, с паузами между словами спросил Иван Семенович.

- Переодеваюсь, - пропела она, закончив треском кнопок.

«Это как тогда… Как Завадская», - болью мелькнуло Ивану Семеновичу.

- Не надо! - кинул он властно, широко отбрасывая шторы.

- Что не надо? – поднялась ему навстречу женщина, томно белея голыми плечами и коленями. – Что? – впилась она в него потерявшими рассудок глазами.

Он смерил ее сухим взглядом, приближаясь молча.

- Что? – будто завяла она под его взглядом, и как-то снизу на него глядя, острым по-змеиному языком лизнула в пересохшие губы.

- Что? – прошептала она, опускаясь на диван, когда, легко зарывшись в кружева, легла его горячая рука на тяжелую зрелую гроздь ее грудей.

Перевод с украинского Петра Чалого.

Вернуться к оглавлению

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев