Юрий ЛОЩИЦ
       > НА ГЛАВНУЮ > БИБЛИОТЕКА > КНИЖНЫЙ КАТАЛОГ Л >


Юрий ЛОЩИЦ

2010 г.

Форум славянских культур

 

БИБЛИОТЕКА


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Юрий ЛОЩИЦ

Григорий Сковорода

Странствующий философ в житии и преданиях

Биографическое повествование

ПОЭТ

Опасно жить не останавливаясь. Нужны какие-то передышки, нужно, отложив все попечения, ощутить себя, хоть на время, в совершенном покое, посмотреть на свою жизнь как бы посторонним взглядом: пусть ей, твоей жизни, станет немножко совестно, что так разогналась.

Второе каврайское жительство − долгожданная награда уставшему от скитаний, неустройств и душевной неопределенности Сковороде. Что было бы с ним дальше, кем бы он стал, не будь этих двух с лишним лет необходимейшей передышки?

Выдалось наконец-то и ему время: он мог отлежаться на тёплой земле, приглядеться к себе: кто он?

Будто в награду за все прошлые обиды, Каврай теперь расстелился перед ним маленьким раем, и взошла над этой земелькой радостная райская дуга − так называл он радугу...

Прошли облака. Радостна дуга сияет. Прошла вся тоска. Свет наш блистает...

Ухаживали теперь за ним почти как за ребёнком, лишь бы не покидал Васю. Вот ведь каковы оказались Томары! Мог ли предполагать он в них столько любезности?

Эти их любезность и предупредительность своим следствием имели то, что у него вдруг обнаружилось бесценное приобретение − свободное время, не снедаемое тревогой и чувством угнетённости, которые прежде отравляли ему в Каврае почти всякий день и час. Может быть, только теперь он и осознал по-настоящему, сколь это драгоценно − иметь возможность и, главное, уметь

быть одному самим с собой и как не хватает этого почти каждому человеку.

И он ходил по безлюдным тропам, садился под деревом, опираясь спиной о жесткую кору ствола. Ах поля, поля зелёны!..

Смотрел и не мог насмотреться, слушал тишину и никак наслушаться не мог. Ах поля, поля зелены, поля, цветами распещренны! Ах долины, яры, круглы могилы, бугры!

Как хорошо! И как он любил всё это − тенистый изгиб ручья, холмик посреди поля...

Он завёл себе привычку − вставать, как пожилые крестьяне, до солнца. Самый тихий час встречал его за селом. Допевали своё соловьи, полоща горло холодным туманом. Отрывались от остывшей земли первые жаворонки. Только солнце выникает, пастух овцы выгоняет. И на свою свирель выдает дрожливый трель...

И так − каждый день, и в этом блаженном однообразии, в этой почти священной повторяемости тоже был великий покой.

«Пропадайте, думы трудны,− пел Сковорода,− города премноголюдны! А я с хлеба куском умру на месте таком».

Блажен муж, которому открылось, что не его это занятие − выпрашивать, выклянчивать у жизни подарки. Ведь она гораздо щедрее, чем он даже предполагал, и самая, пожалуй, большая её щедрость − это кусок хлеба, который он может жевать на воле. Кусок хлеба и воля. Лес, поле, трава, говор воды, безмолвное сочувствие природы человеку. ...«Ничего я не желатель, кроме хлеба да воды, нищета мне есть приятель − давно мы с нею сваты».

«О боже мой, ты мне − град! − пел Сковорода. − О боже мой, ты мне − сад! Невинность мне − то цветы, любовь и мир − то плоды. Душа моя есть верба, а ты еси ей вода. Питай мене в сей воде, утешь мене в сей беде».

Два с лишним года было дано Григорию, чтобы ходил на воле и пел. «Здравствуй, мой милый покою! Вовеки ты будешь мой. Добро мне быти с тобою: ты мой век будь, а я твой. О дуброва! О свобода! В тебе я начал мудреть, до тебе моя природа, в тебе хощу и умреть».

Для того чтобы быть мудрым, нужно не только много видеть, читать, узнавать, но нужно ещё − и не это ли главное − уметь останавливаться, отдаваться всем своим существом покою. Ведь на бегу невозможно сравнивать, а мудрость есть возможность сравнивать. Сравнивать и избирать лучшее, достойнейшее.

Он мог теперь сравнивать, потому что, когда тело неподвижно, мысль стремительна и, ничем не стесненная, делает глубокие нырки в прошлое. Он вспоминал, кем он был,− а кем он только не успел уже побывать, какие роли не успел проиграть! Пастух, бурсак, певчий, скиталец, учитель, сочинитель… Сравнивал, чтобы понять: какое же из всех этих лиц есть его истинное? Или, может быть, это лицо ещё не проявилось, и его ждут совсем иные поприща?

«Не хочу за барабаном ити пленять городов, не хочу и штатским саном пугать мелочных чинов...»

Нет, это всё не его лица. «Не хочу и наук новых, кроме здравого ума».

Он и прежде знал за собой умение сочинять вирши на тот или иной случай. Но то были старательные поделки натренированного школяра. Теперь же обнаруживалось в нём совсем иное − то, чего он и не ждал и не предполагал в себе услышать.

 

 

*   *   *

Сковорода-поэт предшествует Сковороде-философу. Большинство своих стихотворений он сочинил в пятидесятые и шестидесятые годы XVIII века. Последующие десятилетия − время философской прозы. Однажды, уже на старости лет, Григорий Саввич решил собрать всё, что было написано когда-то в каврайские годы, и стихи более позднего времени, а собрав, выделил тридцать стихотворений в отдельный сборник.

Так появился «Сад божественных песней». Некоторые из старых стихов были снабжены авторскими комментариями, в которых указывались обстоятельства и время написания.

Тематический разбор поэтического наследия Сковороды впервые осуществил русский дореволюционный философ Владимир Эрн. «Сад божественных песней», по Эрну,− свидетельство напряженных внутренних борений мыслителя, сборник открывает нам «душу мятущуюся, глубоко скорбную, исполненную воли страстной, хаотической, трудно насытимой». Такая характеристика основана на очень часто встречающихся у Сковороды упоминаниях о «тоске проклятой», злой воле, о некоем беспрерывно мучающем человека бесе скуки и печали. Но, во-первых, лирика Сковороды − это по преимуществу не автобиографическая лирика. Конечно же, он пишет и о себе, когда восклицает в одном стихотворении:

 

Ах ты, тоска проклята! О докучлива печаль!

Грызешь   мене   измлада,   как   моль   платья,   как  ржа   сталь.

Ах ты, скука, ах ты, мука, люта мука!

Где ли пойду, все с тобою везде всякий час.

Ты, как рыба с водою, всегда возле нас.

Ах ты, скука, ах ты, мука, люта мука!

 

Но это сказано им не столько о себе и о своём, сколько о человеке вообще, об универсалиях человеческого бытования. Скука и тоска Сковороды здесь − не самоощущение частного лица, не психологические переживания комнатного масштаба и уж, право, вовсе не каприз пресытившейся натуры, «страстной, хаотической, трудно насытимой».

Можно ли в применении к Сковороде говорить о «трудно насытимой» воле, если большинство его каврайских стихотворений недвусмысленно посвящены решительному, добровольному самоограничению, развенчанию «воли», теме нищелюбия?

 

Не  пойду в  город  богатый.  Я  буду  на  полях  жить,

Буду век мой коротати, где тихо время бежит...

 

«Довольство малым» делается едва ли не ведущей темой всей его лирики. «Песнь 18-я», целиком посвящённая этой теме, от начала до конца построена на контрасте «высоких» и «низких» образов и этим своим параллелизмом активно смыкается с народной песенной традицией.

 

Ой ты, птичко желтобоко,

Не клади гнезда высоко!

Клади на зеленой травке,

На молоденькой муравке.

От ястреб над головою

Висит, хочет ухватить.

Вашею живет он кровью.

От, от! кохти он острит!

Стоит явор над горою,

Все кивает головою.

Буйны ветры повевают,

Руки явору ламают.

А вербочки шумят низко,

Волокут мене до сна.

Тут течет поточок близко;

Видно воду аж до дна

На что ж мне замышляти,

Что в селе родила мати?

Нехай у тех мозок рвется,

Кто высоко в гору дмется,

А я буду себе тихо

Коротати милый век

Так минет мене все лихо,

Щастлив буду человек.

 

Здесь всё уже решено, путь избран раз и навсегда. Это, как видим, путь сам по себе негромкий, но противопоставление «высоким» целям мира сего сообщает такому самоограничительному жесту характер резкого  и даже дерзкого вызова тем, кто «высоко в гору дмётся». Более развёрнуто подобный вызов звучит в «Песне 10-й» − самом знаменитом, популярном стихотворении Сковороды. «Всякому городу нрав и права» − не только его жизненное кредо, но ещё и явное свидетельство преодоления внутреннего неустройства. «Песнь 10-я» − панорамный очерк, портрет современной поэту малороссийской действительности. Хотя дата написания стихотворения неизвестна, по многим признакам можно почти с уверенностью говорить, что оно также относится к каврайским годам: здесь отразились не только городские впечатления времён ученичества и странничества, но и более свежие наблюдения над жизнью поместного дворянства. Где, как не в Каврае, мог он списывать эти детали прямо с натуры?

 

Всякому городу нрав и права;

Всяка имеет свой ум голова;

Всякому сердцу своя есть любовь,

Всякому горлу свой есть вкус каков,

А мне одна только в свете дума,

А мне одно только не йдет с ума.

 

Петр для чинов углы панские трет,

Федька-купец при аршине все лжет.

Тот строит дом свой на новый манер,

Тот все в процентах, пожалуй, поверь!

А мне одна только в свете дума,

А мне одно только не йдет с ума.

 

Тот непрестанно стягает грунта,

Сей иностранны заводит скота,

Те формируют на ловлю собак,

Сих шумит дом от гостей, как кабак,−

А мне одна только в свете дума,

А мне одно только не йдет с ума.

 

Пёстрое позорище мира, где правит «суета сует и всяческая суета», получает окончательную оценку в чрезвычайно сильной заключительной строфе − её можно без всяких оговорок поставить в один ряд со знаменитым державинским переложением 81-го псалма. Сковорода изображает здесь ещё один персонаж «мирского театра» − нелицеприятную смерть, чьё всепожирающее пламя беспощадным светом озаряет ничтожные земные страсти и вожделения.

 

Смерте страшна, замашная косо!

Ты не щадиш и царских волосов,

Ты не глядиш, где мужик, а где царь,−

Всех жереш так, как солому пожар.

Кто ж на ея плюет острую сталь?

Тот, чия совесть, как чистый хрусталь…

 

Да, перед лицом смерти должны быть переоценены все ценности дольнего мира. Она не только равнодушно уравнивает земную иерархию, не только подчёркивает смехотворность посягательств зарвавшегося человека, она ещё и самое справедливость. Ведь не страшна она тому, у кого не может ничего отнять. Отнимется у берущего. И уже отнимается − каждый день, всякий час. Страшный суд, заявленный как итоговая страница всемирной истории, уже и сегодня ежечасно совершается − в плаче, терзаниях, мучительной животной боязни лишиться всего нажитого. Поистине: «А ты, мука, люта мука!»

Так под пером Сковороды выявляется парадоксальная диалектика богатства и нищеты. Кто в первую очередь достоин сожаления в этом мире, как не стяжатель, которого ни на минуту не оставляет страх лишиться накопленного?

 

Возлети на небеса, хоть в версальские леса,

Вздень одежду золотую,

Вздень и шапку хоть царскую,

Когда ты невесёл, то всё ты нищ и гол...

 

Завоюй земный весь шар, будь народам многим царь,

Что тебе то помогает,

Аще внутрь душа рыдает?

Когда ты невесёл, то всё ты подл и гол...

 

Сковорода, как видим, нисколько не преувеличивал, когда, обращаясь к молчаливым собеседникам − каврайским полям и лесам, ко всей окружающей природе, признавался: «В тебе начал я мудреть». Написать такие стихи, какие он написал тут, можно было, лишь преодолев в себе жизненную неопределенность, поднявшись над всеми испытанными состояниями и выбрав из их множества единственно достойный, отвечающий его духу путь.

 

*   *   *

Современному читателю стихотворения Сковороды могут показаться слишком архаичными, хотя − для своей эпохи − писал он удивительно доступно, много доступней, чем, допустим, его современник Василий Тредиаковский. Сковороду-поэта читать сегодня непривычно именно в силу этой его образцовой простоты самовыражения. И ещё потому, что сочинял он на языке, который всё же несколько особняком стоит на литературной карте XVIII века. Это не был русский литературный язык той эпохи, классические громозвучные формы которого закреплены в творчестве Ломоносова и Державина. Это не был и украинский литературный язык − его возникновение относится лишь к самому концу XVIII столетия. Сковорода писал на переходном языке малороссийской книжности своего времени, который иногда называют староукраинским книжным, а иногда славяно-российским языком, потому что при известной доле старославянизмов и украинизмов в словарном составе он всё-таки тяготеет к русской языковой стихии, не ищет причин для отторжения от неё. Дополнительную окраску языку Сковороды придают и нередко используемые им латинизмы − свидетельство академического воспитания. Но ими он пользуется с большим тактом, как правило, лишь для создания сатирических ситуаций.

В первой половине XIX века, когда на глазах изменился русский литературный язык и заявил о своём праве на существование украинский литературный, сложилось весьма критическое отношение к языку письменности предшествующей эпохи. Речь XVIII века казалась чересчур громоздкой, перегруженной архаизмами, вычурной или эклектически-безвкусной. Так Пушкин весьма сурово отозвался по поводу языка державинской поэзии. А в общем-то очень высоко ценивший Сковороду Тарас Шевченко, хотя сам прозу свою писал исключительно на русском, назвал его язык «винегретным».

Сегодня язык, на котором Григорий Сковорода писал свои стихи, басни и прозаические диалоги, нуждается не просто в снисхождении, но и в самой решительной реабилитации. И это вполне будет справедливо. Сковорода-писатель прекрасно чувствовал себя в современной ему языковой стихии, она его нисколько не смущала и не служила помехой для его самовыражения. Переведи мы все его творения на современный русский или современный украинский, и сколько обнаружится невозместимых потерь! К сожалению, такие многочисленные потери проявились сразу же после того, как такие «переводы» Сковороды в современном русскоязычном и украинскоязычном вариантах были осуществлены. Писателя можно любить только в его неповторимости, в его чистом языковом звучании,а значит, через труд сопротивления времени, предрассудкам, обычаям.

Когда в «Песне 10-й» Сковорода пишет: «всякому голову мучит свой дур» или «с диспут студенту трещит голова», то эти речевые обороты вполне поддаются переводу в современные грамматические формы: «своя дурь» вместо «свой дур» и «от диспутов у студента» вместо «с диспут студенту». Но подобные «исправления» незамедлительно разрушили бы обаяние сковородинской речи.

На том же самом языке говорила и писала целая литературная школа, сейчас почти забытая. У неё была многочисленная аудитория и свои любимые жанры. Сохранились рукописные песенники XVIII века, иногда включающие в себя сотни широко распространённых текстов, которые звучали в самой разнообразной среде и обстановке: на студенческой вечеринке, в помещичьем доме, на сельском торгу, у монастырской ограды. Стихи предназначались исключительно для песенного исполнения, назывались они кантами, псальмами, духовными виршами. Среди их авторов можно было встретить епископа и семинариста, бродячего дьяка и дворянина-меломана. Это было полупрофессиональное-полуфольклорное творчество книжных, грамотных людей.

Киевская академия в становлении и развитии жанра кантов и псальм сыграла тогда едва ли не решающую роль. Именно в её стенах эти жанры, перекочевавшие сюда из западнославянских школ и университетов, обрели свою вторую родину. Здесь была разработана чрезвычайно искусная поэтика отечественного канта со множеством ритмических вариантов, с чередованием равносложных строк, с внутренними рифмами, рефренами.

Сковорода не случайно назвал стихотворения своего сборника «песнями». Большинство из них было предназначено не для декламации, а для пения (мелодии к своим стихам, как мы знаем, сочинял он сам). Нотных записей к стихотворениям не сохранилось (кроме одной, очень поздней), но доподлинно известно, что, по крайней мере, три его «песни» ещё при жизни автора стали популярны и в народной среде даже приобрели название «сковородинских веснянок». («Веснянки» − один из распространенных жанров народного песенного творчества).

Сковорода из сокровищницы фольклора черпал не только отдельные устоявшиеся образы («Весна люба, ах, пришла! Зима люта, ах, прошла! Уже сады расцвели и соловьев навели»); многие его стихотворения представляют собой разработку тем, услышанных из уст народа. О «Песне 14-й» он пишет, что основой для неё послужила песня «древняя малоросоийска о суете и лести мирской». Ещё об одном своём стихотворении говорит: «сия песнь есть из древних малороссийских». С весёлыми интонациями «веснянок» и «щедривок» часто соседствуют в его лирике мотивы рождественских колядок:

 

Пастыри мили,

Где вы днесь были,

Где вы бывали,

Что вы видали?..

 

От норм школьно-книжной поэзии, от канонов силлабики поэт уверенно шёл к овладению богатыми возможностями народного тонического стиха.

Уяснив для себя этот подвижный характер его поэтики, можем теперь вернуться и к истории с «Рассуждением о поэзии» − трактатом, который, как мы помним, послужил поводом к изгнанию его автора из стен Переяславского училища. Об этой утерянной рукописи одно лишь можно сказать с точностью − она не была и не могла быть изложением силлабо-тонической системы Тре-диаковского − Ломоносова, как это утверждается некоторыми современными исследователями. Не могла хотя бы потому, что путь Сковороды-поэта пролегал слишком уж своеобычно: да, в его стихотворениях подчас обнаруживаются и почти чистый ямб, и почти чистый хорей, но это не было сознательным следованием правилам директированной системы, а явлением стихийным, под стать тому, что мы нередко я в фольклоре видим, с его стихийными ямбами и хореями.

Возможности народного стиха неизмеримо шире, чем предписания силлабики или вытеснившей её силлабо-тоники. Когда на смену одним законам пришли другие, они в какой-то степени гораздо больше ответили характеру и возможностям языка, но не будем забывать, что силлабо-тоническое законоуложение было не меньшим культурничеством, чем потерпевшее поражение силлабическое. Для национальной стиховой речи ямбы и хореи тоже ведь некое «крепостное право», хотя и очень увлекательное.

Но спрашивается: если утверждения о том, что трактат Сковороды являлся изложением силлабо-тонической системы, есть всего лишь красивая легенда, то чем же все-таки «Рассуждение» оказалось неприемлемо для переяславского начальства? Не имея под рукой точных данных для решительных выводов, можно к этому вопросу присоединить и ещё один (он одновременно явится гипотетическим ответом): а не содержал ли в себе трактат призыва к постижению народной поэзии, её ритмических богатств, законов её образности? Ведь такой призыв прямо соответствовал бы поэтическим вкусам самого Григория Сковороды.

Впрочем, подчеркнём ещё раз − это только предположение.

 

 

*   *   *

1 января 1758 года Василию Томаре исполнилось двенадцать лет. В этот день учитель поздравил мальчика стихотворением, написанным по-латыни.

«Круг завершился, начинается новый год. Этот первый день, он году начало и мера. Родиться в день этот, Василий, отрок смышлёный,− знак счастливой судьбы...»

Мальчик не напрасно провёл столько часов рядом со Сковородой − посвящённое ему приветствие он без затруднения мог читать в подлиннике. Вот уж была радость родителям!

Степан Васильевич, беседуя однажды с Григорием, заинтересовался его стихами, а почитав их, сказал: «Друг мой! Бог благословил тебя дарованием духа и слова».

Было это не только признанием Сковороды как поэта, но и, что гораздо важнее, говоря так, Томара тем самым всё-таки признавал в нём человека, личность, достойную уважения.

Между тем в каврайской, так неплохо наладившейся жизни предстояли перемены. Подростку пора уже было обучаться дисциплинам, в которых его нынешний наставник совсем не был силён. Родитель прочил Василию военную карьеру.

Дальнейшая судьба Томары-младшего достойна того, чтобы кратко на ней остановиться. Сделавшись военным, Василий довольно быстро продвигался по служебной лестнице. В течение ряда лет он исполнял ответственные дипломатические миссии на Кавказе. В будущем его ожидали ещё более серьёзные задания: по произведении в тайные советники Василий Степанович Томара в конце века был назначен русским послом в Константинополь.

Широта интересов, склонность к художественным и литературным занятиям в разные годы открыли ему двери в общество самых знаменитых литераторов эпохи. Он познакомился с Державиным, Василием Капнистом, Николаем Львовым, (среди архитектурных работ которого сохранился проект дома для Томары), позднее принимал участие в судьбе юного Гнедича.

Не забывал Томара и своего Григория Саввича. Отправляясь в 1784 году с дипломатическим поручением на Кавказ, он намеревался по дороге свидеться с любимым наставником и даже пригласить его с собою для совместного путешествия. План этот осуществить не удалось, и вместо Сковороды на юг совершила путешествие одна из его философских рукописей, взятая Василием для прочтения. «Бродила она,− позже писал по этому поводу Сковорода,− даже до Кавказских гор...»

Образ своего благородного каврайского пестуна Василий сберёг в душе на всю жизнь. Вот с какой неподдельной грустью обращался он в письме к старому уже философу: «Вспомнишь ты, почтенный друг мой, твоего Василия, по наружности может быть и не несчастнаго, но внутренно более имеющаго нужду в совете, нежели когда был с тобою. О, если бы внушил тебе Господь по-жить со мною! Если бы ты меня один раз выслушал, узнал, то б не порадовался своим воспитанником. Напрасно ли я тебя желал? Если нет, то одолжи и опиши ко мне, каким образом мог бы я тебя увидеть, страстно любимый мой Сковорода? Прощай и не пожалей еще один раз уделить частицу твоего времени и покоя старому ученику твоему − Василию Тамаре».

В переписке Державина есть в высшей степени интересное сведение об ученике Сковороды: во время второй русско-турецкой войны Томара участвовал в морских операциях на Средиземном море и встречался с молодым Наполеоном. Будущий император Франции находился тогда в чине подполковника и пожелал наняться на службу в русскую армию. Запрос его поступил к Томаре, которому показалось, что французский офицер требует для себя слишком высокого чина − русская сторона может предложить ему лишь майорское звание. Такое условие Наполеону не подходило, и контракт (который мог бы поворотить русло европейской истории в совершенно ином направлении) не был подписан.

Кажется, как неимоверно далеко это событие от тихих уроков в каврайской усадьбе! Совсем иные миры! Но так ли  уж иные? В конце концов, разве не о таких судьбах, как судьба Наполеона, размышлял Сковорода задолго до общечеловеческих и личных потрясений нового века?

 

Завоюй земный весь шар, будь народам многим царь,

Что тебе то помогает,

Аще внутрь душа рыдает?..

Лощиц Ю.М. Избранное: В 3 т. – Т. 1. – М.: Издательский дом  «Городец». 2008

Вернуться к оглавлению


Далее читайте:

Юрий Лощиц (авторская страница).

Сковорода Григорий Саввич (1722-1794), украинский философ.

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев