Людмила ВЛАДИМИРОВА. Южные корни национальной трагедии

2017 г.

Форум славянских культур

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР

Славянские организации и форумы

Родственные проекты:

НАРОДЫ:

◆ СЛАВЯНСТВО

ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:

БИБЛИОТЕКИ:

Баннеры:

Прочее:

Людмила ВЛАДИМИРОВА

Южные корни национальной трагедии

«От цареградских берегов...»

«Бывают странные сближения», – писал Александр Сергеевич...

А. Блок в Предисловии к своей поэме Возмездие (1919) признался: «Я привык сопоставлять факты из всех областей жизни, доступных моему зрению в данное время...», сказал о «нераздельности и неслиянности искусства, жизни и политики». Прекрасная «формула»! В очерке Катилина (1918) А. Блок рассуждает о «связи между явлениями культуры», которую, «может показаться», стараются «скрыть ученые-филологи»; о задаче «художника – истинного врага такой философии – восстанавливать связь», дабы не «скрыть сущность истории мира». Заключает: «Я верую, что мы не только имеем право, но и обязаны считать поэта связанным с его временем».

Вот и вспоминаются невольно, при знакомстве с указанной статьей Ашкенази, пушкинские планы повести о стрельце, поэмы Бова с обольщающей, презираемой героем, царевной-чародейкой, «старцем пилигримом», рисунок «восточные типы».

В ней речь идет об обострении международной ситуации с «весны 1821 года», когда «вспыхнуло восстание под руководством Ипсиланти», в «летние и осенние месяцы восстание охватило Грецию. Половина европейской Турции горела в пламени».

В Одессе, пишет Аскенази, была «главная квартира тайной греческой гетерии, раскинувшей оттуда сети по всем почти турецким землям. Все это было приготовлением к великой военно-политической наступательной компании, с идеей которой одно время носился Александр I, и которая должна была привести к гибели Порты, изгнанию турок из Европы и окончательному решению восточного вопроса под гегемонией России». Этому воспротивилась Англия, которая стремилась использовать в своих целях «восточный кризис вообще, а греческий, в частности».

Аскенази с иронией пишет о подозрительности Александра I: «...почему бы евреи, вопрос об эмансипации которых возбужден был тогда в Англии, не могли послужить, – как некогда при Наполеоне, во время великого синедриона в Париже, орудием для общих политических целей, а именно, в данном случае, для оказания услуг Турции против России?» Тем более, что, якобы, существует тайный заговор, направленный на «восстановление еврейского государства в Палестине при содействии падишаха, султана Махмуда II», и, таким образом, – «еврейского государства под протекторатом Турции» и «греческого государства под протекторатом России».

Ш. Аскенази приводит данные переписки Александра I, Великого Князя Константина Павловича и «императорского комиссара, сенатора» Н.Н. Новосильцева, возглавлявшего «черный перлюстрационный комитет», перехвативший два письма «старого еврейского паломника Соломона Плонского своему зятю Иосифу». Одно – из Константинополя (конец сентября 1821) , другое – уже из Одессы в Варшаву. В одесском письме, в частности, было о том, что «царство народа (еврейского) уже не далеко, а иерусалимская молодежь и жители Иерусалима помогут возродить Сион». Аскенази, рассказывая об аресте паломника в Варшаве, изъятых у него 61-м письме «бедных евреев к родственникам, частных», насмешливо пишет: «Старый длиннополый еврей Соломон Плонский, скрываясь под маской богомольца, пилигрима, состоит, очевидно, одним из агентов этого тайного сообщества, имеющего свои разветвления как в Царстве Польском, так и в западных губерниях с центром в Вильне, а на юге России – с центром в Одессе». Приводит строки из письма Новосильцева Императору (февраль 1822) о 2000 евреев Одессы, переписывающихся с «палестинскими евреями» и с «живущими в Константинополе и играющими роль посредников. Не следует ли предвидеть, что эти 2000 евреев составят опасную армию шпионов при обстоятельствах, когда они будут иметь случай предавать свои услуги туркам?» (курсив автора – Л.В.)

Историк Ш. Аскенази отрицает какие-либо политические действия 70-летнего Соломона Плонского, «осенью 1819 года» отправившегося «пилигримом в Святую Землю через Одессу и Константинополь в Иерусалим».

И все же о «кишевшей шпионами Одессе» нам известно, в частности, из свидетельств активистов польского движения (С.С. Ланда). И А.С. Пушкин, увы, напишет о «неразлучном понятии жида и шпиона» (Встреча с Кюхельбекером).

Писал об этом и Н.Я. Эйдельман: «Разве Пушкин не был окружен шпионами, им не распознанными? Предмет его страсти Каролина Собаньская (о которой лишь много лет спустя стало достоверно известно, что она была агентом тайной полиции) – она одна могла скомпрометировать поэта самым неожиданным образом. Разве покровитель Собаньской, начальник Южных военных поселений и один из организаторов сыска граф Витт, не был отменным мастером политической провокации?» «Пушкин знал много такого, чего мы не ведаем», – справедливо замечает Эйдельман, – «При высочайшем чувстве чести и нервной ранимости поэта – ситуация была печальной и опасной. Мы ее, может быть, недооцениваем – а это ведь было похоже на то, что случится в 1836 - 1837 годах».

И еще: «Великий выразитель своего времени находился с ним в непростых отношениях; с молодых лет он платил за высшее откровение и проникновение такую тяжкую цену, узнал такие обиды, страдания, мучения, – что мы только полтора века спустя можем приблизительно представить размеры, контуры, границы ада, преодоленного Пушкиным в 1824 - 1825 годах».

Вспомним из черновых строф Евгения Онегина – и о герое, вернувшемся из путешествий, в том числе, – из Одессы:

…Об нем толкует
Разноречивая молва
Им занимается Москва,
Его шпионом именует…

Вспомним и из письма П.А. Вяземскому 1 сентября 1828 года: «Алексей Полторацкий сболтнул в Твери, что я шпион, получаю за то 2500 рублей в месяц, <…> и ко мне уже являются троюродные братцы за местами и за милостями царскими».

В черновой редакции второй главы Евгения Онегина читаем о герое: «Не посвящал людей в шпионы», «…уважал в других решимость, / Гонимой славы красоту, / Талант и сердца правоту».

А.А. Ахматова, говоря о приеме антитезы, «теневой характеристики», замечает: это означает, «что кто-то и находил нужным управлять кормилом мнений и посвящал друзей в шпионы и не уважал в других решимость мнений, красоту гонимой славы, талант и правоту сердца, т.е. не уважал его – Пушкина и его же, друга, посвящал в шпионы, т.е. распускал слухи о том, что Пушкин шпион. Это и есть

...суеты
Укор жестокий и кровавый –

и этого <...> Пушкин до смерти не забыл и не простил. Здесь очень пахнет Собаньской, которая, заметая следы, могла сказать, что в чем-то виноват Пушкин, в то время как это была ее работа».

А еще: «То, что Собаньская, дожив до 80-х годов, так глухо молчала о Пушкине, – mauvais signe! (дурной знак)». Анна Андреевна предполагала, что «агентка Бенкендорфа», писавшая «ему до польского восстания», «существо, занимавшееся предательством друзей и доносами в середине 20-х и в начале 30-х», не могла не иметь «каких-нибудь заданий, касавшихся Пушкина».

Писала о «путах каких-то интриг, как-то связанных с Александром Раевским и одесской Клеопатрой» (курсив автора – Л.В); о пушкинской «тогдашней влюбленности в Собаньскую», сопровождавшейся «taedium vitae (отвращением к жизни) 1824 года»; о волне «тяжелой депрессии которую Пушкин пережил в Одессе и которую воронцовско-раевская история (и еще какие-то неизвестные нам обстоятельства) обострила, если не вызвала, и которую он привез с собой в Михайловское (и там якобы от нее освободился – "Я помню чудное мгновенье")». Но, по мнению Ахматовой, депрессия «снова под влиянием черной мутной страсти, описанной в письме от 2 февраля (1830, письмо к Собаньской – Л.В.), начала овладевать им. Но к его, а тем более к нашему счастью, эти страшные периоды не были отмечены молчанием его Музы. Наоборот! То, что он своими золотыми стихами описывал эти состояния, и было своеобразным лечением. Пушкин сам говорил об этом:

Поэзия, как ангел утешитель,
Спасла меня, и я воскрес душой

("Вновь я посетил…", черн.)»

Ф.Ф. Вигель писал «...о недоказанных преступлениях, в которых ее (Собаньскую) подозревали, не буду и говорить. Сколько мерзостей скрывалось под щеголеватыми ее формами!»

Ясный, проницательный взгляд Бальзака отмечал «двуличие» Собаньской: «…это лицемерная безумица, худшая из всех».

Историк С.С. Ланда – о «ее отвратительном прошлом», с которым уже «в старости Собаньская» пыталась «оборвать нити», продолжая «вести сложную игру, пытаясь снять с себя возможные подозрения», ее как бы раздваивающейся личности. Он же, говоря о драме А. Мицкевича Барские конфедераты, посчитал «образ графини, дочери воеводы» – «литературным портретом Каролины Собаньской». Писал: «Не зная фактов агентурной деятельности Собаньской, Мицкевич о многом догадывался».

М.А. Цявловский: она была «...не просто авантюристкой, а самым ревностным провокатором, доносчиком, агентом III отделения»; «ни Пушкин ни Мицкевич <...> не подозревали, перед какой женщиной она преклонялись». С последним не могу согласиться, есть немало доказательств обратного, в т.ч., в рисунках Пушкина в Рабочих тетрадях, о чем неоднократно писала.

В 1829 году А.С. Пушкин напишет стихи Олегов щит, где вспомнит о «щите булатном / На цареградских воротах», вспомнив и другие имена города: «Когда ко граду Константина...»; «К Стамбулу грозно притекли». Т.Г. Цявловская скажет, что «Смысл второй строфы, а потому и всего стихотворения – неясен. Многочисленные толкования его, существующие в литературе, – неубедительны».

Не осмеливаюсь на толкования, но хочу заметить, что на ближайших к записи Олегова щита (т. VII, ПД 841, лл. 125 об., 126) листах Рабочей тетради Пушкина – изображения А. Мицкевича, Александра I, Наполеона, Вел. Кн. Константина Павловича (NB!)... И иные, в том числе, – неатрибутированные. Из стихов привлекли мое особое внимание строки Русалки (предполагают, что она была послана Пушкиным в одесский альманах в ответ на просьбу «Вибельман»), Бесов, Странствий Онегина и – «На холмах Грузии лежит ночная мгла...»

Замечу: в альбоме К. Собаньской кроме стихов «Что в имени тебе моем...» недавно обнаружены и эти стихи. Пишут: «Владельцы раритета, парижские скульпторы и архитекторы братья Гофман, внуки одного из крупнейших русских пушкинистов, поэта и филолога Модеста Гофмана. Как рассказал Андрей Гофман, стихотворение "На холмах Грузии..." было собственноручно вписано Пушкиным в альбом графини Каролины Собаньской.

На альбомном листке под стихотворными строчками рукой графини сделана по-французски приписка: "Импровизация Александра Пушкина в Петербурге в 1829 году"»

«В 2006 году, – свидетельствует Э.С. Лебедева, – Внешторгбанк купил на аукционе и подарил Пушкинскому дому автограф стихотворения «На холмах Грузии лежит ночная мгла» из архива Собаньской».

< Назад

Вернуться к оглавлению

Вперёд >