Юрий КЛЮЧНИКОВ. Есенин сегодня и завтра
       > НА ГЛАВНУЮ > ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР > СЛАВЯНСТВО >


Юрий КЛЮЧНИКОВ. Есенин сегодня и завтра

2020 г.

Форум славянских культур

 

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2019 года
Архив 2018 года
Архив 2017 года
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

Прочее:

Юрий КЛЮЧНИКОВ

Есенин сегодня и завтра

Сергей Есенин. Портрет работы Ю.Анненкова. 1923 г.

Сергей Александрович Есенин ушел в том возрасте, когда многие великие только начинали дышать в полную грудь, ушел в расцвете таланта и в полной немощи физической оболочки. Стихи последних лет его жизни становились с каждым месяцем хрустальнее и звонче, тогда как ясные глаза поэта катастрофически тускнели, мешки под ними делались больше, а знаменитые золотые кудри посерели, как осеннее жнивье. Принято считать, что он сжег себя на костре пьянства, эмоциональной распущенности, на костре несоответствия поэтических идеалов и реальной жизни.

И похабничал я и скандалил

Для того, чтобы ярче гореть.

Но его сожгла также огромная, всепоглощающая любовь к родине. Не было и нет до сих пор у нас поэта, в котором чувство любви к родной земле пульсировало бы так всенаполненно, как у Есенина. Эта гулкая удаль «розового коня», огранённая почти религиозной нежностью, эта без единого пятнышка неподдельность, окольцованная безошибочным поэтическим вкусом, обеспечили молодому человеку, по нынешним меркам мальчишке, почётное место в пантеоне самых великих сынов Отечества. Но что пантеон! Души, подобные есенинской, находятся не в усыпальнице, они — живое наше небо, небесная Россия, пронизывающие каждую клетку России земной.

Есенин, как и Пушкин, — не просто поэт. Он — пророк. Он чувствовал и знал это.

Я вам не кенар, я поэт

И не чета каким-то там Демьянам.

Пускай бываю иногда я пьяным,

Зато в душе моей прозрений дивных свет.

П. И. Чагин вспоминает: «Как-то в сентябре 1925 года на даче перед отъездом в Москву я увидел его склонившим свою золотую голову над желобом, через который текла в водоем, сверкая на южном солнце, чистая прозрачная вода.

«Смотри, до чего же ржавый желоб! — воскликнул он. И приблизившись ко мне, добавил: — Вот такой же проржавевший желоб и я. А ведь через меня течет вода даже почище этой родниковой. Как бы сказал Пушкин — кастальская».

Кастальская — значит божественная. В наше время обновления земли и неба способность ощущать себя желобом, по которому течет божественная энергия, открывается каждому. И столь же величественна, столь же неотложна задача привести в соответствие наши желоба с чистотой и красотой Кастальского родника. Внутренний разлад — источник, питавший многих гениев, уходит под землю. А она, изменившаяся, выносит на поверхность властную необхо­димость пушкинской гармонии ума и сердца. Вспомним, Гоголь видел в Пушкине человека XXI века. Есенин обладал, может быть, всеми пушкинскими качествами, кроме одного — слишком велико было несоответствие между тем, как он писал и как жил. Речь идет, конечно, о несоответствии трагическом, не лицемерном, которым болеет чернь. Есенинская болезнь тоже была божественной. Думаю, иероглиф Есенина нами далеко не разгадан. Гораздо старательнее расшифровываются словесные ребусы Велимира Хлебникова и Бориса Пастернака. Учивший как делать стихи Маяковский писал о Есенине: «Умер звонкий забулдыга-подмастерье». Если убрать «забулдыгу», в заявлении Маяковского больше самохарактеристики «агитатора, горлана, главаря», ибо все его блестящие словесные эксперименты, в конце концов, лишь строительные леса подлинной поэзии. Тот же Пастернак стыдился многих ранних своих стихов, не однажды переделывал их для последующих публикаций и пришел в итоге к пушкинско-есенинской простоте. Есенин тоже экспериментировал со словом, печать таких занятий лежит на стихах 1915—1918 годов. Но свою «школу» прошел быстро. О поэтических опытах современников говорил А. К. Воронскому: «Знаем мы все эти штуки. Они думают, что… формальные приёмы и ухищрения нам неизвестны. Не меньше их понимаем и в своё время обучились достаточно всему этому. Писать надобно как можно проще. Это труднее».

Есенин двадцатых годов минимумом средств, даже тривиальных, мог создать самые свежие поэтические образы. Химию стиха заменила алхимия, где мастерства не видно, оно растворено, как соль в воде. Но это к слову. Рассуждать о поэтическом мастерстве сегодня не время, так же как предаваться биографическим ретроспекциям. Мы устали от временных истин и обилия ненадёжных пророков. И возвращаемся к Есенину, потому что его истины оказались долговечнее. Позволю себе перефразировать известные стихи:

Коль тебя страны заботит участь,

Ты о ней Есенина спроси.

Радуясь, свирепствуя и мучась,

Хорошо живётся на Руси.

Пожалуй, даже, нам живётся лучше, чем во времена есенинские. Но не оттого, что в лучшую сторону изменились политики. Наоборот, они стали бессовестнее и циничнее. Изменились мы сами. И начинаем понемногу вслушиваться в зовы Родины, а не в зазыва­ния политических сирен. Этому научил нас Есенин. Его интуитивные упования на Россию становятся всеобщими чаяниями. Даже те, кто до сих пор ничего не понял, видят в необъятных сырьевых источниках нашей родины возможность дольше продержаться на волнах наступившего Апокалипсиса.

Интересно, что перспективы Сибири, на которую с таким вожделением взирает ныне Америка, Есенин разглядел ещё в 1922 году.

Чем больше гляжу я на снежную ширь,

Тем думаю всё упорнее:

Черт возьми!

Да ведь наша Сибирь

Богаче, чем желтая Калифорния.

С этими запасами руды

Нам не страшна никакая

Мировая блокада.

Только работай! Только трудись!

И в республике будет,

Что кому надо.

А что же Америка?

Если хочешь здесь душу выржатъ,

 То сочтут: или глуп, или пьян.

Вот она — мировая биржа,

Вот они — подлецы всех стран.

От еврея и до китайца

Проходимец и джентльмен:

Все в единой графе считаются

Одинаково — бизнесмен.

Впрочем, подобные откровения не так уж неожиданны для молодой советской поэзии 20-х годов. Но рядом с ними у Есенина нечто шокирующе-опасное:

А когда-то, когда-то…

Веселым парнем,

До костей весь пропахший

Степной травой,

Я пришел в этот город с пустыми руками,

Но зато с полным сердцем

И не пустой головой.

Я верил… я горел…

Я шел с революцией,

Я думал, что братство не мечта и не сон,

Что все во единое море сольются,

Все сонмы народов,

И рас и племен.

Пустая забава!

Одни разговоры!

Ну что же?

Ну что же мы взяли взамен?

Пришли те же жулики, те же воры

И вместе с революцией

Всех взяли в плен.

Эти монологи из «Страны негодяев» звучат в устах разных её персонажей, и в каждом отчетливо слышится голос самого Есенина. В каждом, кроме Чекистова. В такую обочину Есенина не заносило никогда.

Полифония — всегда признак большого художника. Поэтому Есенин в большей степени советский, чем знаменитые в своё время поэты «Кузницы», чем Демьян Бедный, Уткин, Багрицкий, чем даже «лучший и талантливейший» Маяковский, «сознательно поставивший своё перо в услужение советской власти». У Есенина была другая позиция:

Приемлю все,

Как есть — всё принимаю,

Готов идти по выбитым следам,

Отдам всю душу октябрю и маю,

Но только лиры милой не отдам.

Маяковский в стихотворении «Сергей Есенин» иронизировал: «Лучше уж от водки умереть, чем от скуки». Сам умер от скуки. Юрий Анненков, эмигрант-художник, описывает, как он встретился с Маяковским в 1929 году в Ницце.

«Маяковский спросил меня, когда же, наконец, я вернусь в Москву? Я ответил, что об этом больше не думаю, так как хочу остаться художником. Маяковский хлопнул меня по плечу и, сразу помрачнев, произнес охрипшим голосом:

— А я возвращаюсь… так как перестал уже быть поэтом.

Затем произошла поистине драматическая сцена:

Маяковский разрыдался и прошептал, едва слышно:­

— Теперь я чиновник.

Служанка, испуганная рыданиями, подбежала:

— Что такое? Что случилось?

Маяковский обернулся к ней и, жёстко улыбнув­шись, ответил по-русски:

— Ничего, ничего… Я просто подавился косточкой».

Есенин подобное состояние описал стихами:

 

Ничего, я споткнулся о камень,

Это к завтраму всё заживёт…

 

Зажило в посмертной есенинской судьбе, действительно, всё, а советская косточка в поэтическом горле Маяковского торчит до сих пор. Не примите эти мои и последующие сопоставления Есенина и Маяковского как попытку продлить земную вражду двух больших людей в историю литературы. В ней они прочно утвердились оба, если не равномощно, то, по крайней мере, по трагедийной честности самовыражения. А ещё как два ярких полюса, где плюс — Есенин, а минус — всё-таки Маяковский. Не дело художника слишком пристрастно лезть в политику, тем более служить властям, пускай и не за страх, а за совесть. Искусство — враг верноподданничества, именно неуступчивые художники всегда ближе к Истине, чем конформисты, хотя Маяковский был конформистом особого рода. Да, наивный, мучившийся от непонимания «куда несет нас рок событий», Есенин, с его незыблемой верой в вечность Руси, оказался проницательней поверивших в вечную мудрость «скучных строк» Карла Маркса.

Он объездил добрую часть Европы и Америку, не удостоив их почти ни одной поэтической строкой. Принято считать, что ярый русофил Есенин только поносил Запад. Это верно лишь отчасти. У Есенина не было «нутряной» клюевской ненависти к Европе и такой же влюбленности в благочестивую деревенскую Русь. В статье «Железный Миргород», наряду с оценкой американцев как народа примитивного, в котором «владычество доллара съело всё стремление к каким-либо сложным вопросам», Есенин восторгается индустриальной мощью Америки. «Когда всё это видишь и слышишь, невольно поражаешься возможностям человека, и стыдно делается, что у нас в России верят в деда с бородой и уповают на его милость». Оказавшись вместе с Айседорой Дункан в каюте океанского лайнера с его немыслимым для России комфортом, поэт восклицает: «Вспомнил про нашу деревню, где чуть ли ни у каждого мужика спит телок на соломе или свинья с поросятами, вспомнил после германских и бельгийских шоссе наши непролазные дороги и стал ругать всех, цепляющихся за Русь как за грязь и вшивость. С этого момента я разлюбил нашу Россию».

Конечно, Есенин был человеком настроения, и не каждое его высказывание выражало глубинные тяготения души. Тем не менее многие стихи подтверждают вполне советские корни есенинского патриотизма.

Полевая Россия, довольно

Волочиться с сохой по полям!

Нищету твою видеть больно

И березам, и тополям.

Нет никаких оснований представлять Есенина этаким славяно-крестьянским сладкопевцем, «в красной рубашоночке хорошенький такой». От рубашоночки и сапог отрекся, кажется, в 1918 году. Умел картинно носить английский костюм и лакированные штиблеты. Даже цилиндр на голову водрузил. Хотя пояснил:

Я хожу в цилиндре не для женщин,

С глупой страстью сердце жить не в силе. —

В нём приятней, грусть свою уменьшив,

Золото овса давать кобыле.

Эпатаж, демонстративная маска — распространенное явление в литературе начала века. Для большинства современников Есенина они — средство обратить на себя внимание. У него же — камуфляж прикрывал очень ранимую и любящую душу. Другу юности Григорию Панфилову семнадцатилетний Есенин писал: «Да, Гриша, люби и жалей людей, и преступников, и лжецов, и страдальцев, и праведников. Ты мог и мо­жешь быть каждым из них. Люби и угнетателей и не клейми позором, а обезоруживай ласкою жизненные болезни людей… Все люди — одна душа». С трудом, с муками, душевным разладом поэт пронес своё кредо через всю жизнь. Нежное чувство любви ко всему живому — этот буддийско-христианский свет изливался из него в равной степени на березы, лошадей, собак, жен­щин… «Уж и береза! Чудная… А груди… Таких грудей у женщин не найдешь». «Каждому здесь кобелю на шею я готов надеть мой лучший галстук». Признание в любви собаке Качалова не уступает по лирической силе чувствам к той, от которой «заметался пожар голубой». А в стихотворении «Сукин сын» женщина и собака слились в одном поэтическом образе. Не могу удержаться, чтобы не прочесть стихотворение.

Снова выплыли годы из мрака

И шумят, как ромашковый луг.

Мне припомнилась нынче собака,

Что была моей юности друг.

Нынче юность моя отшумела,

Как подгнивший под окнами клен.

Но припомнил я девушку в белом,

Для которой был пес почтальон.

Не у всякого есть свой близкий,

Но она мне как песня была,

Потому что мои записки

Из ошейника пса не брала.

Никогда она их не читала,

И мой почерк ей был незнаком.

Но о чем-то подолгу мечтала

У калины за желтым прудом.

Я страдал… Я хотел ответа…

Не дождался… уехал… И вот

Через годы известным поэтом

Снова здесь, у родимых ворот.

Та собака давно околела,

Но в ту ж масть, что с отливом в синь,

С лаем ливисто-ошалелым

Меня встрел молодой её сын.

Мать честная! И как же схожи!

Снова выплыла боль души.

С этой болью я будто моложе,

И хоть снова записки пиши.

Рад послушать я песню былую.

Но не лай ты! Не лай! Не лай!

Хочешь, пес, я тебя поцелую

За пробуженный в сердце май?

Поцелую, прижмусь к тебе телом

И как друга введу тебя в дом…

Да, мне нравилась девушка в белом,

А теперь я люблю в голубом.

 

Интересно, что А. П. Чехов в письмах называл жену «моя собака».

Стихам Есенина можно верить на 200 процентов, если разделить цифру между прошлым и будущим. Я долго сомневался в справедливости слов: «От Москвы по парижскую рвань моё имя наводит ужас как заборная громкая брань». Слова казались не более чем поэти­ческой бравадой — кому уж так мог быть известен Есе­нин в Париже: и был там недолго, и находился в тени Айседоры Дункан? И что же? Недавно узнал, что по возвращении четы Есенин-Дункан из Америки в Европу их не хотели селить ни в одном парижском отеле: слишком свеж был шум от предшествующих скандалов, когда Есенин напивался и колотил свою знаменитую спутницу. Долетела до Парижа и молва о скандалах, которые закатывал Есенин в Нью-Йорке. Так что мог бы с полным правом написать: «От Москвы по нью-йоркскую рвань…»

А все воспоминания о поэте следует воспринимать с долей скепсиса, даже если слова поэта цитировали вполне добросовестно. Приводят такой разговор Есенина с друзьями.

— Сколько у тебя было женщин?

— Триста! — без запинки выпалил Есенин. Явно метил в Пушкина, к которому не скрывал ревности.

— Ну, уж и триста… — засомневался кто-то.

— Ну, тридцать, — с запинкой произнес поэт.

— Такая цифра ближе к истине, и то многовато…

Есенин, смутившись, молча махнул рукой.

О крестьянах отзывался весьма сдержанно. Бениславская вспоминает его слова: «Не люблю крестьян… В этом мире им на всё наплевать… Я их хорошо знаю — каждый только о своём кармане думает». Примерно также характеризовал всех своих родственников. Воспоминания Бениславской подтверждают строки из «Анны Снегиной».

Фефела, родимый, касатик!

Владелец землей и скотом,

За пару измызганных «катек»

Он даст себя выдрать кнутом.

Или:

Как мало надо этим брадачам,

Чья жизнь в сплошном картофеле и хлебе.

Рядом нежнейшие стихи о старушке «в старомодном ветхом шушуне». Есенинские противоречия не раз­дражают и не смущают, они как смена ритмов в природе. Была осень, где

Облезлый клен

Своей верхушкой чёрной

Гнусавит хрипло в небо о былом…

Какой он клен?

Он просто столб позорный,

На нём бы вешать

Иль отдать на слом.

Но приходит весна и…

Припадок кончен, грусть в опале,

Приемлю жизнь как первый сон.

Вчера прочел я в «Капитале»,

Что у поэтов свой закон.

Где он вычитал в «Капитале» этот закон, разве что по-своему интерпретировал формулу «деньги-стихи-деньги», которых ему всегда не хватало? Впрочем, он умел посмеяться не только над скукой огромной книги, но и над собственным ужасом перед непонятным ему её смыслом. В самых отчаянных стихах Есенина присутствует улыбка, самые мрачные строки из «Москвы кабацкой», из «Чёрного человека» не оставляют нас в состоянии безысходности. Цемент, связавший поэзию Есенина с его нескладной жизнью, был поистине наивысшей марки. Даже предчувствие скорого расставания с землей рождало музыкальное смирение.

Все мы, все мы в этом мире тленны.

Тихо льется с кленов листьев медь.

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть.

Как такое перевести на английский или на французский? Но переводят. Переводят те, кто хорошо знает русский и кого не могут не заворожить подобные пленительные ноктюрны, все эти спонтанные «ем», «ен», «ом», «ан», «ал».

Недавно один из московских журналов напечатал переписку Максимилиана Волошина с матерью последней жены Есенина С. А. Толстой. Толстая-мать жалова­лась, что покойный поэт довёл её дочь своими дикими выходками до нервного истощения. На­пившись, даже… бил графиню как мужичку. Волошин, успокаивая старушку, отвечал: «Чего же ждать от человека, не отличающегося ни умом, ни тактом?»

Легенда о малокультурном и не слишком умном Есенине не первый год плавает в литературоведении. Некоторые «специалисты» вообще готовы вычеркнуть поэта из серебряного века русской поэзии — слишком «советский» и не слишком интеллектуал. Так, в своё время Уинстон Черчилль брезгливо недоумевал по поводу всеобще­го пиетета перед Ганди. В глазах английского лорда Махатма был не более чем фигляр в набедренной повязке.

Конечно, Есенин не ладил с правилами хорошего тона, а если напивался, то говорить не приходится… В «Исповеди хулигана» куражился: «Мне сегодня хочется очень из окошка луну…» «обо…ть». С луной поэту справиться не удалось, зато поме­щения многих милицейских отделений Москвы заменили Есенину ночное светило. И вместе с тем гений, пророк… Как понимать? Как и всю послереволюцион­ную Россию, где культура съехала из барских особняков в коммуналки. Поубавилось позолоты, но не внутренней силы. Слова «поэт милостью Божией» относятся к Есенину как, может быть, ни к кому другому. Только что приехавшая в Россию и почти не говорившая по-русски Айседора Дункан, впервые встретившись с ним, долго глядела на него и неожиданно для всех изрекла по-русски: «За-ла-тая га-ла-ва». В другой раз танцовщица, уже немного освоившая русский язык, положила руку на грудь Есенину и произнесла:

«Здесь у него Христос. А здесь, — постучала по лбу поэта, — дьявол».

По моему убеждению, он и был падшим ангелом. Но не потому, что провинился перед Богом. Он пал на землю сознательно, чтобы послужить людям. Это не литературный образ, но реальность. Если хотите — суперреальность. Я принадлежу к людям, абсолютно убежденным в космическом принципе реинкарнации, то есть я верю в идею бессмертия человека через вечные кочевья его духа из тела в тело. Восточная мудрость утверждает: «Светлые духи, воплощаясь на земле, как в аду, вынуждены завернуться иногда в грязный плащ, чтобы хоть искры долетели». Эта мысль, мне кажется, проясняет есенинский феномен.

Когда вглядываешься в фотографию юного поэта, читаешь его ранние стихи, где четко легла печать христианства, невольно приходит мысль о предшествующем воплощении этой индивидуальности в теле православного монаха. Он собрал огромную духовную мощь, чистоту и любовь к Родине, чтобы затем щедро выплеснуть их в тёмную пену послереволюционной России. Именно тогда, когда страна больше всего нуждалась в чистоте и в любви. Известно, что монаха в келье очень донимают «воздушные» бесы. А каково монаху в миру, когда на него наваливаются толпы бесов воплощенных?

Есенин был среди немногих, может быть, в своём роде единственным, кто удержал нас от скатывания в яму безнационалия. В двадцатые годы, когда нам настойчиво примеривали интернациональный намордник, русский голос поэта чаровал даже такого свирепого адепта интернационализма, каким был Лев Троцкий. Между про­чим, из «горячих» газетно-журнальных откликов на смерть Есенина самый проникновенный принадлежит Троцкому. «Он (Есенин) ушел из жизни без крикливой обиды, без позы протеста, не хлопнув дверью, а тихо прикрыв её рукою, из которой сочилась кровь. В этом жесте поэтический и человеческий образ Есенина вспыхнул незабываемым прощальным светом… Он нередко кичился дерзким жестом, грубым словом. Но над всем этим трепетала совсем особая нежность неогражденной, незащищенной души. Полунаносной грубостью Есенин прикрывался от сурового времени, в которое родился, прикрывался, — но не прикрылся…».

Эти слова о Есенине написал человек, который готовился всю страну загнать в трудовые армии. Что же всё это значит? Мне кажется, только одно — смиренная есенинская нежность сияла людям из будущего, того будущего, которое властно манит всех нас независимо от партий, национальности, имущественного положения. Была бы жива душа.

Сохранились воспоминания о есенинских поэтических вечерах за границей. Есенин на такие встречи порой являлся пьяным, крыл своих слушателей матом. Бывало, его готовились побить, но когда он начинал читать стихи — это было подобно эффекту флейты в руках индийского факира: кобры теряли агрессивность и зачарованно слушали волшебную музыку:

Несказанное, синее, нежное…

Тих мой край после бурь, после гроз,

И душа моя — поле безбрежное —

Дышит запахом поля и роз.

Я утих. Годы сделали дело.

Но того, что прошло, не кляну.

Словно тройка коней оголтелая

Прокатилась во всю страну.

Напылили кругом, накопытили

И пропали под дьявольский свист.

А теперь вот в лесной обители

Даже слышно, как падает лист.

Колокольчик ли, дальнее эхо ли?

Всё спокойно впивает грудь.

Стой, душа, мы с тобой проехали

Через бурный проложенный путь.

Разберемся во всём, что видели,

Что случилось, что сталось в стране,

И простим, где нас горько обидели

По чужой и по нашей вине.

Принимаю, что было и не было.

Только жаль на тридцатом году —

Слишком мало я в юности требовал,

Забываясь в кабацком чаду.

Но ведь дуб молодой, не разжелудясь,

Так же гнется, как в поле трава…

Эх, ты, молодость, буйная молодость,

 Золотая сорвиголова!

Покоряющая сила этих строк не может не звенеть в каждом живом сердце, даже в сердцах тех, кто «пылил» и «копытил» в есенинское время и продолжает это делать теперь.

Именно в связи с новым витком «пыли и копыт» позвольте напомнить об отношении Сергея Есенина к личности Ленина.

Известно, что поэт симпатизировал обоим вождям революции, чьи имена в ту пору были особенно на слуху — Ленину и Троцкому. С последним лично встречался, получил даже от него обещание помощи в создании литературно-художественного журнала для крестьян. Но помощью не воспользовался. Не сработало и ходатайство канцелярии Троцкого о предоставлении Есенину квартиры (об этом хлопотали друзья поэта). Так и умер он, не имея в Москве собственного угла.

Словом, ни в какой форме ни личная судьба, ни творчество Есенина не связаны с Троцким. А с Лениным связаны.

 

Еще закон не отвердел,

Страна шумит как непогода,

Хлестнула дерзко за предел

Нас отравившая свобода.

Россия —

Страшный, чудный звон.

В деревьях березь, в цветь — подснежник

Откуда закатился он,

Тебя встревоживший мятежник?

Застенчивый, простой и милый,

Он вроде сфинкса предо мной.

И не пойму, какою силой

Сумел потрястъ он шар земной?

Но он потряс…

Вождю революции посвящены апологетические стихи «Капитан земли» и драчливый пассаж в одном из стихотворений: «А мне и Ленин не икона». В поэме «Анна Снегина», венчающей итоги раздумий Есенина о России и революции, есть место, где крестьяне села Криуши допытывают лирического героя о смысле происходящих революционных событий.

И каждый с улыбкой угрюмой

Смотрел мне в лицо и в глаза,

А я, отягченный думой,

Не мог ничего сказать.

Дрожали, качались ступени.

Но помню

Под звон головы:

«Скажи,

Кто такое Ленин?»

Я тихо ответил:

«Он — вы».

Своим безошибочным внутренним камертоном поэт резонировал на великие перемены, которые несли Советская власть и Ленин, хотя не обольщался конечным результатом перемен.

 

Но эта пакость — хладная планета!

Ее и солнцем-Лениным пока не растопить!

Встречается ли в стихах Есенина имя Сталина? Прямого упоминания я не нашел, но косвенно поэт высказал своё отношение к курсу, который выбрал грозный наследник первого вождя революции. В том же отрывке из поэмы «Гуляй-поле» говорится:

И вот он умер… Плач досаден.

Не славят музы голос бед.

Из меднолающих громадин

Салют последний даден, даден.

Того, кто спас нас, больше нет.

Его уж нет, а те, кто вживе,

А те, кого оставил он,

Страну в бушующем разливе

Должны заковывать в бетон.

(Выделено мною. — Ю. К.)

Для них не скажешь:

«Ленин умер!»

Их смерть к тоске не привела.

Еще суровей и угрюмей

Они творят его дела…

Думается, пророческий авторитет Сергея Есенина нам сегодня куда важнее, чем прогнозы всех нынешних социологических кассандр, вместе взятых. Даже гулаговские откровения Солженицына и его советы, как нам обустроить Россию, мало уже кого интересуют. А простодушная вера Есенина в святость идеалов Советской власти по-прежнему живёт в сердце народа.

Знал ли поэт, что творила в его годы ЧК? Не только знал, но и сам арестовывался этими органами. Гибли в застенках друзья поэта, линяли революционные иллюзии его самого. От злодейской России он отмежевывался.

Не злодей я и не грабил лесом,

Не расстреливал несчастных по темницам,

Я всего лишь уличный повеса,

Улыбающийся встречным лицам.

 

Он прошел «по московским изогнутым улицам» «легкой походкой», хотя нередко спотыкался на радость «чужому и хохочущему сброду», которому не причинил никакого зла. На него наезжали, а потом переехали, а он ушел, не зная мести, «в ту страну, где тишь и благодать». Страна эта заждалась его, и сам он давно был готов для неё.

Душа грустит о небесах,

Она нездешних мест жилица.

Что знал Есенин о небесной стране? Начав как истовый православный христианин, он в 20-е годы четко обозначил разрыв с религией. Матери в известном стихотворении писал: «И молиться не учи, не надо, к старому возврата больше нет». Но пуповина рвалась нелегко. «Стыдно мне, что я в Бога верил, горько мне, что не верю теперь». Умер с непреложной верой в существование инобытия.

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

В «Ключах Марии» засвидетельствовал знакомство с идеей реинкарнации. «Узлом слияния потустороннего мира с видимым является скрытая вера в переселение душ». Здесь же, в этой статье, цитируется Гермес Трисмегист, упоминается Будда.

Но нет нелепее занятия, чем пытаться сделать из Есенина теософа. На знакомство с «Тайной доктриной» у него терпения хватило бы, конечно, не больше, чем на «Капитал» Маркса. Есенин — гениальный проводник Высших Сфер; откровения, которые лились из него, думаю, часто были непонятны ему самому, так же как истоки собственной плодовитости — он мог за одну ночь написать десяток первоклассных стихотворений. Свояку В. Ф. Наседкину, который поражался, как Есенин при его образе жизни ухитрялся так много писать, отвечал: «Сам удивляюсь, прёт, чёрт знает как. Не могу остановиться. Как заведенная машина».

Постижение Истины сердцем — свойство гениев, умничанье — не их стихия. Недаром Пушкин говорил, что поэзия должна быть глуповатой. В том смысле, что рассудок в человеке умолкает, когда в нём говорит Бог.

Чего стоят такие есенинские строки:

И потому, что я постиг,

Что мир мне не монашья схима,

Я ласково слагаю стих,

Что всё на свете повторило.

Как это понять, о какой повторимости идет речь? Выше высказывалось предположение о предыдущем монашеском воплощении поэта, с этой точки зрения, повторимость можно толковать как предощущение будуще­го воплощения. Но меня могут упрекнуть в умничаньи, и будут правы. Знание сердца, не до конца освоенное интеллектом, выше, чем энциклопедический интеллект без сердца или с сердцем слаборазвитым.

Урок Есенина — в его предельно распахнутом Богу сердце. Ох, если бы в России нашлось сегодня несколько десятков таких сердец, объединенных в Общину! Россия сделалась бы неуязвимой для западных экспериментов. Собственные слабости видел с беспощадной откровенностью. Сравнив в стихотворении «Метель» клен с позорным столбом, на котором бы «вешать, иль отдать на слом», он продолжает:

И первого меня повесить нужно,

Скрестив мне руки за спиной,

За то, что песней хриплой и недужной

Мешал я спать стране родной.

Как погиб Есенин? В 1926 году мало кто сомневался в версии самоубийства. Много знавшая (она работала в ЧК) и острее других ощущавшая всё связанное с Есениным, Бениславская приняла официальное заключение о смерти за истину и покончила с собой на могиле любимого человека. Сегодня выдвинута точка зрения, что умереть Есенину «помогли».

Профессиональный следователь, полковник милиции Эдуард Хлесталов, много лет потратил на расследование обстоятельств гибели поэта. В книге «13 уголовных дел Сергея Есенина» он доказывает, что подозрительно спешно произведенное следствие, глубокий пролом на лбу, восковой, а не синюшный, как это бывает у повесившихся, цвет лица, отсутствие тёмной полосы на шее трупа, также многие другие детали подтверждают предположение, что поэта сначала уби­ли, а потом подвесили.

Кто убийцы? Хлесталов полагает — сотрудники ГПУ. Кому мешал поэт? На этот вопрос он ответил сам: мешал спать стране родной, точнее, тем, кто усыплял. Так это или нет, погиб Есенин по своей или чу­жой воле, мы этого, боюсь, не узнаем никогда. Но что известно доподлинно, так это то, что раннюю смерть свою поэт предчувствовал давно. В восемнадцать лет написал стихотворение «Исповедь самоубийцы», и потом мрачных предчувствий было очень много. «И в синий вечер под окном на рукаве своём повешусь». «Скоро, скоро часы деревянные прохрипят мой двенадцатый час». Нужно ли продолжать цитирование? Правда, есть прогнозы другого рода:

Но, обречённый на гоненье,

Еще я долго буду петь,

Чтоб и мое степное пенье

Сумело бронзой прозвенеть.

К сожалению, Есенин делал все, чтобы сбылись предчувствия первого рода. Последний запой 1925 году был таким страшным, что обследовавший Сергея Александровича профессор Ганнушкин, светило тогдашней психиатрии, сказал: «Еще один запой, и он сойдет с ума». Подтверждение диагноза профессора даёт поэма «Чёрный человек» — классическое описание развития алкогольной шизофрении.

Много пишут об окружении поэта, которое спаивало его. А кроме того, судьба словно сводила Есенина с людьми, над которыми был занесен топор рока. Ганин. Орешин, Клычков, Айседора, Киров, Блюмкин… На одиозной личности последнего остановимся подробнее, поскольку есть сильные подозрения, что он — один из организаторов убийства поэта. Он был моложе Есенина на пять лет, но очень рано проявил талант в своей сфере. В 18 лет Яков Блюмкин — заметный деятель Закавказской ЧК, друг Троцкого, исполнитель террористического акта против германского посла Мирбаха. Чтобы очиститься перед большевиками, которым он сорвал Брестский мир, Блюмкин бежит на Украину, борется здесь с украинскими националистами, готовит покушение на гетмана Скоропадского. Его прощают, он становится секретарем Троцкого.

Есенин познакомился с Блюмкиным ещё в 1918 году. Отношения их развивались очень неровно. Однажды Блюмкин выручил Есенина, взяв его на поруки, когда того арестовали за связь с белогвардейским офицером. В другой раз Блюмкин приревновал поэта к сво­ей жене и чуть не застрелил его. Были и другие угрозы, о Блюмкине слыла слава как о человеке неуравновешенном, и Есенин старался избегать встреч с ним.

Странный тип. Играл не последнюю роль в артистической жизни Москвы 1920-х годов. Был знаком со многими литераторами. Маяковский дарил ему свои книги с надписью: «Блюмочке». Блюмкин вместе с Есениным подписал Устав группы имажинистов. Периодически исчезал из поля зрения московской художественной интеллигенции. Одно время отправился в Иран, «чтоб землю в Иране крестьянам отдать». Был в числе организаторов компартии в этой стране, членом её ЦК.

После гибели Есенина, Блюмкин получает назначение в Монголию, где организовывает охрану правительственного дворца, затем он — резидент советской разведки на Ближнем Востоке. Здесь встречается с высланным из СССР Троцким, устанавливает посто­янную связь с автором идеи перманентной революции. В 1929 году, когда Блюмкин возвращается в СССР, его арестовывают и приговаривают к высшей мере…

Такие «фрукты» водились в окружении поэта. Но возлагать вину за преждевременную гибель поэта на его окружение — много чести для последнего. Александр Блок сказал о Пушкине: «Его погубило отсутствие воздуха». То же самое может быть сказано о самом Блоке или о Есенине. На поэтическом горле златоволосого певца России всё туже затягивалась петля диктатуры. Но гений не может в страхе бежать от копыт Медного Всадника.

Есенин понимал необходимость «страну заковывать в бетон» и принимал следствия процесса — в бетонной камере придется задохнуться ему самому. Наш сегодняшний православный ренессанс представляется во многом замешанным на дрожжах маломыслия, когда столько анафем и запоздалых проклятий льется по адресу Советской власти. В этой связи вспоминается быль об одном европейском священнике, вышедшем встречать грозного предводителя гуннов — Атиллу. «Атилла, тебя называют бичом Господним, но поскольку я — смиренный служитель Господа, я пою тебе Осанну!» Блок и Есенин, распятые на кресте своего времени, больше христиане, чем многие из церковных идеологов и наших громкоголосых верующих сегодня.

Не следует также переоценивать значение «дантесов», «мартыновых» и ненайденных убийц Есенина. Можно ли винить могильных червей? И сами погибшие великаны разве уполномочивали кого-либо на месть?

«Я сердцем никогда не лгу». Сердце Есенина — его стихи, в них нет ни одной фальшивой строки. Даже такие верные рыцари поэзии, как Мандельштам и Пастернак, грешили лицемерными строками, заигрывали с Советской властью, со Сталиным. Есенин же — никогда.

Еще и поэтому он первый номер в русской поэзии XX века и второй номер после Пушкина во все времена. Жизненную точку Есенина рассматривают как трагедию. Но так ли он сам рассматривал свой финал?

Один из лейтмотивов его поэзии — «ничего в про­шедшем мне не жаль». А в будущем? «Оттого пред сонмом уходящих я всегда испытываю дрожь». Какую дрожь? Дрожь ужаса? Ответ потрясает неожиданным откровением: «И эту гробовую дрожь как ласку новую приемлю». Сопоставим ход есенинской мысли с ощущением смерти Пушкина:

Всё, всё, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит.

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог.

Или у Владимира Высоцкого — «Чую с гибельным восторгом — пропадаю, пропадаю!». Слова «розу белую с чёрной жабой я хотел бы в стихах повенчать» — ключ к разгадке есенинской судьбы и миссии. Гармония несоединимого, свет в самых, может быть, густых за всю историю России сумерках — вот страшный, непомерный груз, который взвалил на свои плечи человек, едва достигший тридцати лет — возраста, когда Христос только вышел на Подвиг. Как поэт, Есенин груз донес, но как человек — надломился. И надлом свой принял с какой-то затаенной улыбкой: пропадаю, но дело сделано!

И потому, что я постиг,

Всю жизнь пройдя с улыбкой мимо,

Я говорю на каждый миг,

Что всё на свете повторило.

Стихотворение помечено 1925 годом. Такие строки мог, поистине, написать не просто гений, но посвященный. Земная часть Есенина, проходя по жизни, страдала, как любой человек; духовный же Есенин с улыбкой шел мимо собственной страдальческой судьбы, ибо уже при жизни умел жить в ином измерении. Вот вывод, рождающийся из загадки как бы отстраненности поэта от собственной жизни. Небесный Есенин смотрел на земного с недоумением и отвращением.

Чёрный человек!

Ты прескверный гость…

Даже лиру, которую поэт никогда не доверял «в чужие руки», даже её Есенин ценил не слишком высо­ко: «ведь я мог дать не то, что дал, что мне давалось ради шутки». Видимо, музыка, которую поэт слышал оттуда, невыразима земными звуками.

Есенинская трагедия — больше для нас, чем для него. Уход Есенина и огромная сила предсмертных строк, дышащих мудростью и покоем, детонировали в стране цепь самоубийств. Маяковский объявил, что после этих строк смерть Есенина стала литературным фактом, и с благородными, в общем, намерениями бросил вызов покойному собрату. Но сделал это по-маяковски грубо, противопоставив усталой есенинской глубине переиначенный плоский афоризм: «В этой жизни помереть нетрудно, сделать жизнь значительно трудней». А ещё посмертье Есенина Маяковский представил в каких-то карикатурных тонах: «Пустота. Летите, в звезды врезываясь…» И словно милиционер из вытрезвителя порекомендовал трезвость. Погибавший двенадцать лет спустя в Сибири Николай Клюев оставил записи, что ви­дел Есенина во сне или полусне окровавленного, со страдальческим выражением лица. Что могло означать такое видение? Приходишь к выводу, что клюевский сон — проекция состояния души самого ладожского поэта в ту пору. Состояние, преломившееся через образ друга. Ведь каждый человек видит этот и тот мир через собственную ауру. Нет ни в жизненном пути, ни тем более в поэзии Есенина ничего такого, что после двенадцати лет пребывания в Тонком Мире могло бы подтвердить его присутствие в адских слоях. Божественное в Есенине слишком перевешивало земное. У нас есть все основания верить, что земная грязь, земная окалина быстро отлетела с души поэта, что она не задержалась долго в сферах, которые христиане называют посмертными мытарствами, и ушла в духовное небо. Признаться, я даже обрадовался версии убийства, ибо если Есенина убили, это значительно высветляет его посмертную судьбу. Но даже если он покончил с собой, то и тогда свиток его добрых дел для России перевешивает тяжесть противозаконного акта.

Есенин — это сама Россия. С котлом её земных страданий, в котором много веков выплавлялось золото русской души. Она, как и лучший певец её, несмотря на «грехи свои тяжкие» «по чужой и по нашей вине», может быть, как никакая другая страна в мире заслужила Новый град Иерусалим на своей территории. Потому что всегда страдала за других.

Фамилию «Есенин», пока слава поэта не сделалась всенародной, нередко путали. В милицейских протоколах записывали «Ясенин», очевидно, выводя этимологию из «ясень». На самом деле, этимологически фамилия связана с протославянским «есень» — осень. Так что известные свои строки Есенин мог бы обыграть как «объесениная тишина». А мы в его духе назовем сегод­няшнее состояние России предчувствием «обвесениной тишины», когда снова сгинет в небытие «тройка коней оголтелая» и воссияет русское солнце.

Оно больше, чем Есенин, больше, чем Пушкин. Духовный двойник нашего светила вобрал в себя огонь всех великих духов, проходивших когда-либо на земле, чтобы явить миру Новый Свет. Сама Богородица в Фатиме заявила: «Свет придет из России». Понять бы это политикам. Особенно тем, кто называет себя патриотами. Многие из этого лагеря почему-то все убеждены, что свет придет через них. Накануне вечера, посвященного Есенину я вёл переговоры с некоторыми политическими деятелями патриотической ориентации об участии в нашей юбилейной акции. Они охотно согласились. Но когда я предупредил, чтобы вечер не превратился в предвыборное собрание, охота у моих собеседников быстро пропала. О чем же говорить? — спросили они. — О Есенине? И, как видите, ни один политический деятель не почтил нас своим присутствием. Бедняги словно начисто забыли, что в самые критические минуты земную Россию всегда выручала Россия Небесная. Всё чаще раздаются голоса, утверждающие, что в годы революции Бог помог атеистам-большевикам, а не верующим противникам. Почему? Наверное, потому, что дальние и глубинные цели большевизма больше отвечали задачам России Небесной, чем религиозная риторика и привязанность к уходящему большевистских оппонентов. Корни есенинской гениальности здесь, и наша неубывающая любовь к нему тоже здесь: он — часть России Небесной. Есенины неповторимы. Но лучше сказать его собственными словами: неповторимо-повторимы.

Цветы мне говорят — прощай,

Головками склоняясь ниже,

Что я навеки не увижу

Ее лицо и отчий край.

Любимая, ну, что ж! Ну, что ж!

Я видел их, я видел землю,

И эту гробовую дрожь

Как ласку новую приемлю.

И потому, что я постиг

Всю жизнь, пройдя с улыбкой мимо,—

Я говорю на каждый миг,

Что всё на свете повторило.

Не всё ль равно — придет другой,

Печаль ушедшего не сгложет.

Оставленной и дорогой

Пришедший лучше песню сложит.

И, песне внемля в тишине,

Любимая с другим любимым,

Быть может, вспомнит обо мне

Как о цветке неповторимом.

 1995

 

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев