Людмила ВЛАДИМИРОВА. Южные корни национальной трагедии
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Людмила ВЛАДИМИРОВА. Южные корни национальной трагедии

2017 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Людмила ВЛАДИМИРОВА

Южные корни национальной трагедии

«Я жил тогда в Одессе пыльной...»

Общепризнанный (насаждаемый!) образ юного одесского повесы, любителя развлечений, карт, женщин, плохо согласуется с тем, что писал П.В. Анненков: «Пушкин просто терялся в этом мире приличия, вежливого дружелюбного коварства и холодного презрения ко всем вспышкам, даже и подсказанным благородным движением сердца...»; «…с первых же месяцев пребывания в Одессе существование поэта ознаменовывается глухой, внутренней тревогой, мрачным, сосредоточенным в себе негодованием, которые могли разрешиться очень печально. На первых порах он спасался от них, уходя в свой рабочий кабинет и запираясь в нем на целые недели и месяцы». Снова и снова свидетельствует Анненков, ссылаясь на слова друзей Пушкина, заметивших «его раздраженное состояние и ясные признаки какого-то сосредоточенного в себе гнева», о «мелких и крупных досадах», «которые сделали ему жизнь в Одессе невыносимой». Итожит: «Пушкин видимо страдал и притом дурным, глухим страданием, не находящим себе выхода».

«Порядки жизни (в Одессе – Л.В.), возмущавшие Пушкина, – замечает Анненков, – составляли часть политической системы, зрело обдуманной очень умными людьми, которые умели сообщить ей внешний вид приличия и достоинства. Личные оскорбления наносились ему также чрезвычайно умелой рукой, всегда тихо, осторожно, мягко, хотя и постоянно, как бы с помесью шутливого презрения. Было бы сумасшествием требовать удовлетворения за обиды, которые можно только чувствовать, а не объяснить. Материала для вспышек, таким образом, не существовало; вместо этого жизнь Пушкина просто горела и расползалась, как ткань, в которой завелось тление».

Анненков также подчеркивал близость Пушкина «к политической катастрофе», и то, что «к концу пребывания поэта в Одессе знакомые его заметили некоторую осторожность в суждениях, осмотрительность в принятии мнений».

Не свидетельствует ли все это, что «Великий Пушкин, маленькое дитя...» (А. Дельвиг, 28 сентября 1824) был вовлечен в нечто несогласующееся с основами его духовности и нравственности, его «естественным и бессознательным христианством» (Дм. Мережковский)? Не связано ли со злополучным кратковременным масонством?

Объективности ради, следует сказать, что пушкинист Л.Р. Коган, не соглашаясь с Анненковым, писал в своей докторской диссертации (Пушкин в Одессе. Л., 1940): «Анненков ошибался, говоря о "тлении", "расползании" жизни Пушкина в Одессе – напротив, была большая собранность чувств и мыслей, концентрация идей, оплодотворивших все его дальнейшее творчество. Не было и "глухого страдания, не находящего себе выхода". Выход был и, как увидим дальше, Пушкин его нашел». Забавно, что тут же Коган детально, что называется «с карандашом в руках», подсчитывает весь «бюджет» поэта, опровергая его слова: «издыхал от нищеты». Очень информативная глава, во многих смыслах...

Разумеется, Пушкин «выход нашел», он коренился в самой его творческой, нравственной сути. И об этом – задолго до Когана – все тот же Анненков: основным «орудием нравственного спасения» служило творчество: «Дух его как-то внезапно светлел и устраивался по-праздничному, возвышаясь над всем, что его сдерживало, томило и угнетало». «Чистое творчество, – писал Анненков, – хранило и берегло лучшую часть его нравственной природы, не позволяя ей загрубеть, составляло прикрытие его души, мешавшее ржавчине порока и страстей проникнуть до нее и разложить ее».

Анненков также подчеркивает «замечательную черту характера» Поэта, спасавшую его: «Он всего свободнее раскрывал свою душу и сердце перед добрыми, простыми, честными людьми...»; «…он никак не мог пропустить мимо себя без внимания человека со скромным, но дельным трудом». Пишет, что поэт «в небольшом кругу друзей и хороших знакомых» – «с чарующей лаской слова и обращения, с неудержимой веселостью, с честным и добродушным оттенком в каждой мысли» – привечал тех, кому была свойственна «душевная прямота, внутренняя честность и дельное занятие».

Л.Р. Коган, разумеется, не может отрицать очевидного и пишет о «пошлости и пустоте», «сплетнях, пересудах и скандалах» в «высшем свете» одесского общества, «несмотря на весь свой блеск и лоск». «Пушкин ненавидел эти свойства», «недаром он "захлебывался желчью", работая над первой главой "Евгения Онегина"». Поэт «...не мог уже наблюдать со стороны самодовольную пошлость "света"»; «...переходил в открытое нападение и применял свое испытанное и страшное орудие – эпиграммы». Да и было бы весьма странным отрицать это соавтору «учения» о Пушкине – революционере, в Одессе – «гениальном юноше», объятом «страстным стремлением к борьбе за освобождение народа»; автору, который, приведя мнения Н. Бродского, М. Нечкиной и др., делает вывод: «Кишиневский и, в особенности, одесский период жизни Пушкина <...> не сдвиг в сторону от декабристских идей, не первый шаг к примирению с крепостнической действительностью, а, напротив, сдвиг влево, вызванный трезвой оценкой неудачи революционного движения и приведший Пушкина к долгому и глубокому продумыванию роли масс в государстве и революции».

Не соглашаясь с этими положениями, однако замечу, что автор собрал большой, ценный фактический материал. В частности, о том, что многие из одесского окружения Пушкина были связаны с масонством. Сам «граф Ланжерон – великий магистр ложи "Понт Эвксинский" и почетный член других лож. В возглавляемой им ложе 60 членов – его адъютанты, командиры Одесского артиллерийского гарнизона, комендант города, полицмейстер, преподаватели Ришельевского лицея, купцы, чиновники, иностранцы». Л.Р. Коган писал: «Ланжерон был деятельным масоном, <...> имел связи и с другими ложами».

Не сомневаюсь, что «темные ложи» из отрывка, не вошедшего в основной текст Путешествий Онегина, – не о ложах оперного театра, где-де нет уехавшей Е.К. Воронцовой, как это хотела представить Т.Г. Цявловская.

...А я от милых южных дам,
От жирных устриц черноморских,
От оперы, от темных лож
И, слава Богу, от вельмож
Уехал в тень лесов Тригорских...

(выделено автором – Л.В.)

Вспоминаю мнение И.П. Липранди об отъезде поэта из Одессы как «событии самом счастливом в его жизни», так как после его отъезда город заполонили многие деятели «освободительного движения», а «став свидетелем бредней, обуревавших наших строителей государства», он  мог «невинно сделаться жертвой».

Наверное не случайно «Пушкин вообще не любил вспоминать одесский период своей жизни» (И.А. Шляпкин, 1903).

Хочу вспомнить и то,  что «10 лет подряд», по мнению А.А. Ахматовой, т.е., с одесского периода, волновала Пушкина тема Клеопатры и, связанная с нею, – самоубийства. Известно, что в июле 1824 года в Петербурге прошел слух, что «Пушкин застрелился». Случайно ли, кто распускал, кто заинтересован?.. Кто, наконец, способствовал такому, к счастью, не свершившемуся, исходу?

Больно читать: «Чем далее живу, тем более (вязну в) стыжусь, что доселе не имею духа исполнить пророческую весть, что разнеслась недавно обо мне (и еще не застрел) (Увяз я в) Глупо час от часу далее вязнуть в жизненной грязи» (черновик письма А.С. Пушкина В.А. Жуковскому 29 ноября 1824).

Не буду о «воронцовско-раевской истории», по определению Ахматовой, напомню лишь слова Ариадны Тырковой-Вильямс: «Если бы кто-нибудь сказал Воронцову – Россия не покачнулась бы, проживи Новороссия еще несколько лет в беспорядке, а не будь "Евгения Онегина", Россия XIX века не была бы сама собой, – Воронцов счел бы говорившего просто сумасшедшим».

И – несомненно права автор письма к Пушкину (26 декабря 1833), что Одесса – это «город, в котором Вы жили и который благодаря Вашему имени войдет в историю».

И, конечно же, прав одесский поэт В.И. Туманский, сказав, что строфами из Путешествия Онегина «Я жил тогда в Одессе пыльной…» А.С. Пушкин выдал городу «грамоту на бессмертие».

За 13 месяцев в Одессе Пушкин написал немало: «…были написаны две с половиной главы "Евгения Онегина", – свидетельствует Л.А. Щербина, – "Цыганы", закончен "Бахчисарайский фонтан", созданы политические стихи – "Свободы сеятель пустынный", "Недвижный страж дремал на царственном пороге", "Зачем ты послан был и кто тебя послал?", "Кто волны вас остановил?", ряд эпиграмм». Родилось «более тридцати лирических стихотворений, среди которых "Ночь", "Простишь ли мне ревнивые мечты", "Завидую тебе, потомец моря смелый", "Надеждой сладостной младенчески дыша", "Бывало в сладком ослепленье", философские стихи –"Демон", "Телега жизни", "К морю"(в черновой редакциии), "Придет ужасный час". Одесскими впечатлениями навеяны также более двадцати позднейших стихотворений».

Думаю, что и стихи «Внемли, о Гелиос, серебряным луком звенящий…», «Вечерня отошла давно…», «Как наше сердце своенравно!...», Давыдову, Прозерпина, «Все кончено, меж нами связи нет…», Кораблю, «О боги мирные…» связаны с одесскими впечатлениями, переживаниями.

 

< Назад

Вернуться к оглавлению

Вперёд >

 

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев