Юрий ЛОЩИЦ
       > НА ГЛАВНУЮ > БИБЛИОТЕКА > КНИЖНЫЙ КАТАЛОГ Л >


Юрий ЛОЩИЦ

2010 г.

Форум славянских культур

 

БИБЛИОТЕКА


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Юрий ЛОЩИЦ

Григорий Сковорода

Странствующий философ в житии и преданиях

Биографическое повествование

ХОЖДЕНИЕ

Из Киева Григорий уезжал учеником, а вернувшись сюда через два года, сделался студентом, «спудеем».

Ученик − это тот, кто посещает один из первых четырёх классов («школ») Академии. У классов была такая последовательность: фара, она же аналогия, инфима, грамматика, синтаксима. Студентом становился ученик, благополучно перешедший в пятый класс − пиитический. Затем следовал класс риторики и философский. В отличие от предыдущих «школ» в философской учились уже два года подряд. Но самой важной ступенью обучения был богословский класс, который замыкал всю двенадцатилетнюю академическую программу, − в «богословах» нужно было ходить четыре года.

О времени вторичного пребывания Сковороды в Академии, как и прежде, очень мало достоверных сведений.

Перед нами целых шесть академических лет (1744−1750; в богословской «школе» Григорий пробудет лишь половину срока), а как он жил в эти годы, каким воспитателям симпатизировал, каким дисциплинам отдавал предпочтение, с кем дружил, как и где проводил каникулы, − все эти вопросы почти не поддаются выяснению. Не сохранилось ни писем Сковороды той поры, ни каких-либо мемуарных источников, которые бы позволили хоть краешком глаза увидеть, как вчерашний баловень судьбы вновь превращается в трудолюбивую школярскую пчелу. Бывшие одноклассники уже числились в «философах», и, должно быть, нелегко было ему привыкать к своему положению переростка. Есть лишь сведения, что Григорий очень быстро наверстал упущенное и вскоре вернул себе славу одного из лучших слушателей Академии.

У биографов Сковороды об этих годах нет почти никакого материала. «Круг наук, преподаваемых в Киеве, − пишет Коваленский, − показался ему недостаточным. Он возжелал видеть чужие краи. Скоро предоставился повод к сему». (Так ли уж «скоро», если шесть лет в Академии Сковорода всё-таки пробыл?!)

Гесс де Кальве, видимо, чувствуя, что вторичная (и уже окончательная) разлука Григория с Киевским училищем нуждается в более надёжной мотивировке, приводит эпизод курьезного и, скорее всего, легендарного характера. Сковороде некое высокое духовное лицо (чуть ли не митрополит) якобы посоветовало принять священнический сан (в другом варианте − монашеский постриг). Какой школяр не почувствовал бы себя на вершине счастья, получив такое почётное предложение − прямое свидетельство его ученических успехов! Киевский «академик», облачённый после прохождения полного учебного курса в монашескую ризу, как правило, тут же получал преподавательскую должность, он мог стать впоследствии префектом или даже ректором, не у себя в Академии, так в другом училище, а ректор − это обыкновенно и настоятель училищного монастыря. Наконец, для него могли открыться и архиерейские перспективы... Словом, Сковороде в очередной раз посчастливилось. И как же он в этих обстоятельствах поступает? Крайне дико и непонятно для окружающих! В предложенных ему условиях он не разглядел ничего, кроме посягательства на собственную свободу, а не умея облечь свой  отказ в более обтекаемые выражения, якобы принялся юродствовать: изменил голос, стал заикаться и вообще всячески выставлять себя безумком. Тогда начальству не осталось ничего иного, как вычеркнуть «спятившего» Сковороду из студенческих списков.

Выходка вроде бы и похожа на некоторые будущие его поступки, но надо учесть и одно существенное отличие. Во всех стесняющих его положениях (а их будет немало!) Сковорода имел обыкновение отстаивать свой образ жизни открыто и недвусмысленно. Мы никогда не увидим, чтобы в подобных случаях он действовал обиняком или же прибегал к актёрству. Вот почему при рассмотрении причин, побудивших его, не доучившись, покинуть Академию, предпочтение надо отдать всё-таки не сомнительной истории с заиканием, а причинам, которые изложил Коваленский. Итак, «круг наук, преподаваемых в Киеве», показался ему недостаточным; «он возжелал увидеть чужие краи».

Уже говорилось, что у киевских «академиков» был большой опыт закордонных учебных командировок. Громкие имена европейских академий и университетов продолжали примагничивать наших «западников» и теперь. Среди собственных учителей большинство читало свои курсы по западноевропейским учебникам. Вполне резонно было поэтому тяготение учащихся к первоисточникам, а не к пересказам.

Если курсы пиитики, риторики и богословия Сковорода слушал у преподавателей, в общем-то, весьма средних, ничем ярким не отметивших себя в истории Академии, то в философской «школе» ему повезло: два года он посещал лекции Георгия Конисского − одного из знаменитых духовных деятелей XVIII столетия. Конисский был поэтом, сочинителем школьных драм и остроумных интермедий, незаурядным проповедником (его проповеди отличались смелостью сопоставлений, духом свободного критицизма). Впоследствии, оставив преподавательское поприще, он прославился как энергичный и смелый борец с католическим влиянием на западе России; и не случайно именно ему очень долго, вплоть до пушкинских времен, приписывалось авторство «Истории руссов» − замечательного летописания о борьбе украинского народа за свое национальное освобождение.

Есть предположение, что Сковорода и спустя многие годы после слушания лекций у Георгия Конисского находился в переписке со своим давнишним учителем философии. В 1835 году была опубликована выдержка из письма Сковороды Конисскому (подлинность письма, однако, проблематична).

Но если факт переписки подлежит сомнению, то несомненно другое: в своих зрелых работах Сковорода очень часто выступает прямым единомышленником владыки Георгия − решительного обличителя «обрядовой», «внешней» религиозности.

... 7 сентября 1747 года на Подол, к стенам училищного храма, собрались многие сотни людей − проводить в последний путь знаменитого паломника-писателя Василия Григоровича-Барского. Всего месяц назад Киев его торжественно встретил, а теперь прощался с ним навсегда. При колокольном звоне всех городских церквей его положили в землю под окнами академических классов, и в стену здания, где когда-то учился Василий, вмуровали доску с надгробной надписью.

Обряд погребения был совершен находившимся в Киеве фивиадским митрополитом Макарием и училищным ректором Сильвестром Ляскоронским. Восемь лучших учеников Академии произнесли прощальные речи.

Если Григорий не был в числе этих восьми человек, то уж, безусловно, он находился среди провожавших и, без всякого сомнения, знал обстоятельства совершенно необычной жизни паломника.

Василий Барский провёл в беспрерывных странствованиях не два-три года подряд, а целых двадцать пять лет − срок, не только по понятиям студента, но и по разумению опытного в путешествиях человека головокружительный! Где он только на побывал, этот бывший киевский школяр,− и в Будапеште, и в Вене, и в Неаполе, и в Риме − там принимал его в число избранных паломников сам папа,− и в Бари, где поклонился мощам святителя Николая Мирликийского. Из Флоренции отправился в Венецию, а оттуда − морем − в Иерусалим, был на Афоне и в Константинополе, на Кипре и на Патмосе, в Египте и Греции. Обошёл пешком весь Ближний Восток, поднимался на священную гору Фавор, омывался в водах Иордана. В плетёных коробах монахи поднимали его с помощью верёвок на вершины неприступных скал, где гнездятся их отшельнические кельи. Сколько раз подвергался лишениям, умирал от голода и лихорадки! Сколько раз бывал застигнут морскими бурями! Сколько раз налетали на него грабители на безлюдных тропах!

Да, много было и в прежние века на Руси великих паломников − можно ведь вспомнить и Даниила Игумена, и Добрыню из Новгорода, и Авраамия Суздальского,− но Василий Барский, кажется, всех превзошёл!

В достоверности его удивительной страннической жизни не мудрено было бы и усомниться, не привези он с собою кипу исписанных мелким торопливым почерком тетрадей да толстую папку рисунков с видами знаменитых и мало кому известных обителей, городов, селений, памятников, обелисков... В Киеве уже ходили из рук в руки в списках «Странствования» − паломнический дневник Барского. Читаешь эту книгу − и будто сам идёшь по раскалённой солнцем каменистой дороге, в соломенном капелюхе и чёрном плаще пилигрима, с посохом в руке и торбою за спиной. Радуя взгляд черепичными кровлями и зеленью садов, возникают впереди города. В путевых гостиницах к паломникам отношение чаще всего приветливое − им дают постель со свежим бельем, бесплатный ужин, а иногда и кружку вина. В монастырских общежитиях страннику, по древнему обычаю, торжественно омывают ноги, а потом зовут его к общей братской трапезе.

Но часто приходится ночевать в каком-нибудь заброшенном амбаре или под открытым небом, на стогу сена, а то и просто под деревом, на старых его корнях. В дороге паломник держится, как правило, одною лишь милостыней: кто сунет в руку тяжёлую монету, кто виноградную кисть, но кто и обругает, и в спину толкнёт, чтоб не попрошайничал. Разнообразна жизнь странника, до слёз разнообразна.

Но когда впечатлительный юноша перелистывает страницы захватывающего путевого дневника, его воображение уже не способны охладить никакие, пусть даже самые мрачные картины перенесенных другим человеком лишений. Одни лишь лучезарные дали и видятся ему впереди.

 

 

*   *   *

В 1750 году через Киев проезжал небольшой отряд русских служилых людей, направляющихся к «Токайским горам» − виноградной житнице Венгрии. Возглавлял экспедицию полковник Гавриил Вишневский, которому после смерти его отца, генерал-майора Фёдора Вишневского, правительство поручило возглавить русскую колонию в Токае. Оттуда уже в течение нескольких десятилетий к императорскому двору ежегодно поставлялись лучшие сорта венгерских вин. В составе экспедиции, следовавшей через Киев, находился и священник − в Токае у колонистов была своя церковь.

Почётное звание придворного уставщика вдруг пригодилось Сковороде. То ли кто-то порекомендовал его Гавриилу Вишневскому на свободную должность регента при заграничной церкви, то ли они знали друг друга ещё со времён коронации Елизаветы Петровны − словом, из Киева отряд выехал с новым лицом в своем составе.

Вот и Григорию Сковороде пришёл час ступить на, странническую дорогу, отправиться, как говорят на Украине, «в мандры», в «мандривку». С Академией, как мы видим, он расстаётся несколько неожиданным образом − не как профессиональный паломник и не в качестве студента, официально откомандированного на доучивание за кордон.

Ехали через Острог, через Почаев, мимо знаменитой его Лавры, через богатый каменным строением Львов − той самой дорогой, по которой и Василий Барский когда-то прошёл. Когда перевалили через Карпатские горы, открылись внизу голубые дубравы и плодородные поля Семиградья.

Скрипели на дорогах обозы, сочились дёгтем тележные оси, одни двигались на запад, другие поспешали на восток, кто верхами, кто пешком, каждый по своему делу; в праздничных нарядах шли прихожанки с какого-нибудь хутора до ближайшего селения; с пятнами пота между лопаток, с осунувшимися лицами шествовали богомольцы к отдалённому монастырю; теснясь к обочине, группкою плелись нищие слепцы в седых от пыли лохмотьях; сверкая спицами, с грохотом проносились почтовые экипажи; прискакивал и волочил ногу вечный дурак, с не прикрытой от солнца головой, не уставая щедро улыбаться всем и каждому, шёл, сам толком не зная куда, откуда и когда,− просто нравилось ему идти, бормотать что-то и улыбаться; после ночного перехода отдыхала в тени деревьев цыганская семья, горел костёр, и цыганята корчили рожи прохожим; скрипел костылём солдат − ржавые от табака усы и вытекший глаз на терпеливом лице; выступали гуськом монахини, стучали шестами хмурые пилигримы, обвешанные образками знаменитых обителей; шла пожилая женщина; на пятках её босых ног виднелись глубокие чёрные трещины, как на рассохшейся без влаги земле (он с детства знал, как страдают женщины от этих незаживающих трещин на больных подошвах); крестьянин нёс с базара живой мешок, в котором верещал поросенок; шли, шли, шли, иногда ехали, но больше шли...

Тут-то, среди мелькания незнакомых лиц, на перепутьях разнообразнейших судеб, и открывалось во всей своей мощной простоте: жизнь − дорога. Казалось, что никто, нигде и никогда не жил и не живёт осёдло, но все они − здесь, в пути. И что могло быть проще этого − ходить по земле! И, в то же время, какая высокая тайна извечного шествия светилась у каждого где-то в глубине глаз. Спроси его, и он скажет, что идёт на базар, или в гости, или наниматься на работу, или поклониться мощам Николы; но что бы он ни сказал, он поневоле солжёт, потому что на самом деле он идет для чего-то неизмеримо большего, о чем и сам чаще всего не догадывается. Он шествует туда, где положен предел всякому движению, быстрому и медленному, движению тела и движению желаний. Он идёт, чтобы избыть всего себя в этом труде. Идёт, недоумевая или радуясь, тоскуя или надеясь, к средоточию всего своего существования, где нет ни болезней, ни печали, ни воздыханий...

Каждому хоть на минуту, хоть на малый миг открывается смысл сокровенного шествия; и тогда он видит: да ведь эта вот дорога, обычнейшая из дорог,− это и есть жизнь моя, единственная, непреложнейшая, необыкновенная до слёз.

Двадцати восьми лет от роду Григорий Сковорода увидел, как далёко ещё идти ему до края земли, где солнце каждый вечер садится.

 

 

*   *   *

...О годах, проведенных им в Европе, существуют самые противоречивые сведения. Наиболее достоверно свидетельство, что, числясь при токайской миссии, он с разрешения Вишневского имел возможность отлучаться весьма далеко и надолго: «...поехать из Венгрии в Вену, Офен, Презбург и прочия окольныя места». (Офен − нынешний Пешт, Пресбург − Братислава.)

Гесс де Кальве пишет, что, кроме Венгрии, Польши, Словакии, Чехии, Пруссии, Австрии и Германии, Сковорода посетил также Италию, побывал в Риме, осмотрел «...триумфальные врата Траяна, обелиски на площади св. Петра, развалины Каракальских бань...».

Наконец, в связи с его путешествиями назывались и такие традиционные и первоочередные для православных паломников места, как Иерусалим, Константинополь, Афон.

Думается, однако, что страннический опыт Сковороды был гораздо скромнее и что не навещал он «ни Рима, ни Ерусалима». При определении его зарубежных маршрутов нужно исходить прежде всего из того, что за границей Григорий пробыл всего около трёх лет. Обозреть за такой ограниченный срок хотя бы половину достопамятных мест, которые Василий Барский обходил за четверть века, Сковорода физически не смог бы. Да вряд ли бы он и согласился на столь беглую «экскурсионную» пробежку, если бы вдруг возможность для неё была ему предоставлена.

Существенно и то, что Сковорода всё-таки путешествовал не с заданием писателя-паломника, стремящегося предоставить своим будущим читателям как можно более полный, исчерпывающий очерк увиденных святынь. О своём зарубежном странствовании он никогда не написал чего-либо, напоминающего по жанру «хождение». Не оставил даже списка обойденных городов и стран. В его философских трактатах и переписке позднейших лет есть лишь обрывочные воспоминания о том, что когда-то было увидено и услышано на Западе: польские и немецкие пословицы, описания жилищ, обычаев и сельскохозяйственных работ. Согласимся, совсем это немного для «паломничества».

Были ли в его странствованиях лишения? Сковорода путешествовал не в одеянии пилигрима, а это могло сопровождаться для него дополнительными трудностями (на пилигрима, снабжённого дорожными патентами, и владельцы гостиниц, и дорожные власти, и обыватели смотрели всё-таки более дружелюбно, чем на «праздного» незнакомца). Но и о дорожных невзгодах он тоже потом нигде не напишет. Если уж вылетел кораблик из гавани − значит, готов к бурям. Без того не бывает, чтоб они не нагрянули в свой черёд.

...На плодоносных токайских плантациях русские колонисты собирали виноград для дорогостоящего маслача. Так называлось вино, приготовляемое из подсушенных на лозах гроздей. В точила бросали усохший виноград, почти изюм, и сока получалось мало. Зато перебродив, он превращался в вино, не подвергающееся окислению.

Возвращаясь из Венгрии домой, вёз и Сковорода с собою драгоценные запасы − они не истощались потом в течение всей его жизни. Во время своих европейских встреч он, как пишет Коваленский, сумел «доставить себе знакомство и приязнь учёных, а с ними новые познания, каковых не имел и не мог иметь в своём отечестве»; значительно усовершенствовался он во владении языками − латынью, греческим, немецким. Правда, сам Сковорода опять же нигде не уточняет, с кем именно из западноевропейских учёных он познакомился, чьи и где слушал лекции. Не в его правилах было величаться ни своею учёностью, ни знакомством со знаменитыми современниками.

Наконец, трехлетнее пребывание за границей прибавило к его жизненному опыту ещё одно наблюдение, на котором он потом часто будет останавливаться в разговорах, письмах, стихотворениях, философской прозе. Слов нет, мечты о дальних странствиях пьянят. Кажется, что именно там и обитает «золотой век», где мы отсутствуем, и стоит лишь прорваться туда, как мы окончательно сделаемся счастливыми.

Но сами странствования отрезвляют. «Не ищи щастья за морем, не проси его у человека, не странствуй по планетам, не волочись по дворцам, не ползай по шаре земном, не броди по Иерусалимам... Воздух и солнце всегда с тобою».

Нужно уметь дорожить тем, что даровано с рождения. Ведь всех столиц никогда не оббегаешь, жажду к новым городам и странам никогда не насытишь. Возвратился − и вдруг видишь, что для счастья достаточно хотя бы вот этого старого дерева, вот этого обросшего очеретом ручья, вот этого обыкновеннейшего облака над головой, даже если оно через минуту исчезнет, рассеется в небе...

Лощиц Ю.М. Избранное: В 3 т. – Т. 1. – М.: Издательский дом  «Городец». 2008

Вернуться к оглавлению


Далее читайте:

Юрий Лощиц (авторская страница).

Сковорода Григорий Саввич (1722-1794), украинский философ.

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев