Евген Плужник. Недуг
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Евген Плужник. Недуг

2019 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Евген ПЛУЖНИК

Недуг

Роман

XXII

Это был кошмар, всю реальность которого познала женщина, - припав к привялому телу ее, другую в глубине объятий искал Иван Семенович, пылая страстью к одной, расточал девственную нежность свою у другой, грубыми словами заглушал никому не сказанные – самые ласковые; это была реальность, кошмар который преодолел Иван Семенович, - такой желанной была ему та далекая, что воздавал за нее этой, близкой…

Утомленная и поблекшая, прошептала счастливо женщина, сладко и благодарно позевывая:

- Чудаки.

Иван Семенович молчал, глядя на засиненные поздним светом окна.

- Спорили о любви и страсти, - кончила она. – В чем же разница? И все так же – безвольно и сонно – посмеиваясь, задремала, ежеминутно готовая проснуться.

Осторожно, боясь потревожить, разглядывал ее Иван Семенович, думая о Завадской: почему не ему, а другому выпадает смотреть на нее; зачем – когда и случай вяжет людей – действуют еще в них силы темные, не подвластные ни разуму, ни воле, силы, которые – без тебя – с кем-то одним тебя вяжут… Зачем ему, когда столько свободных женщин вокруг, нужна только Завадская? Ведь он не любит ее – почему же лишь она страсть его погасить может? Неужто правда в этой розовой самочке – где разница между любовью и страстью? Может, схожи они, одно подобие… Тогда наврал, выходит, пьяный инженер Сквирский, а Иван Семенович себя обманул – нет правдивой какой-то любви, ибо всякая страсть – правдивая! Хочешь женщину – значит, любишь…

А может, и прав был Сквирский: «Проверить себя надо – настоящее останется», - а Иван Семенович, проверив, боится настоящим назвать то, что осталось, боится признаться себе, что любит Завадскую… Сомнение его – преграда, чтобы почувствовал он ее близкой – корень любви, ведь твердил горбун-композитор – ненависть…

Сон запутал ему думы, а снова кинулся, когда за окнами день начинался, с последней мыслью – о ненависти… Так, он ненавидит ее тяжело, может, не меньше, как эту толстуху, что сонная, просыпается возле него… Одинаковы они, конечно, разве вечер прошедший это не доказал? Только Завадская еще и врет ко всему, - настоящей любви ищет… Ну, да он знает теперь цену ее поискам, знает и ей все выскажет; пусть это ей будет вместо благодарности…

Он встал, не разбудил свою случайную подругу, и незаметно ускользнул прочь.

Было нерано, время, когда служащие прошли, а дельцы не выходили, коротенький перерыв перед торговым днем, пауза необходима, чтобы наготовить весь житейский реквизит. Иван Семенович подумал, что это не впервые ли опаздывает он на работу, и заколебался – не лучше ли ему повернуть домой; но сразу же подумал, что, может, никогда в другой раз не будет случая так отомстить за все то унижение, которое испытал, и пошел…

Никогда днем не бывал у Завадской и саму ее на дневном свету почти не видел, конечно, ожидал: сразу заметит следы бессонной ночи. Но вышла свежая и спокойная.

- Снова вы? – вместо приветствия уронила досадливо. – Что вам нужно от меня, наконец? – сдержанным гневом зазвенел ее голос.

Всего, только не такой встречи, ожидал Иван Семенович. Воспаленное воображение рисовало ему иные попривлекательнее картины этого свидания: он бичует – гневный, но справедливый; она молчит – растерянная и посрамленная, самим молчанием прощение выпрашивая. Злая радость близкой отместки за свое рабство привела его сегодня к ней, но за что он должен мстить ей? Разве что за сам факт ее существования, ведь известно, что она ничего от него не хочет и не хотела…

- Как мне все это обрыдло, - прервала она молчанку, недальновидно поглядывая на часового.

- А? – вроде проснулся Иван Семенович. – А со Звирятиным не обрыдло? Еще т ешнит?

Она качнулась, как от удара.

- Как вы смеете? – не выкрикнула, а будто удивилась, ладонями закрывая побледневшее лицо, только глаза большие и недвижные, без цвета, вроде глубина, - глядели, казалось, все так же спокойно. Да на миг, будто от крыла высокой птицы, мелькнула в них тень; только на миг, но и его было достаточно, чтобы узнал Иван Семенович – боль…

- Что? Болит? – прислонился он, коротко засмеявшись, и, бессильный сдержать слова, что в нем клокотали, кидал их, не вслушиваясь, знал только – жесткие и обидные. Да чем сильнее пьянел от них сам, тем неуязвимее становилась женщина: с каждым словом будто вырастала перед ним, все выше и выше поднимая голову, - вроде, обличая ее, себя унижал. Желание еще раз увидеть в ее глазах тень злило его, как в юности, на качелях, - чтобы заговорила к нему, чтобы попросила простить, признала его правоту…

- Любовь? – уже безголосый прошептал он, почувствовав, что не взять ему верх. – Брехня! Гордитесь правдивой, к Сквирскому, но чем же правдивость любви поддерживаете? Звирятиным!

И умолк: будто переломилась она перед ним, опускаясь на низкий и широкий диван.

- Что вам нужно от меня? – подняла на него измученные глаза. – По какому праву?

И одинокая слеза пощекотала ей подбородок.

Иван Семенович прислонился к стене, и все еще казалось ему – качаются качели, то высоко в небо его возносит, то в темную пропасть ее глаз кидают.

- Что вам надо от меня? Вам… Всем! – В растерянности заломила  она руки. – Кто дал вам право лезть ко мне в душу, навязывать себя? Я же не звала вас! Я никого вас знать не хочу! Дикарей!

- Вы! Дикарь! – зло крикнула на него. – Долго ли еще будете вмешиваться в мою жизнь? Ну, скажите мне, долго? И зачем? Что вам надо от меня? Тела? Да? Тела? – брезгливо не смыкала она уста. – Тела – и исчезнете? Совсем? Будто ничего и не было? Так берите же! – вздрогнула она плечами.

- Берите же и - прочь!

Иван Семенович не шевельнулся – прислушиваясь, как ее детский горький плач обернулся нестерпимым рыданием.

- О гадость! – прятала в ладони мокрое от слез лицо. – Какая гадость!

Он дрогнул.

- Не плачь, - будто к сестре, обернулся к ней и еще раз, как самую большую просьбу свою, повторил:

- Да не плачьте…

Тогда подошел, тихо поскрипывая обувкой, к ней, сел рядом и нежно погладил ей, утешая, волосы.

- Не надо плакать… А? Не надо.

Большая жалость полонила его.

Он знал: это безнадежность, но принимал ее, как непреложную, не возмущаясь, не рассуждая. Таким примирение запомнилось ему после случившегося, что иногда казалось, - не с ним все это деялось…

Как и раньше, приходил он вечерами к ней – там те самые люди, те самые разговоры. Только на столике перед ним появился чисто прозрачный графинчик – маленький знак больших перемен. Цедил, не закусывая, рюмку за рюмкой, думая невыразимые - невыразительностью приятные – думы и иногда встречал взгляд Завадской, усмехался безобидно и ласково. Стало это им необходимостью – улыбаться друг другу, вроде молчаливые, подбадривали они себя этим на великий, другим не понятный, недоступный подвиг. Когда оставались вдвоем, тоже говорили мало, как люди, которые прекрасно друг друга понимают или же никогда понять не могут…

И еще была перемена – не приходил Звирятин.

- Болен он, наверное, - рассуждал громко Скорик. – Я о Звирятине говорю… Или поссорились?

- Нет, - отвечала Завадская так спокойно, что поинтересовался антрепренер:

- Надоел?

- Нет, не больше, как все.

И, глядя на Ивана Семеновича, будто именно ему, пояснила:

- Не нужный он мне больше.

И точно так же ненужным почувствовал его Иван Семенович – даже не верилось, что столько ему внимания уделял до сих пор.

На другой день, когда, посмеиваясь открыто, начал Звирятин в его кабинете: «А я, многоуважаемый, похвалиться вам хочу… Скачки наши…» - не дал ему закончить фразу Иван Семенович:

- Вот что, инженер Звирятин, договоримся раз и навсегда: только по делу говорим. Понятно?

И так сказал это – вроде стер усмешку Звирятину; тот посмотрел на Ивана Семеновича изумленно и слинял.

- Слушаю.

Все это смутило немного Ивана Семеновича. Почему бессилен теперь против него этот счастливый его победитель, не потому ли, что знает теперь Иван Семенович – ни он, ни Звирятин… Третий победил их – далекий. Да и не только Иван Семенович в этом уверен, другие тоже замечают – тоскует тут Завадская, мыслями она далеко; и, почувствовав себя лишними, уходят, чтобы больше не возвращаться.

- Только вы остаетесь, Орлик, - погоревала она, когда гуляли вдвоем предвечерними безлюдными улицами. – Не сумели уйти…

Иван Семенович промолчал.

Снежило, смеркалось.

- А на Урале еще холоднее, - подумала она вслух.

- Да, там холоднее.

- Я скоро поеду, - кинула она осторожно.

- Я знаю.

- А вы? Как будете вы?

Он безразлично пожал плечами.

- Разве вы не думали об этом, Орлик?

- Я слишком много о себе думал, чтобы знать, что будет со мной.

И вроде не ей, а себе самому ответил:

- Может, и весь недуг мой – что думаю так, где должен нутром выговориться.

Тогда остановилась она против него:

- Орлик! Вот обдумали вы все, перепроверили… Любите вы меня или нет?

Он посмотрел на нее сосредоточенно, потом зажмурился, как в себя глянул, и усмехнулся:

- Что я знаю?

Снежило.

На другой день он заговорил об этом первый.

- Значит, для вас все ясно?

- Все, Орлик.

- И никаких колебаний?

- Никаких. Для меня и прежде было все ясно. Это ж Сквирский.

Иван Семенович налил рюмку водки и, глядя, как играет в ней солнечный луч, припоминая того долговязого инженера.

- Вы любите его?

- Да.

- Крепко?

- Крепко.

- Так, что на все пошли бы ради него?

- Пошла бы.

Он поглядел на нее, вроде не понял коротенький этот ответ.

- Вы уверены?

- Я уверена.

Тогда, как милостыню, попросил:

- Будьте со мной открыты, это мне, как голодному – хлеба…

Завадская согласно кивнула.

- Скажите мне, за что вы любите Сквирского?

Минуту какую-то глядела она на него изумленно, затем улыбка шевельнула ее уста; она наклонилась, чтобы спрятать лицо, и сразу брызнула смехом:

- Орлик! Дурень! Да кто же это знает?

- Я пошутил, - опрокинул он рюмку.

В тот вечер ушел он от нее раньше, чем обычно.

Прощаясь, попыталась перехватить взгляд его:

- Ну, а вы, Орлик? Скажите мне о себе…

Он молчал. Наклонился и, взяв руку ее, припал к ней нежным и неслышным поцелуем.

Перевод с украинского Петра Чалого.

Вернуться к оглавлению

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев