|
|
Евген Плужник. Недуг |
|
2019 г. |
Форум славянских культур |
|
ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР |
|
|
|
Евген ПЛУЖНИКНедугРоманXВозле дома, где Завадская жила, встретился Ивану Семеновичу маленький горбун, принаряженный так элегантно, что сразу бросалось в глаза его храброе уродство. «Где я видел его?» - хотел припомнить Иван Семенович, а тот уже улыбался ему бескровными устами, выставив из богатых мехов птичий образ свой. - Товарищ Орловец? – брызнул он слюной и, разочарованный, а может, обидевшись немного, пропискнул: - Забыли? Я – композитор Мурив… - Нет, помню… - промямлил Иван Семенович и, поклонившись, хотел идти дальше, когда услышал: - К Ирине Эдуардовне идете? Ее сейчас дома нет. Я от нее… - Нет? – остановился Иван Семенович. – Как нет? И не мог разобраться – досада или радость подняла ему дух. - Но через полчаса она возвратится. Увидите ее – передайте мой привет, - откланялся Мурив. «Значит, он не придет больше», - с радостью отметил про себя Иван Семенович, стараясь ступать так лихо, как и горбун. - А я думал, сердитесь вы на меня… - крутил тот головой на тонкой, хилой шее. - Нет… Почему же, – не понял Иван Семенович, за что мог бы он сердиться на этого горбатого человека. - А помните нашу беседу у Ирины Эдуардовны? О любви… Выговорил это слово так, будто застряло оно в гортани и должен был силой его вытолкнуть; слово прозвучало, вроде оборванная струна скрипки, скручиваясь, билась о деку. - Разволновались вы тогда очень… Не попрощались… - Нервы, - рассеянно ответил Иван Семенович, думая о том, как сложно все в жизни человека: раз, хоть бы и случайно, запутавшись, само собой не вырвешься, путаешься далее, и нужно усилие, чтобы освободиться из этих сетей. Придет само, случайное, непрошеное и нежданное, а ты должен отдать ему время и внимание, пережить его, приглядеться, чтобы из всей массы выбрать только нужное тебе, отринув прочь все второстепенное… «Это и есть – творить свою жизнь», - припомнил он Сквирского. - А вы не правы тогда были, - покачал композитор головой. - Не правы. Нет. Утверждение ваше ошибочно… И, вспомнив, что Иван Семенович, собственно, ничего не сказал тогда, пояснил, осмотрительно слова подбирая: - Все мы поняли тогда ваш такой… чудный выпад против Звирятина и вообще… как своеобычное выражение вашего возмущения на мое утверждение о возможности и нормальности любви между особами целиком враждебных классов… Он помолчал, выжидая, не возразит ли Иван Семенович, потом заговорил снова, чем дальше – все быстрее и, видимо, волнуясь: - Да, вы были не правы, товарищ Орловец, не правы… Для меня это так очевидно, что я понимаю даже, в чем корень вашей ошибки… По-вашему, такие люди не могут любить друг друга потому, что они будут оставаться враждебны. Хорошо. Соглашаюсь. Но далее вы делаете скачок, какой я никак сделать не могу! А точнее: раз они враги – то как же могут совместно жить? - Разумеется, - начал Иван Семенович, да не дал ему говорить горбун, задергался весь, слюной забрызгал: - Ага! Ага! – тыкал он пальцем в Ивана Семеновича. – Вот тут и ошибка ваша! Вместо любви подставляете вы совместную жизнь, сожительство мужчины и женщины, одной из форм какого есть семья. Однако же согласитесь, что не всегда приводит любовь к тихой семейной идиллии, напротив, чаще она кончается трагедией! Вот же, коли говорить о счастливой, - будто сплюнул он, - любви, какая вершится супружеством, я соглашаюсь: быть ее меж людьми враждебных классов не может. Но почему же замалчиваете вы любовь несчастливую, любовь-трагедию? – впился он глазами в Ивана Семеновича, и только теперь приметил тот, как хороши у композитора глаза - вроде два больших синих цветка под высоким спокойным челом. И, будто не выдержав их горячего блеска, зажмурившись, Иван Семенович, как из темной глуби, принимал голос композитора: - Не страсти, даже не сласти ищут сейчас люди в любви, а только удовольствия, забывая, что в самой сути своей есть она борьба… Борьба! – зазвенел ему тонко голос, - а может, ненависть… Казалось, опустошило его это слово – сник весь и ослаб; подал на прощание Ивану Семеновичу ручку вспотелую и, слова больше не вымолвив, пошел прочь. «Какие все они … нервные», - подумал Иван Семенович и почувствовал себя в сравнении с ними сильным и уверенным. Открыла ему дверь та самая, в черном, горничная. - Ирины Эдуардовны еще нет, - сказала, - но она просила вас подождать. Иван Семенович, не торопясь, разделся и прошел в гостиную. Горела только одна лампа под тяжелым шелковым абажуром; мягкие тени разливались по потолку и углам большой комнаты. Пристально, будто изучая, оглядел ее Иван Семенович, к каждой мелочи прикипая взглядом, потом опустился в кресло, где когда-то Звирятин сидел, и усмехнулся криво: на столике, в углу за пальмой, белым огнем поблескивал графин с водкой. «Для Сквирского … - подумал Иван Семенович. – Значит, часто бывает…». И вдруг припомнил к чему-то, как с ним прощаясь в тот раз, поцеловала Завадская Сквирского в голову, а тот позже, уже у себя в квартире, назвал ее при Иване Семеновиче просто Ириной. «Творец, - ехидно прошептал Иван Семенович. – Теории разводит, а сам, наверное…». И не закончил, услышав звонок в прихожую. Вскочил и ступил к двери навстречу быстрым женским шагам. - Наконец, беглец! – окутал его глубокий грудной голос Завадской разом с тонкими запахами мороза и сладостной парфюмерии. – И не стыдно так забывать старых знакомых? – пожурила она гостя, протягивая руку. - Целуйте, целуйте! – засмеялась переливчато. – Время привыкать. На девятом-то году, как говорит Звирятин... Приклонившись к руке ее, видел Иван Семенович, как бьются на ней нежные голубые жилки, струйками прячась в пахучих мехах рукава. - Ну, поскучайте еще минутку без меня, - попросила хозяйка, уходя в другую комнату. – Я только пальто сниму. Почувствовав на губах что-то сладкое и опьяняющее, Иван Семенович решил, что хорошо было бы выпить чарку водки и уже ступил к столику, где графин стоял, как послышался из соседней комнаты шелест шелка и щелчки кнопок. «Переодевается», - лизнул Иван Семенович губы и, почему-то, дыхание затаив, сел на диван. - Вы давно уже ждете меня? – поплыл из-за драпировки голос Завадской. - Нет, недавно. - Это я нарочно припозднилась, - засмеялась она. – Чтобы наказать вас за тогдашнее поведение! Ах, вы же дикарь! – высунула она из-за драпировки голову, и показалось Ивану Семеновичу – голым плечом сверкнула. – Ну да, дикарь! При женщине, мало того – при очаровательной женщине, - игриво опустила она очи, - заявлять, что он не смог бы ее полюбить как буржуйку! И уже из глубины комнаты крикнула: - А правда, товарищ Орловец, неужели вы бы не смогли полюбить – хоть бы и меня, например, - только за то, что я когдатошняя буржуйка? - Что назвать любовью… - тяжело ответил Иван Семенович, - чувствуя, что начинает его раздражать этот разговор. - Вы как Сквирский. Тот все ищет границы страсти и любви… - А вы не ищите? Ответа не было. Подавляя в себе желание сейчас же уйти отсюда, взял Иван Семенович альбом и, второй раз перелистывая его грубые листы, тщетно пытаясь опознать ту чужую, в платке цветастом девушку, что давно когда-то, там, в юности, улыбалась ему на качелях, стройные свои ноги выказывая. «Да что же меня тянет к этой … самке?» - с мукой посмотрел он на Завадскую. - Ну, теперь здравствуйте! – примостилась она возле него на диване. – И признайтесь, почему так долго не показывались? - А зачем? – спросил Иван Семенович, потирая ладонями колено, будто мучила его острая боль. - Чудной вы, Орловец, - покачала женщина головой. – То сами ищите знакомства со мной, самые мельчайшие воспоминания обо мне собирая, то… Странный, - протянула задумчиво. Почувствовав, как веет от нее пахучее, легонькое тепло, отодвинулся немного Иван Семенович и сказал сурово и холодно: - Мюфке передал, что вы хотели меня видеть… - А вы не хотели видеть меня? – зазвенел насмешливо ее голос. – Ну, скажите – не хотели? - Хотел, - вздрогнул Иван Семенович, и глубокие морщины вспахали ему лицо. - Ну, не буду, не буду… - положила ему на рукав руку Завадская. – Я-таки вправду хотела увидеться… У меня к вам просьба есть… Вы работаете вместе со Сквирским, давно его знаете, - так я хотела бы, чтобы вы все-все мне о нем рассказали… Мне это так нужно… Так нужно… - сплела она пальцы. - Ах, так… О Сквирском… - прошептал Иван Семенович разочарованно и мертво. - Мне некого больше спросить, - тоже шепотом посетовала Завадская. – И мы же с вами старые знакомые… Еще с качели, правда? Даже больше – мы с вами друзья… Правда же, мы – друзья? – близко приклонилась она к нему, в вырезе платья выказывая нежные линии пышной груди. - Да, мы с вами … друзья… - повел он на нее задумчивые глаза и засмеялся горько и презрительно. Зарделась и, дыша тяжело, вызывающе кидала: - А, знаю, знаю! Враги мы! Как же – классовые враги! – перекрикивала сердито. – А через полжизни, даже через тысячи встреч пронести воспоминание о единственной встрече со мной – это враждебность? А, узнав меня, чужую и незнакомую, тянуться ко мне – это тоже враждебность? Эх, вы, враги! И вы, и ваш Сквирский! – выкрикнула она уже с болью. - Причем тут Сквирский? – хрипло, с трудом разнявши челюсти, бросил Иван Семенович. - А притом! И, вся вздрогнув, покачивая, как на качелях, бедрами, прошлась по комнате. - Говорит он, что нельзя любить, не зная человека. У, знахарь! – закинула руки за голову. – Ну, а вы… - Я вас не люблю… - медленно ответил Иван Семенович и вдруг выкрикнул люто: - Ненавижу! Посмотрела внимательно и насмешливо: - Ну, а что же вас тянет ко мне?.. Может, ненависть? Классовая ненависть? И, прищуриваясь, хищно удивилась: - Ну а сильнее что: эта ненависть ваша или воспоминания о моих коленях? Помните, там, на качелях?.. Как это было? Как? Говорите! И розовыми кончиками пальцев мяла платье на бедрах, открывая стройные по-девичьи ноги. - Так? - Нет, выше… - стиснул руки Иван Семенович, широко раскрытыми глазами глядя куда-то мимо нее. - Ах, выше! – задохнулась гневно. - Да, выше! – поднялся Иван Семенович. Смотрели друг на друга остро, и, когда улыбкою озарился взгляд женский, прошептал растерянно: - Выше… - Так? – засмеялась звонко и рвущим взмахом открыла лезвие кружев над краями черных чулок. - Да не надо же! – умоляюще вскрикнул Иван Семенович. – Не надо. И, широко шагнув, упал перед ней. Горячими и тяжелыми руками обхватил ее колени, утонув лицом в пене кружев… - Пустите! – прошептала она, склоняясь над его головой и острыми ногтями царапая ему сжатые пальцы. – Слышите, вы! Пустите! – рванулась крепче, круглым коленом зацепив ему лицо. - Ах, вы же… - начала горько и с отвращением и – недоговорила: почувствовал, как обмякла вся и выпросталась. Свел глаза и похолодел: стоял на пороге Сквирский, усмехаясь спокойно и иронично. - Я – как раз вовремя, кажется, - просипел тот деревянным голосом и, пройдя к своему столику, налил чарку водки. - Вы всегда вовремя, - отступила от стенки Завадская и брезгливо разглядывая мелкие капельки крови на розовых своих блестящих ногтях, пошла из гостиной. Иван Семенович поднялся с колен и обтирал поцарапанные пальцы. - Нате, выпейте, - подал ему чарку Сквирский. Тот поглядел на него бессмысленно и, рукой махнув, направился в прихожую. Дрожал мелко и чувствовал, как страшным звоном наливались жилы; потом вдруг завихрились мысли и одна, внезапная и коротенькая, молнией рассекла иные: «А как же Наталка? Жена как?» Бежал вниз, через две ступеньки перепрыгивая, и в такт шагам приговаривал: «Как же Наталка? Как же жена?» - и уже внизу, сонного извозчика толкнув, крикнул ему с отчаянием и мукой: - К Кунице вези меня! Слышишь, ты, - к Кунице! Перевод с украинского Петра Чалого.
|
|
СЛАВЯНСТВО |
|
Славянство - форум славянских культурГл. редактор Лидия Сычева Редактор Вячеслав Румянцев |
