Черняк А.В. Ольгина и Рогнедина ветвь...
       > НА ГЛАВНУЮ > БИБЛИОТЕКА > КНИЖНЫЙ КАТАЛОГ Б >


Черняк А.В. Ольгина и Рогнедина ветвь...

-

Форум славянских культур

 

БИБЛИОТЕКА


Славянство
Славянство
Что такое ФСК?
Галерея славянства
Архив 2016 года
Архив 2015 года
Архив 2014 года
Архив 2013 года
Архив 2012 года
Архив 2011 года
Архив 2010 года
Архив 2009 года
Архив 2008 года
Славянские организации и форумы
Библиотека
Выдающиеся славяне
Указатель имен
Авторы проекта

Родственные проекты:
ПОРТАЛ XPOHOC
ФОРУМ

НАРОДЫ:

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
◆ СЛАВЯНСТВО
АПСУАРА
НАРОД НА ЗЕМЛЕ
ЛЮДИ И СОБЫТИЯ:
ПРАВИТЕЛИ МИРА...
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
БИБЛИОТЕКИ:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ...
Баннеры:
Суждения

Прочее:

Черняк А.В.

Ольгина и Рогнедина ветвь,

или

Узы брачные, оставившие след в нашей истории

Часть вторая

Елена, жена Василия III, мать Ивана Грозного, российская правительница

 Редко кто из нас знает, как сложиться жизнь. Вот и Елена (Олёна), дочь одного из литовских князей Василия Глинского, разве думала–гадала, что окажется на московском троне? Но так судьба распорядилась…

 Московский князь Василий III, историками определен как «успешный собиратель земли русской». Расширял свои владения, в основном, за счет Литвы (перетягивали одеяло каждый на себя) и, как отмечалось выше, даже пытался сесть на польский трон. Великое княжение на московском столе пришло к нему не само собой, как иным предшественникам. Пришлось побороться с боярами, кои из ненависти к супруге Ивана III и его матери Софьи Полеолог, держали сторону сына Ивана Молодого, Дмитрия Ивановича. И взять верх в этом соперничестве ему помогли дьяки и прочие не очень знатные люди, потому к боярам настроен недружелюбно, а порой и жестоко. Когда Берсень Беклемишев позволил себе перечить Василию, тут же прогнал его: «Ступай прочь, смерд. Не надобен ты мне». Вздумал тот же боярин пожаловаться матери на великого князя, повелел отрезать язык жалобщику. Характер у Василия совсем не мёд—жесткий, холодный и весьма рассчетливый. Ни один боярин при нем не казнен, со всех брал клятвенные записи о верном служении, а когда кто–то не держал слово, попадал в опалу, иногда в темницу. Соперник Василия в престолонаследии, его племянник Дмитрий Иванович, умер в заточении.

 Князь был женат на красавице Соломонии Сабуровой, понравившейся ему на смотринах. Выбрал по одним сведениям из пятисот, по другим – из тысячи пятисот претендок, «ради лепоты лица и стати, приятного грудного голоса». И еще ради чего- то такого, что тянуло его к этой девице, хотя ближние люди настойчиво отговаривали, предлагая жениться на более знатной особе дворянского рода. Кстати, выбирал вместе с отцом, и обаим она понравилась.

 Павел Иовий описал эти смотрины: «Московские государи, желая вступить в брак, повелевают избрать из всего царства девиц, отличающихся красотою и добродетелью, и предоставить их ко двору. Здесь поручают их освидетельствовать надежным сановникам и верным боярыням так, что самыя сокровенные части тела не остаются без подробного рассмотрения. Наконец, после долгого и мучительного ожидания родителей та, которая понравится царю, объявляется достойною брачного воссоединения. Прочие же соперницы ее по красоте, стыдливости и скромности нередко в тот же самый день, по милости царя, обручаются с боярами и военными сановниками,

 Таким образом, московские государи, презирая знаменитые царские рода, подобно оттоманским султанам, возводят на брачное ложе девиц большею частью низкого происхождения, но отличающихся телесною красотой». Так вот откуда пошли нынешние конкурсы выбора мировых красавиц!

 Поначалу супруги радовались счастью и жили, душа в душу. Но шли годы, минуло два десятилетия, а детей княжеской чете Бог не давал, что очень озаботило Государя. Соломония кинулась ко всяким знахаркам, ворожеям, и все безрезультатно. Когда Василий подходил к пятому десятку, он совсем загрустил, полагая, что придется оставлять престол одному из братьев, отношения с которыми, мягко говоря, оставляли желать лучшего. Озаботились будущим и приближенные, начали уговаривать Василия растаться с Соломонией и жениться на другой. На созванной Думе боярин Иван Шигона выразил общее решение: «Неплодную смоковницу посекают и измещут из винограда!» Может и не прислушался бы Василий к советам, но следующим днем, тот же Шигона, во время вечерней молитвы указал на рыжеволосую незнакомку, гордо державшую, будто золотом усыпанную голову, с удивительно тонкими и правильными чертами удлиненного, слегка подрумяненного лица, в короткой собольей шубке, сшитой наподобие летника, которая стояла на женской половине храма, чуть сбоку от толпы. И ёкнуло сердце князя.

 Есть и другие версии знакомства Елены и Василия. Историк и романист Б.Томасов пишет, Василий, узнав о том, что Семен Курбский привез из Литвы необыкновенную красавицу, поехал к Курбскому посмотреть на нее и, увидев, распорядился отправить в свои хоромы. Создатели фильма «Иван Грозный» считают, что Василий обратил свой взор на Елену случайно, когда та купалась, спрятался в кустах, любуясь русалкой. В какое то время глаза их встретились. «Ну, что за мной подглядываешь, аль смелости не хватает кинуться в воду?» – не зная, что перед ней Государь, подзадорила Великого князя Елена. Тот не выдержав издевки, быстро сбросил кафтан, порты и с разбега бултыхнулся в купальню. Мощными двумя-тремя взмахами доплыл до русалки, и, не давая ей опомнится, огреб в объятия, впился в сочные, страстные губы. Елена, словно подбитая лебедушка попыталась выскользнуть из клещей князя, причитая: «Окснись, настоящий ёж, борода страшно колючая!» Вырвавшись, быстро поплыла к берегу.

 Тем же днем Василий собрал сподвижников на совет: «Как быть с Соломонией?». Иерусалимский патриарх Марк предостерегал: «Женишься вторично – будешь иметь злое чадо, царство твое наполнится ужаса и печали, кровь польется рекой, падут головы вельмож, города запылают». «В монастырь ее отправим, – подал голос боярин Беклемишев. — Но, раз затеял этот разговор, значит, присмотрел кого то или новые смотрины устраивать?» «Хочу венчатся с Еленой Глинской». «Ты, что? — взроптал инок Вассиан Косой — Патрикеев. — Она же литовка! Глинские люди ненадежные – изменщики, её дядя сидит у тебя в темнице. Как ты можешь родниться с врагом!?» «Я не с Михаилом Глинским роднюсь, а женюсь на его племяннице Елене», – возразил великий князь.

 Когда свершался постриг Соломонии, она упала к ногам митрополита Даниила и взмолилась: «Не твори дело неблагое! В моем чреве дитя зародилось! Отложи постриг».

 Митрополит смешался. Подумал: «А если Соломония говорит правду?» Но тут другая мысль: «Двадцать лет не могла понести и вдруг… Кто же постарался? Дело темное. Лучший выход — монастырь!»

 25 ноября 1525 года, Соломония Сабурова стала инокиней Софией. Причем, в Никоновской летописи говорится, что великая княгиня была пострижена в монахини «по совету ея», то есть по ее собственному желанию. Отправили Соломонию в суздальский Покровский девичий монастырь, где она и умерла в 1542 году.

 Не успела Соломония доехать до своего монастыря, как в Москве ее бывший сорокасемилетний муж женился (21 января 1526 года) на Елене Васильевне Глинской. Она была моложе государя на двадцать семь лет, а своим образованием и развитием резко выделялась из среды русских женщин. «Стремительность и выбора невесты, и самой свадьбы свидетельствовала о том, что юная Елена уже давно была тайной страстью стареющего великого князя, – логично предполагает историк Л. И. Морозова. – Он лишь ждал удобного случая, чтобы навсегда расстаться с первой супругой… Все единодушно сходились в том, что «басурманка» «ликом и телом вельми приятна». Под ее влиянием Василий начал перенимать некоторые европейские обычаи и даже сбрил себе бороду. Может, просто верил, что после этого будет выглядеть моложе рядом с ослепительно юной супругой…

 О свадьбе Василия и Елены, как о никакой другой, летописцы и историки рассказали достаточно подробно, кого заинтересует она, найдет в интернете. Здесь же отметим: перед первой брачной ночью Елена увидела другого Василия — он сбрил бороду, оставив себе по польской моде одни усы, в спешке порезался и на правой щеке резко выделялись на белом теле неглубокие красные бороздки. «Зачем ты это сделал?» –изумилась Елена. «Так ты же говорила, что я ёж колючий», – оправадывался муж.

 Это был вызов не только бытовым, но и религиозным обычаям. Брадобритие приравнивалось ревнителями старины к еретичеству, к посягательству на образ Божий в человеке. В одном из благочестивых сочинений говорилось: «Смотрите, вот икона страшного пришествия Христова: все праведники одесную Христа стоят с бородами, а ошуюю бусурманы и еретики, обритые с одними только усами, как у котов и псов. Один козел сам себя лишил жизни, когда ему в поругание обрезали бороду. Вот, неразумное животное умеет свои волосы беречь лучше безумных брадобрейцев!»

 Словом, поступок Государя народу и церковным иерархам не понравился. Не приняли московитяне и некоторых других изменений: Василий сменил традиционное московское одеяние на польский кунтуш, стал носить красные сафьянове сапоги с загнутыми вверз носками, на польский манер мазался благовониями, притирал себе щеки и губы …

 Только-только закончились пиршества, как из Суздаля приполз слух: «Соломония скоро родит!» Затем новый: «Родила!» Василий приказал высечь болтливую сплетницу Траханиоту, но все же отправил посланца в монастырь проверить и опровергнуть молву.

 Вокруг этой истории и по сей день нет полной ясности, отмечает писательница Лариса Васильева. Сакраментальный вопрос «а был ли мальчик?» имеет здесь конкретный смысл. Говорили, что мальчик родился, назвали Георгием, а чтобы Василий не причинил ему зла, Соломония заявила о его смерти и похоронила там же в монастыре. Впоследствии шла молва, что когда вырос Георгий, стал Кудеяром-разбойником, боролся за справедливость. Рассказывали также, что после смерти Соломонии вскрыли маленькую могилку рядом с ее захоронением и… нашли в ней куклу. Но есть и другой факт: в1934 году археологи рядом с гробницей Соломонии, обнаружили другую маленькую гробницу, относящуюся примерно к первой половине XVI века. Под ней погребальная колода, в колоде остатки детской одежды. Так был ли мальчик?

 Шли дни, месяцы… Начал отсчет пятый год после свадьбы. Многое изменилось в Москве, Кремле, оставалось неизменным одно – хоромы Василия и Елены не оглашались детскими голосами. Василий постарался освятить новый брак молитвой о чадородии. Отправляя в Новгород архиепископом своего любимца архимандрита Можайского монастыря Макария, он поручил ему, как приедет в паству, «в октеньях молити Бога и Пречистую Богоматерь и чудотворцев о себе и своей княгине Елене, чтобы Господь Бог дал им плод чрева их». Подобные молитвы читались не только в Новгороде, но и во всех русских церквах.

 Великокняжеская чета совершила богомольный поход в Тихвин к иконе Тихвинской Богоматери, где приехавший туда же архиепископ Макарий три дня и три ночи молился «о здравии и о спасении государя и чтобы ему Господь Бог даровал плод чрева...». С подобной же молитвой Василий посетил монастыри в Переяславле, Ростове, Ярославле, Спасов-Каменный монастырь на Кубенском озере, Кирилле-Белозерскую обитель, всюду устраивая братии «велие утешение» и раздавая милостыню нищим; из монастырей доставляли ему и его жене освященный хлеб и квас.Елена, как и Соломония, призывала на помощь и ведуний, и волхвов, но Бог оставался глух к просьбам, — великая княгиня Елена никак не могла почувствовать блаженную тяжесть во чреве. При дворе уже поговаривали, что Соломонию постригли напрасно, что виноват в «бесчадии» сам Василий Иванович…

 Великий князь впал в отчаяние, метался как разъяренный лев. Кто-то посоветовал ему побывать у старца-отшельника, который помогает многим, предсказывает судьбу. Старец поведал Государю, что будет у него два сына, правда, один порченый, сам князь умрет через четыре года, смерть его под коленом и после его кончины на Руси прольется много крови…Последние предсказания не дошли до сознания Василия ибо первые слова о двух сыновьях заглушили все остальное. На радостях помчался к Елене, где услышал еще более радостную весть: великая княгиня «непраздна». В промежутках между поцелуями Елена упросила Государя выпустить из темницы дядю своего Михаила Глинского, которого Василий заточил за измену. Освободил и даже удел дал.

 25 августа 1530 года, когда Елена рожала, Василий, стоя под проливным дождем у икняжеских хором, дожидался от мамок–повивальщиц сообщения, и когда узнал, что на свет появился мальчик, в первую минуту обмяк, а потом взревел словно медведь: «Родился Иван IV!». И пошел обнимать дружину! Вторя ему и она кричала: «Иван IV родился!» «Слава, Иван Васильевичу!», - повисло над Москвой. Правда, вслед за здравицами злопыхатели втихомолку поговаривали, что отцом долгожданного первенца являлся не бездетный якобы князь Василий, а красавец Иван Овчина - Телепнев-Оболенский, в которого Елена влюбилась вскоре после замужества.

 Наследник Василия крещен в Троице-Сергиевом монастыре игуменом Иоасафом Скрипицыным, у мощей преподобного Сергия. Здесь, сообщает летописец, игумен Даниил Переяславский держал младенца на своих руках во время литургии и носил его к причастию. Ребенок был наречен именем Иоанн, «еже есть Усекновение Честныя Главы», (то есть в честь Иоанна Крестителя). В этом была какая-то жуткая символика — сколько голов было обречено к «усекновению» носителем имени великого христианского мученика! В мамки маленькому князю выбрана Аграфена Челяднина, сестра князя Ивана Федоровича Телепнева-Оболенского и жена Михаила Глинского. В честь рождения наследника Василий повелел заложить в Коломенском церковь Вознесения.

 Василий проявлял самую нежную заботливость о сыне. Отлучаясь из Москвы для ежегодных объездов владений, он обменивался с Еленой записками и впадал в страшное беспокойство по поводу малейших признаков недомогания у новорожденного. Появилось у младенца под затылком «место высоко да крепко» — «веред» (то есть нарыв, чирий), и Василий пеняет жене: «Говоришь ты, что у сына на шее показался веред. Ты мне прежде об этом зачем не писала? И ты бы мне теперь дала знать, как Ивана сына Бог милует, и что у него такое на шее явилось, и как явилось, и давно ли, и лучше ли теперь? Да поговори с княгинями и боярами, что это такое у Ивана сына явилось, и бывает ли это у детей малых? Если бывает, то от чего бывает: с роду или от чего иного? Ты б и впредь о своем здоровье и о здоровье сына Ивана не держала меня без вести. Да и о кушанье сына вперед ко мне отписывай: что Иван сын покушает, чтоб мне было ведомо».

 30 октября 1533 года у великокняжеской четы родился второй сын — Юрий. Как и предсказывал старец – неполноценного. По словам А.Курбского, он был «без ума, без памяти и бессловесен», т.е. глухонемой.

 Не успел Василий осмыслить свой новый статус отца, как до него докатились слухи, что это не его дети, а Ивана Федоровича Овчины-Телепнева-Оболенского. Трудно сказать, чем бы обернулся этот слух, зная крутой нрав великого князя, если бы не господин случай! На охоте Василий упал с лошади и крепким суком глубоко распорол правую ногу чуть ниже колена. Михаил Глинский советовал Государю ехать в Москву к немецким лекарям, но тот отмахнулся. Его отнесли в избушку, сделали примочки. К утру ногу разнесло, встать на нее уже не смог, у князя началось общее заражение крови.

 3 декабря 1533 года Государь всея Руси Василий III скончался. Москва пролила горячие слезы, когда наутро большой кремлевский колокол возвестил кончину великого князя, а этого удостаивались немногие монархи. И более других убивалась по мужу Елена. Не успели высохнуть слезы, на удивление всем, спустя три недели она стала открыто жить с главным дворцовым конюшим Овчиной-Телепневым-Оболенским.

 Предав тело Василия земле в Архангельском соборе, бояре и духовенство поспешили в Успенский собор, где митрополит благословил младенца-горсударя Иванам IV властвовать над всеяй Россияй. Во все пределы государства полетели гонцы-сановники для приведения народа к присяге.

 В оставленном завещании Василий поручил опеку над Еленой и сыном опекунскому совету, состоящему из братьев Василия и 20 бояр. В эту Думу, как потом ее назвали, входили ближайшие помощники Василия, бояре Захарьин, Глинский, дядя жены, дворецкий Шигона. Поскольку они были людьми новыми, Государь придал им еще нескольких родовитых бояр, —Шуйских,Оболенских, Одоевских, Морозовых, Воронцовых… Все они дали клятву служить княгине и наследнику верой и правдой. Великой же княгине оставили почетную роль председательствовать в Боярской думе и выслушивать доклады бояр. Вся власть оказалась в руках опекунского совета.

 Елену никак не устраивала второстепенная роль в правлении государством. К тому же дядя и фаворит подбивали её самой вершить дела, отодвинуть в сторону всяких Шуйских, Захарьиных, Старицких. Особенно Старицких, кои имели то же право на престол. Великокняжеский двор вскоре повис в интригах друг против друга. Шуйский подбивал сесть на престол Юрия Дмитровского, затем обвинил его в измене. Елена велела обоих отправить в темницу. На очереди в заточение встал Андрей Старицкий. До нее дошли слухи, что мать того подбивает к свержению чужестранки. Елена всячески заманивала его в Москву, но тот отказываля, пока, наконец, не собрал войско и пошел из Новгорода на Москву, но был разбит и брошен в тюрьму. Даже Михаила Глинского племянница не пощадила. Крепко обманувшись в своих надеждах управлять племянницей, он начал открыто укорять ее в беззаконном и бессовестном сожительстве с Овчиной-Телепневым. В ответ рассерженная Елена упрятала своего знаменитого дядю в темницу. Сигизмунд Герберштейн передает, что его обвинили в отравлении Василия, подобно тому, как в Литве его обвиняли в намерении отравить великого князя Александра.

 Вместе с Глинским пали другие члены опекунского совета — князья Иван Федорович Бельский и Иван Михайлович Воротынский: их также заключили в тюрьму. Князь Семен Бельский и Иван Ляцкий, родственник Захарьиных, подались в Литву от греха подальше. Шуйские уцелели, за исключением князя Андрея Михайловича, которому не пошел впрок донос на князя Юрия, — он тоже очутился в темнице. Таким образом, пишет Н.Карамзин, « в четыре года Еленина правления именем юного Великого Князя умертвили двух единоутробных братьев его отца и дядю матери, брата внучатного ввергнули в темницу, обесчестили множество знатных родов торговою казнию Андреевых Бояр, между коими находились Князья Оболенские, Пронский, Хованский, Палецкий. Опасаясь гибельных действий слабости в малолетство Государя самодержавного, Елена считала жестокость твердостию но сколь последняя, основанная на чистом усердии к добру, необходима для государственного блага, столь первая вредна оному, возбуждая ненависть; а нет Правительства, которое для своих успехов не имело бы нужды в любви народной. Елена предавалась в одно время и нежностям беззаконной любви и свирепству кровожадной злобы!» (Н. Каразин, т.8, с.12).

 Опираясь на Овчину-Телепнева-Оболенского, она вскоре избавилась от опекунского совета. Собрала Боярскую думу и повелела признать ее Государыней, определить наказание 30 изменникам. Заговорщиков и причастных к тому повесили на столбах вдоль дороги в Новгород. Заправлять всеми делами Елена повелела Овчине –Телепневу. «Кто его ослушается, пущай пеняет на себя, столбов на Руси хватает!» Елена, теряла голову от любви, свободы, упоения властью.

 «Никогда Россия не была в таком ненадежном состоянии, как после смерти князя Василия, – считает исследовательница А. О. Ишимова, – государем ее был трехлетний ребенок, опекуншею его и правительницею государства – молодая княгиня из народа литовского, всегда ненавидевшего Россию, из семейства Глинских, памятных изменами и непостоянством. Правда, что в духовной покойного великого князя ей приказано было управлять государством не одной, но с Думою боярскою, т. е. государственным советом, состоявшим из братьев Василия Ивановича и двадцати знаменитых бояр…Однако ж, так не исполнялось. Главным боярином в Думе государственной, несмотря на многих старых и почтенных князей, был молодой князь Иван Овчина-Телепнев-Оболенский, имевший знатный чин конюшего боярина. Его одного слушалась правительница, ему одному позволяла делать все, что он находил нужным для государства. Власть его была так велика, что даже родной дядя Елены, князь Михаил Глинский, был посажен в темницу и вскоре потом умерщвлен в ней за то только, что осмелился сказать племяннице, как она дурно исполняла обязанности правительницы и матери государя!»

 Народ безмолствовал, но втихаря вел разговоры о «бесстыжей литвянке», да об угоднике ее греховных страстей. По городам и весям катилась молва, что государыня Елена Васильевна глазами Овчины Телепнева- Оболенского все видит, его ущами все слышит, что он при ней не только первое лицо, но и повыше её самой. По мнению некоторых историков, именно Елене Глинской принадлежит пальма первенства в деле приобщения к власти фаворитов.

 Но пусть у читателя не сложится представление о ней, как о любвеобильной распутнице. Во-первых, у неё был один фаворит, с которым она не рассталась до конца своих дней. Во-вторых, она, как и Екатерина Великая, умела любить, и умела править. «За пять лет своего регентства Елена Глинская успела сделать столько, сколько не каждый мужчина-правитель успевает свершить за десятилетия, – считает историк Н.Л. Пушкарева.

 Главной ее заслугой является денежная реформа 1535 года. Реформа проводилась от имени малолетнего великого князя Ивана Васильевича. Это одно из самых значительных событий в экономическом и политическом развитии средневекового Русского государства—ликвидировались права удельных князей на чеканку собственной манеты. Вводилась единая для всего государства денежная система. В её основу лег серебряный рубль, равный 100 копейкам. С тех в России и закрепились рубль и копейка, которыми мы пользуемся и сегодня. Реформа способствовала объединение русских земель вокруг Москвы. В 1478 году был присоединен Новгород, в 1485 – Тверь. Процесс продолжился в начале ХVI в., когда присоединены Псков (1510 г.), Смоленск (1514 г.), Рязань (1521 г.) Объединение русских земель вокруг Москвы значительно ускорило их экономическое развитие, прежде всего, за счет более интенсивного товарообмена, что в свою очередь привело к активизации денежного обращения и его распространению в тех областях, в которых до рубежа ХV и ХVI вв. преобладало натуральное хозяйство. (См.  http://biofile.ru/his/32335.html).

 Постоянно принимались меры по сокращению податных привилегий монастырей и уменьшению земельных владений, поскольку их обогащение снижало доходы казны и уXVдшало материальное положение служилых людей, живших за счет доходов от поместий. Регентша вела активную борьбу с “лихими людьми”. Обязанность преследовать их была возложена на губных старост, которых выбирали из числа дворян или наиболее видных горожан. В итоге губные старосты стали иметь статус окружных судей.

Началась и реорганизация местного самоуправления («губная реформа»): Елена распорядилась изымать дела из ведения наместников и передавать губным старостам и «излюбленным головам», подчиненным Боярской думе, поскольку наместники, как ей докладывали, были «свирепы, аки львове». Это во многом предвосхитило будущие реформы сына Глинской – Ивана Грозного.

 Пока подрастал сын, по ее поручению возвели стены и башни Китай-города в Москве, окружили густонаселенный посад, раскинувшийся вдоль берега Москвы-реки. Новые укрепления возведены в приграничных городах: Стародубе, Почепе, Пронске; новыми городами-крепостями стали Себеж, Темников на реке Мокша, Любим на реке Обнора. В богатую Московию начался приток эмигрантов из других стран. Восстановление Устюга и Ярославля—её заслуга.

 Она и войны вела.

 Читаем Постниковского летописца:

 «(1535) В лето 7043. В великий мясоед ходили в Литовскую землю великого князя воеводы зиме князь Михайло Васильевич Горбатой Кислой да князь Никита Васильевич Оболенской да князь Иван Овчина и иные многие воеводы со многими со тмочислеными людьми, воевали Литовские места до Вильны и за Вильну, и вывоевали: многие места пусты доспели и людей многих высекли нещадно и многое множество Литвы полону привели. А из Литовские земли, дал бог, пришли здорово. Того ж лета июля в 9 день родися князю Андрею Ивановичю в Старице сын Владимер. Того ж лета июля 20 литовскиа воеводы Гомью засели коромолою, а наместник был на Гомьи князь Дмитрей Щепин. А пришли под город июля 10 день, а город взяли июля 17 на память святаго священномученика Анфиногена, а воеводу Гомейского и детей боярских отпустили, ограбив, на Москву. Того ж месяца пришли литовские воеводы Торновской и иные многие воеводы со многими людьми ис под Гомья к Стародуби да с ними великого князя изменник князь Семен Бельской.

...И стояли под городом пять недель, подкопывалися под стену под городовую, да, подкопався, город сожгли и воеводу князя Федора Васильевича Овчину Оболенского и иных воевод с собою свели и детей боярских, а иных детей боярских и чернь побишя безчислено много. А в те поры, как литва была под Стародубом, ходили в Литву великого князя воеводы князь Василей Васильевич и иные воеводы воевали литовские городы, во Мстиславле и в Дубровне и в Орше и в ыных городех остроги поимали и посады сожгли. А из Смоленска с нарядом был Дмитрей Данилов подо Мстиславлем, и многие села выжгли и полону много привели. В те ж поры как литовские люди под Стародубом стояли, великого князя люди в Литовскую землю за рубеж вшед 30 верст за Опочкою на озере на Себеже зделали земляной город Китай, и воевод и людей в городе устроили, и стоял в те порына Опочке Михайло Семенович Воронцов, а на Чернице и на Пристани стояли князь Михайло Кубенской да Дмитрей Воронцов и иные воеводы со многими людьми. Того ж лета августа 18 приходили в Резань крымские мурзы, воевали на Смеде и на Безпуте, воеводы были тогды великого князя в Литовской земли со всеми людьми, а князь Андрей Иванович стоял в Боровску ж. Того же году в новом лете сентября Казань отложилася, великому князю изменили”…

 Летописцы иногда изумлялись мудрости регентши-Государыни. Так, когда поляки собирались наступать на брянский город Почеп, Елена Глинская предприняла неожиданный ход. Видя, что города не удержать, приказала переселить почеповцев в Брянск, а сам город сжечь, дабы поляки и литовцы не имели возможности здесь закрепиться. Поляки все-таки заняли остатки Почепа, но простояв несколько дней на пепелище, отступили. После этого король Сигизмунд начал с Еленой Глинской переговоры о мире.

Молодая правительница показала, что может разводить не только собственных придворных, но и правителей соседних государств – Сигизмунд подписал соглашение на выгодных Москве условиях, вернув смоленские земли и отдав Заволочье. 1536-1537 гг. в составе Московии остались Черниговская и Стародубская земли, а Гомель и Любеч остались за Литвой.).

 Этот успех не был случаен – на пятый год своего правления Елена Глинская уже определенно демонстрировала способности выдающегося правителя. Позднее она с не меньшим дипломатическим успехом провела переговоры с Крымским и Казанским ханствоми, обязала Швецию не помогать Ливонскому ордену и ВКЛ, заключила с ней договор торговый.

 По всему выходило, что Москва обрела великую царицу-реформатора, которая с одной стороны имела опыт западной жизни и поэтому хорошо видела, что именно в Московском государстве нуждается в реформах, с другой обладала достаточно жестким характером, чтобы добиваться воплощения своих идей в жизнь.

 Казалось, судьба благоволила Елене. Как вдруг среди белого дня, 3 апреля 1538 года, тридцатилетней регентше-Государыне, которая никогда не жаловалась ни на какие хвори, стало плохо, она поднялась в свои покои и там слегла. Утром 4 апреля великой княгини не стало. Очевидцы утверждали: вид покойной, положение ее тела – все ясно говорило, что умерла она в страшных конвульсиях и мучениях. Герберштейн считает, что великая княгиня была отравлена боярами. В тот же день ее погребли в Вознесенском девичьем монастыре, где находилась усыпальница царских особ женского пола. Настораживает спешка, с которой была похоронена Елена Глинская: погребение состоялось… в день ее смерти, и родственникам едва дали проститься с покойной. Может, виновники ее гибели торопились скрыть следы своего злодеяния?

Елена Глинская была похоронена в Вознесенском женском монастыре в московском Кремле.

Не смотря на то, что Елена родилась и выросла в Великом княжестве Литовском, будучи великой княжной московской, она стала настоящей патриоткой своей новой родины. См: http://www.istpravda.ru/research/2532/

 Спустя 400 лет доказано, что Елена Глинская умерла от отравления. Останки её анализировала эксперт-криминалист кандидат биологических наук Тамара Макаренко. Результаты получились ошеломляющими, отмечает исследователь С. Цветков. В объектах исследования эксперт обнаружила концентрацию солей ртути, в тысячу раз превышающие норму. Такие количества организм не мог накопить постепенно, значит, Елена сразу получила огромную дозу яда, что вызвало острое отравление и стало причиной ее скорой смерти. Молва приписывала злодеяние боярскому роду Шуйских, который начинал расчищать себе дорогу к власти. (См.http://diletant.media/blogs/64322/392/).

 В летописи не упомянуто даже, чтобы митрополит совершил над ней отпевание. Народ и бояре не выказали ни малейшей скорби. Плакали и горевали по умершей только малютка Иван да князь Оболенскиий. Вскоре его зверски убили, а тело разорвали на куски и бросили собакам.

 Тем не менее, эта женщина является по своему знаковой личностью в истории России. Она стала первой иностранкой, правившей русским государством. В отличии от Лжедмитрия І к Елене, россияне (не только историки, но и просто эрудированные люди) относятся с симпатией и признают её заслуги перед российской державой. Михаил Ломоносов отмечал, что Елена Глинская показала себя умелой и мудрой правительницей. Еще Елену можно назвать смелой и ловкой женщиной.

 Кто же такие Глинские? В интернете читатель найдет суждение, что род Глинский древнейший и его можно сравнивать с Рюриковичами. Но это не так. Выше говорилось, что в битве при Ворксле Витовту помог спастись родственник татарского хана Алекса Мамай. Витовт забрал его с ссобой в Литву, наделил землей и дворянским званием.Для укрепления политических связей с литовской знатью и со своим новым сюзереном Алекса Мамай крестился в православную веру, получив имя Александр. С этой же целью он женил своего сына Ивана на княжне Анастасии Острожской.Так появился род князей Глинских.

 По другой версии начало роду Глинских положил Борис Иванович, в 1433-1437 гг., служивый князя Свидригайлы Ольгердовича. Умер в 1451 году, оставив 5 сыновей, в том числе и отца Михаила Львовича—Лбва, служивого князя Ивана Юрьевича Милославского. Лев Глинский оставил после себя дочь Федору и трех сыновей: Михаила, Василияи Ивана.

 Отцом Елены Глинской был князь Василий Глинский, матерью – княгиня Анна из сербского рода Якшич, породнившегося с сербской династией Бранковичей и, таким образом, бывшего в отдаленном родстве с византийскими Палеологами, из которых происходила мать великого князя Василия III Софья Палеолог, бабушка царя Ивана Грозного.

 Фигура отца Елены, как отмечают летописцы, совершенно бесцветная и достойная упоминания лишь в качестве отца знаменитой дочери. А вот дядя Елены Васильевны, князь Михаил Львович Глинский, был одним из знатнейших и известнейших литовских вельмож. Он покровительствовал семье брата и когда бежал из Литвы в Москву, забрал всех своих родственников.

 Читаем большую биографическую энциклопедию:

 «Глинский, князь Михаил Львович Дородный— получил воспитание в Германии при дворе императора Максимилиана. Затем долго служил Альбрехту Саксонскому и, пройдя все степени военной службы, снискал себе большую известность во время войны Альбрехта с Фрисландией. Родители князя и сам он принадлежали к греческой церкви, но, во время пребывания в Италии, перешел в католичество. По возвращении в Литву, Глинский вскоре заслужил расположение польско-литовского короля Александра и стал пользоваться его неограниченным доверием.

 В 1493 году ездил с посольством в Крым к хану Менгли-Гирею с требованием, чтобы был снесен Очаков, построенный на Литовской земле. Менгли-Гирей, из угождения великому князю Московскому Иоанну III, не только не выполнил этого требования, но продолжал нападения на пограничные Литовские области и долгое время не отпускал князя Глинского из Крыма.

 В 1498 году Глинский назначен наместником Утенским, через два года получил привилей на двор Ошейковский и место в Троках. В конце 1500 г. (в начале зимы) назначен маршалком дворным литовским, а спустя год получил, кроме того, уряд наместника Мерецкого.

 Каким значением он и его братья пользовались при Александре, видно из того, что в 1501 году хан заволжский Ших-Ахмат прислал посольство и подарки к князьям Ивану, Михаилу и Василью Глинским, а в 1505 году хан перекопский Менгли-Гирей писал к «брату своему князю Михаилу Глинскому», обращаясь через него с просьбой к королю. Его богатство и влияние при дворе, с одной стороны, и множество приверженцев в Литовской Руси, с другой стороны, были причиной враждебного отношения к нему литовских вельмож, в особенности воеводы Трокского Юрия Юрьевича Заберезинского. В мае 1503 года Глинский обвинял Заберезинского в намерении его убить через подкупленных убийц, что, однако, Заберезинский отрицал.

 Король наложил на них заруку в 10000 злотых и велел жить в мире. Вражда усилилась еще больше после того, как по просьбе маршалка Александр отнял у пана Ильинича, зятя Заберезинского, город Лиду, чтобы дать этот город родственнику Глинского Андрею Дрозде. Ильинич обратился с жалобой к литовским вельможам, которые при возведении Александра на престол взяли с него обязательство не отнимать волостей ни у кого, ни в каком случае, кроме преступления, заслуживающего лишения чести и жизни. На этом основании, паны возвратили Ильиничу староство Лидское. Король сильно рассердился и, подстрекаемый маршалком, который будто бы говорил: «пока эти паны в Литве, до тех пор не будет покою в великом княжестве» — решил вызвать панов на сейм в Брест, схватить их в замке и предать смерти. Польский канцлер Лаский предупредил панов о намерении короля, они не пошли в замок и остались живы. Но главные враги Глинского все-таки пострадали: у Яна Заберезинского король отнял воеводство Трокское, а Ильинича засадил в тюрьму; остальным панам он запретил являться к себе и простил их только несколько времени спустя по просьбе польских панов. При этом Глинский получил звание старосты Бельского (вместо наместничества Мерецкого). Александр пожаловал ему тоже Туров и Гониондз (Гонязь).

 В 1506 году Александр тяжело заболел. Глинский как свидетель, подписал его завещание. С болезнью короля совпало нападение на великое княжество Литовское крымских татар, сильно его опустошавших. Александр послал против крымцев войско под начальством маршалка, и он одержал над ними блестящую победу при Клецке, чем доставил утешение умирающему королю. По смерти Александра начались споры о месте его погребения: согласно воле покойного польский канцлер Лаский хотел везти тело в Краков; литовские вельможи требовали погребения в Вильне, опасаясь, что Глинский воспользуется их отсутствием из Вильны и захватит этот город с помощью своих русских приверженцев. В это время прибыл в Вильну брат Александра Сигизмунд, и Глинский выехав к нему навстречу, произнес прекрасную речь, в которой оправдывался от возводимых на него подозрений и обещал верно служить новому королю. Сигизмунд ласково ответил князю и благодарил его за выражение преданности. Во время вступления Сигизмунда на великокняжеский престол Глинский, в качестве маршалка, подал ему меч.

 После такого начала можно было ожидать, что Глинский и при Сигизмунде будет занимать прежнее выдающееся положение; однако, на деле вышло иначе. Новый король отнял у него звания маршалка дворного и наместника Бельского, а также имение Гониондз, сохранив только уряд наместника Утенского. Чтобы получить обратно сан маршалка, Глинский обращался к посредничеству Менгли-Гирея, который по этому поводу писал в 1507 году к Сигизмунду. Видя, что Сигизмунд не оказывает князю Глинскому такого доверия, каким он пользовался при Александре, враги его почувствовали перевес на своей стороне. Злейший враг опального князя, Ян Заберезинский не стеснялся во всеуслышание называть его изменником, за что Глинский потребовал у короля суда, но не мог такового добиться. Достаточных улик против него не было, и Сигизмунд, не желая жертвовать Заберезинским, откладывал суд, под предлогом обилия важных дел. Глинский отправился в Венгрию к брату Сигизмунда, королю венгерскому Владиславу, с просьбой вступиться за него. Ходатайство Владислава не помогло, и Глинский пригрозил тогда Сигизмунду: «ты вынуждаешь меня решиться на такой поступок, который заставит когда-нибудь нас обоих раскаяться». Вслед за тем он уехал в свое имение Туров и стал ссылаться с великим князем Московским Василием Ивановичем.

 Если верить Стрыйковскому и Герберштейну, то начало сношений с Москвою положено Михаилом Глинским и его братьями, пославшими челобитье великому князю. Но в так называемом «Русском Временнике» сказано, что великий князь Василий Иванович, услыхав, что кн. Глинские отступили от польско-литовского короля и живут в своей вотчине, послал к ним своего сына боярского Митю Иванова Губу с грамотой, в которой призывал их к себе на службу и обещал принять под свое покровительство их вотчины.

 Очевидно, что Михаилу Глинскому и его братьям было чрезвычайно тяжело сделать решительный шаг. Они ждали, — как сказано во «Временнике», — примирительной присылки от короля «до сроку до сборного воскресенья». Лишь по прошествии этого срока, уверившись, что отношения с королем не могут быть восстановлены, они отпустили к великому князю сына боярского Митю Губу, а с ним послали своего сына боярского Ивана Приезжего с грамотами, чтобы великий князь пожаловал, взял их к себе на службу, а за «отчины их стоял». По мнению Соловьева «можно с достоверностью принять только одно, что сношения Глинского с великим князем были продолжительны, и, как видно из посольских речей Глинского, сначала дело шло только о помощи, которую великий князь обещал Глинским».

 Когда Глинский бесповоротно решил перейти на сторону московского великого князя (весной 1507 г.), он уведомил его, что настало самое благоприятное время идти войною против Литвы, так как войска не в сборе и ни от кого нельзя ожидать помощи. В ноябре 1507 года московские войска осадили Мстиславль и Кричев, но вследствие сильных морозов вскоре удалились. Начиная бунт, Глинский дал народу следующее объяснение: некий Федор Колонтай донес ему, что на сейме будет постановлено принуждать православных к переходу в латинскую веру, а непокорных карать смертью, и молил о спасении родного края; Колонтай, однако, на суде отрицал приписываемые ему слова. Получив от великого князя ответ, что к нему на подмогу придут московские воеводы, Глинский переправился с 700 конными воинами через Неман и подступил к Гродно, вблизи которого жил тогда Заберезинский. Дом и двор Заберезинского окружила конница, и два иностранца, находившиеся на службе князя Глинского, взялись выполнить предпринятую им месть; то были: немец Шлейниц, ворвавшийся в спальную Заберезинского, и турок, отрубивший ему голову саблей (2 февраля 1508 г.). После этой кровавой расправы Глинский разослал свою конницу искать и бить других враждебных ему литовских панов, а сам пошел по направлению к Ковну, чтобы освободить находившегося там под стражей Ших-Ахмата, но не достиг желаемого; умертвив еще некоторых своих врагов, он отправился в Белую Русь, где овладел Бобруйском, Мозырем, ставшим его местопребыванием (здесь он присягнул на верность Московскому великому князю), Кричевым, Гомелем, Мстиславлем и намеревался, при помощи присланного великим князем Московским князя Вас. Ив. Шемячича, захватить Слуцк. По свидетельству Стрыйковского, Глинский желал взять Слуцк для того, чтобы жениться на вдове Симеона Олельковича и тем получить право на Киев, которым прежде владели предки кн. Слуцких. Кн. Шемячич предпочел, однако, держаться ближе к северу, откуда должны были подойти московские полки. Две недели тщетно простояли князья Глинские и Шемячич под стенами Минска, поджидая московских воевод, и двинулись к Борисову. Оттуда Глинский написал московскому великому князю, умоляя его не медлить с присылкой воевод, так как иначе великие бедствия постигнут города и волости, уже захваченные у Литвы, и будет упущено благоприятное для войны время. Извещая о движении своих воевод из Новгорода, Москвы и Великих Лук, великий князь Василий Иванович приказывал князьям Глинскому и Шемячичу идти к Орше, чтобы соединиться там с московскими воеводами. По пути к Орше князья Глинский и Шемячич овладели Друцком. Осада Орши соединенными войсками была неудачна, а когда получилось известие, что король Сигизмунд идет к Орше, воеводы отступили от этого города и стали на другом берегу. Несмотря на настойчивые просьбы Глинского дать сражение Сигизмунду, московские воеводы решили уйти к юго-востоку.

 Не оставляя мысли о завоевании Киева, Глинский вошел в это время в сношения с крымским ханом Менгли-Гиреем, который поступил с ним вероломно, обещав свою помощь и ему и королю Сигизмунду, причем сообщил последнему о намерении Глинского завладеть Киевом. Обстоятельства складывались неблагоприятно для осуществления этого плана, а потому по выходе московских воевод из пределов Польско-литовского государства, он отправился в Москву и вступил на службу к великому кн. Василию Ивановичу. Великий князь щедро одарил его платьем, конями, доспехами, дал ему два города на приезд — Малый Ярославец и Боровск, да села под Москвою, и отпустил с ним ратных людей для оберегания его вотчинных городов в Литве.

 Сигизмунд не мог простить Глинскому его измену и бегство к Московскому великому князю и считал недопустимым, чтобы его обширные земельные владения отошли к Московскому государству, продолжая оставаться его личной собственностью. Во избежание войны с Москвой Сигизмунд поторопился заключить с Московским великим князем вечный мир и решился на важное пожертвование: уступил Москве в вечное владение все завоеванные Иоанном III области и города. Вотчины Глинского же Сигизмунд сохранил за Литвой; они были конфискованы частью весной, частью осенью 1508 г. и отданы: Ивану Сапеге (Лисово Бельского повета), Богушу Боговитиновичу (дворы в Троках и Пунях), Константину Острожскому (каменный дом в Вильне и Туров), Льву Тышкевичу (Можейково и Бикушки в Желудском повете) и Николаю Радзивиллу (Гонязь и Рай-город); и тем самым он создал себе непримиримого и сильного врага.

 Вот что говорит по этому поводу С. M. Соловьев: «Понятно, что этот даровитый, энергический, знающий, бывалый человек должен был употреблять все усилия к возвращению себе прежнего положения, прежних владений; понятно, что человеку, привыкшему к великокняжескому положению в Литве, привыкшему управлять государством при Александре, нельзя было привыкнуть к положению дел в Москве, где великий князь, касательно ограничения власти боярской, приводил к концу меры отцовские». Еще до заключения мира с Литвой Глинский убедил Василия Ивановича войти в союз с императором Максимилианом, чтобы общими силами сломить Литву: в случае удачи Максимилиан захватил бы у брата Сигизмундова Владислава Венгерское королевство, а Василий взял бы королевство Русское (т. е. бывшие земли Малорусского королевства, известного у поляков под именем Червонной Руси). Грамоту великого князя к Максимилиану отвез в 1508 году Глинский, который должен был также поздравить императора с восшествием на престол.

 Сознавая, что Глинский приложит все усилия, чтобы склонить великого кн. Василия Ивановича к войне с Литвой, Сигизмунд обратился к великому князю с посланием, в котором доказывал необходимость выдачи Глинского. Сигизмунд не поскупился на краски и изобразил его не только изменником, но убийцей великого кн. Литовского Александра, которого он будто бы свел в могилу своими чарами. Василий Иванович, как и следовало ожидать, отказался от выдачи.

 Дело о союзе с императором Максимилианом затянулось, и Василий Иванович начал военные действия против Литвы, не дождавшись заключения союзного договора. Весной 1511 года Глинский отправил уже упомянутого нами однажды немца Шлейница в Силезию, Богемию и Германию для найма ратных людей. Шлейницу удалось выполнить это поручение, и он отослал нанятых иноземцев в Москву через Ливонию. 19 декабря 1512 года московские войска выступили в поход к Смоленску; сам великий князь и его братья участвовали в походе. Во главе войска находились московские воеводы: кн. Даниил Щеня и кн. Репнин-Оболенский, зять великого князя крещеный татарский царевич Петр и Глинский.

 Шесть недель простояли они под Смоленском и возвратились в Москву после неудачной осады города. Вторичная неудачная осада, раздосадовала великого князя, он снова предпринял осаду Смоленска, которого настойчиво домогался, совершенно правильно считая его ключом к Днепровской области. На этот раз победа оказалась на стороне Василия Ивановича: 29 июля 1514 года Смоленск сдался, судя по иностранным известиям, главным образом благодаря содействию Глинского. Он вступил в сношения с некоторыми смольянами и вероятно сумел доказать им выгоду перехода под покровительство Москвы, так как жители решили не дожидаться обещанного смоленским воеводой Соллогубом прихода короля и добровольно сдались.

 При осаде Смоленска особенно отличился пушкарь Стефан, искусно направлявший снаряды в крепостную стену и побивший много людей. По всему вероятию этот Стефан был из числа иноземцев, призванных на московскую службу по совету Глинского. По свидетельству Герберштейна, Глинский приложил все старания к взятию Смоленска, потому что великий князь будто бы заранее обещал отдать ему во владение не только самый город, но и всю Смоленскую область, если он сможет овладеть крепостью каким бы то ни было способом. В Ливонии ходили несколько иные слухи. Глинский будто бы сказал великому князю: «Нынче я дарю тебе Смоленск, которого ты так долго желал: чем ты меня отдаришь?» Великий князь отвечал: «Я дарю тебе княжество в Литве». Во всяком случае верно одно: Глинский считал, что заслужил получить Смоленское княжество и был крайне возмущен необходимостью сделать новые завоевания в Литве для обеспечения себе независимого и почетного положения.

 Когда Василий Иванович выступил в поход для возвращения в Москву, он оставил ратных людей с воеводами для оберегания взятых у Литвы городов, на случай прихода Сигизмунда. Глинскому велено было отправиться к Орше; кн. Булгаковы-Патрикеевы (кн. Мих. Ив., по прозванию Голица, и брат его кн. Дм. Ив.) и конюший Ив. Андр. Челяднин двинулись к Борисову, Минску и Друцку. Обманутый в своих надеждах и ожиданиях относительно Смоленска, Глинский стал размышлять, что выгоднее: остаться при Московском дворе, где ему не удалось создать себе такого положения, каким он пользовался в Литве, или вернуться к Сигизмунду и снова сделаться могущественным вельможей и владетелем своих прежних обширных земель. Соблазн оказался велик, и он вступил в сношения с Сигизмундом, который приближался уже с войском к завоеванной московским великим князем местности. Придавая большое значение советам и опытности Глинского в военном деле, Сигизмунд с радостью принял его предложение возвратиться в Литву. Ответная королевская грамота, обещавшая ему прощение и многие милости, ободрила Глинского, и он задумал бегство в Оршу, где, по его предположению, должен был уже находиться король. Намерению его не суждено было, однако, осуществиться, потому что один из его ближних слуг оказался предателем: отправился к кн. Мих. Ив. Голице и сообщил, по какой дороге поедет Глинский.

 Ночью кн. Голица со своим отрядом подстерег и схватил его в то время, когда он ехал на целую версту впереди находившихся под его начальством московских ратных людей. На рассвете подоспел и воевода Челяднин, уведомленный Голицей о поимке Глинского. Они повезли беглеца в Дорогобуж к великому князю. Королевская грамота, найденная у Глинского, послужила против него явною уликою, и великий князь, как сказано у Герберштейна, начал укорять его за вероломство. «Я не признаю за собой вероломства», — ответил Глинский, — «ибо если бы ты был верен своим обещаниям относительно меня, то имел бы во мне самого верного слугу во всем. Но когда я увидел, что ты ни во что ставишь свои слова и сверх того играешь мною, то мне стало очень тяжело не получить того, в чем полагался на тебя. Смерть я всегда презирал, и охотно подвергнусь ей хоть бы для того только, чтобы не видеть более твоего лица, тирань!»

 По пути из Дорогобужа в Москву, Глинский был выведен в Вязьме, если верить показанию Герберштейна, перед многочисленной толпой, в присутствии которой воевода обратился к нему с упреками. В то время, как его заковывали в цепи, Глинский во всеуслышание, подробно рассказал, в виде самооправдания, о причине своего приезда в Московское государство и о том, что великий князь клятвенно обещал ему грамотою, и как он ничего из этих обещаний не исполнил. В Москве Глинский был заключен в тюрьму.

 В 1526 года великий князь Василий Иванович женился на племяннице M. Л. Глинского, княжне Елене Васильевне Глинской. Около этого времени (в 1524 г.) он получил боярство, а после женитьбы Василия Ивановича и свободу. За него поручились бояре: кн. Дм. Феод. Бельский, кн. Вас. Вас. Шуйский и кн. Бор. Ив. Горбатов, обязуясь, в случае его бегства, заплатить в казну пять тысяч рублей. За поручителей, в свою очередь, ручались многие бояре и дворяне, распределяя, сколько они должны уплатить, если поручители окажутся несостоятельными. В 1530 году Глинский был одним из главных воевод во время похода под Казань. В 1533 году на свадьбе кн. Андрея Ивановича (брата вел. кн. Василия Ивановича) сидел за окольничим столом. Осенью находился при великом князе Василии Ивановиче, когда тот занемог во время охоты в с. Колпи; затем, в числе других бояр, сопровождал его в Волоколамск, в Иосифов монастырь и, наконец, в Москву.

 Каким доверием Глинский пользовался у великого князя, видно из того, что и в Колпи и в Москве великий князь советовался о мерах для облегчения своей болезни не только с двумя иноземными врачами, но и с ним. Участвовал он, по возвращении великого князя в Москву, и в «думе» относительно написания духовной грамоты. Это назначение было сделано великим князем, потому что Глинский был родным дядей великой княгини Елены. За три дня до кончины приобщившись Св. Таин, Василий Иванович обратился к боярам с такими словами: «Постойте, братья, крепко, чтоб мой сын учинился на государстве государем, чтоб была в земле правда, и в вас розни никакой бы не было; приказываю вам Михайлу Львовича Глинского, человек он к нам приезжий; но вы не говорите, что он приезжий, держите его за здешнего уроженца, потому что он мне прямой слуга; будьте все сообща, дело земское и сына моего дело берегите и делайте заодно; а ты бы, князь Михайло Глинский, за сына моего Ивана, и за жену мою, и за сына моего князя Юрья кровь свою пролил и тело свое на раздробление дал». 3-го декабря почти весь день Глинский пробыл у постели умирающего; ему, боярину Мих. Юрьев. Захарьину и любимцу своему Ив. Юрьев. Шигоне-Поджогину великий князь делал последние распоряжения, касавшиеся как его семьи, так и государства.

 Первое время после смерти Василия Ивановича самыми влиятельными лицами были Глинский и Шигона-Поджогин. Вскоре, однако, первенствующее значение получил любимец великой княгини Елены, кн. Ив. Феод. Телепнев-Оболенский. Что именно руководило князем Глинским: только честолюбивые стремления или также и нравственные побуждения — мы не беремся решить, но Глинский доказывал Елене нежелательность близости ко двору и влияния на нее Телепнева-Оболенского, хотя Глинский был женат на его племяннице. Такого рода вмешательство дорого обошлось князю Глинскому. Он был обвинен в том, что захотел стать во главе государства со своим единомышленником, Мих. Семенов. Воронцовым. Народная молва пошла дальше и обвинила Глинского в отравлении вел. кн. Василия Ивановича. В августе 1534 года Глинский по повелению Елены был схвачен и помещен в ту самую палату, в которой сидел при Василии Ивановиче. Недолго на этот раз пришлось ему томиться в заключении: он умер 15-го сентября того же года. Похоронили его в церкви Св. Никиты за Неглинной; потом отвезли в Троицкий монастырь, где совершили более торжественное погребение».( http://dic.academic.ru/dic.nsf/enc_biography/).

 Как видим, по характеру, по конкретным действиям Елена Глинская и Михаил Глинский—родственные души с обостреённым чувством жажды власти, ради которой они шли на всякие авантюры. Но если в историографии оценка деяний Елены Глинской преобладает в основном положительная, то оценка деяний ее дяди долеко не однозначная. Споры в основном идут вокруг событий 1508 года, перехода Глинского на сторону Василия III. Его действия называют мятежом, восстанием, авантюрой. Историки конца XIX — начала XX веков Владимир Антонович, Матвей Любавский и Михаил Грушевский, хотя и указывали на ограниченный характер восстания Глинских, характеризовали его как борьбу «русского» и «литовского» начал в Великом княжестве Литовском, выраженную также и борьбой православных против насаждения католичества. Афанасий Ярушевич рассматривал события 1508 года как «великое брожение народной массы» и как «общерусское дело», что вызвало серьёзные возражения со стороны Любавского. В то же время, польские историки Людвик Финкель, Оскар Халецкий, Людвик Коланковский, а также русский историк Александр Пресняков отрицали этнический, а также религиозный характер движения, расценивая действия Михаила Глинского как авантюру, поддержанную лишь лично зависимыми от него людьми.

 В советской историографии преобладала концепция, выдвинутая историком Анатолием Кузнецовым и в основных позициях повторяющая подход Ярушевича. В рамках этой концепции мятеж Глинских рассматривается как «восстание народных масс», направленное на освобождение русского населения из-под власти католической Литвы. Видный советский историк Александр Зимин, хотя и придерживался этого подхода, внёс в него существенные коррективы. Зимин полагал, что, хотя население и сочувствовало идее восстания, «княжата не захотели использовать народное движение белорусов и украинцев за воссоединение с Россией», что и привело к неудаче восстания. Борис Флоря отмечал, что население не поддержало восстание, как и в целом объединительную политику Русского государства в XVI веке, потому что феодалы преследовали собственные интересы и заняли по существу «антинациональную позицию».

 После распада Советского Союза ситуация снова изменилась. Уже в 1992 году была издана работа Михаила Крома, в которой полностью отвергается концепция Ярушевича — Кузнецова. Так, Кром расценивает мятеж Глинского как безусловную авантюру, вызванную стремлением Львовичей вернуть себе утраченное положение. Он приходит к выводу, что большинство православных князей вполне устраивало положение в Великом княжестве Литовском и они не стремились к обособлению. Как замечает историк, в ранних источниках национальная или религиозная окраска событий 1508 года отсутствует. Такая окраска появляется в поздних сочинениях 60−90-х годов XVI века, когда в Великом княжестве Литовском резко обострились межэтнические и межконфессиональные разногласия и произошло переосмысление событий недавнего прошлого, которые приобрели форму противостояния православия и католицизма.

 Какая-либо этническая или религиозная подоплёка мятежа отвергается и американским литуанистом Стивеном Роуэллом, также указывающим на то, что сторонниками Глинского были лишь его родственники и клиенты, а сама акция была авантюрой в том смысле, что какого-либо плана мятежа не существовало, а конкретные действия имели различные цели. При этом Глинский выступал не против монарха, подданным которого продолжал считать себя и во время мятежа, а непосредственно против Заберезинского и его сторонников.

К подобным выводам приходит и белорусский историк Макар Шнип, автор ряда работ о мятеже Глинских, защитивший по этой теме кандидатскую диссертацию. По его мнению, в начале XVI века в Великом княжестве Литовском не существовало политических группировок, сформированных по этноконфессиональному признаку, а причинами выступления стали противостояние Михаила Глинского с Яном Заберезинским, основанное на расхождении по экономическим и политическим вопросам, а также нежелание великого князя Сигизмунда решить дело Глинского в суде и лишение князей Львовичей занимаемых ими должностей. Само выступление автор расценивает как стихийное, направленное на достижение личных целей Глинских и не имевшее конкретной общественно-политической идеи.

 Пожалуй, Шнип ближе других к истине. Причиной выступления Глинского против короля были не государственные и не народные интересы, а личная обида Глинского на Заберезинского, с которым они вначале дружили, но потом не поделили пару мешков овса для лошадей и начали друг другу показывать, кто из них главнее, у кого власти больше. Втянули в эту склоку и польского короля и великого московского князя, пролив немало крови, ради собственных амбиций.

 Об амбициозности и заносчивости Глинского свидетельствует и такой факт. В ВКЛ своего рода легендой еще при жизни стала дочь князя Ивана Мстиславского, жена Семёна Олельковича, продолжательница рода Ольгерда княгиня Анастасия Слуцкая. Мужество и отвага княгини поражала её современников. Это она спасла от татар Слуцк в 1502,1505, 1506 годах. Оставшись вдовой, она еле успевала отбиваться от женихов. Михаил Глинский тоже оказался среди её поклонников. Согласно польскому историку конца XVI века Мацею Стрыйковскому, между Анастасией и Михаилом даже был роман.

 Михаил знал Анастасию ещё маленькой девочкой, ибо в детстве жил вместе с отцом своим в Мстиславле, где старший Глинский служил воеводой у отца Анастасии. В 1508 году, будучи «проездом», князь прибыл к Анастасии с великими дарами и целым отрядом православных шляхтичей, которых пригласил быть своими сватами. Историки считают: хотя Анастасия еще не отцвела, была в самом соку, но, пожалуй, Глинского интересовал больше Слуцк, хорошо укрепленная крепость, в которой можно было укрыться от врагов, чем сама Анастасия. Княгиня, видимо, почувствовала это и решительно отказала Михаилу, мотивируя тем, что хочет остаться верной памяти князя Семёна.

 Для Глинского это была своего рода подщечиной. Оскорблённый он решил отомстить Анастасии, взявши Слуцк силой. Безуспешно. Воины его дважды подходили к городу, штурмовали замок, пытались поджечь укрепления. Но их встречали пушечным огнём. Летописи об этом рассказывают так: «В сие лето Глинский некто в Литве много зла починил... и Слуцка хоте взяти под Анастасиею княгинею Симеоновою, но не може, только волость ея якоже Татаре поплени и Копыль, и Туров доста и Мозыр».

 Окончательно судьбу города и спасение княгини от Глинского решила смелая вылазка её юного сына Юрия с отрядом слуцких воинов. Выбравшись через тайный ход, они неожиданно ударили в тыл войску Глинского, вынудив его снять осаду и отступить. Он грозился прийти еще и покорить гордую княгиню, но более пути мужественной Анастасии Слуцкой и мятежного Михаила Глинского не пересекались.

 …Личные интересы, любовь к Овчине–Телепневу, утехи, наслаждение и неограниченная власть—всё это составляло сущность Елены Глинской.

 Власть — это нечто сладкое, хмельное, что кружит голову. И всем ее хочеться. Но это и большое испытание для человека. Не каждый умеет ею пользоваться. Власть любит людей мыслящих, способных идти без оглядки, ради блага других. Равно как любит и корыстных, скрытных, и коварных. Простодушие и искренность, мягкость и власть редко идут вместе. Как и в случае с Глинскими. (См. https://ru.wikipedia.org/wiki.Мятеж ).

 …Сыну великого князя Василия III и Елены Глинской Иоанну IV, прозванному в народе «Грозным», было всего три года, когда скончался его отец. Он рос одиноким, обделеённый лаской матери, которая согревала ею, ради своей утехи больше любовника, чем сына. Семи лет он и вовсе осиротел, остался на попечении смертельно ненавидевших друг друга бояр. Наблюдая происходящее вокруг себя, юный князь приобретал постепенно вкус к неограниченной власти, к произволу, а с тринадцати лет и сам начал чинить суд и расправу. Его личная жизнь была особенно бурной, он менял жен как перчатки, что, в конце концов, привело к обрыву на Руси Ольгиной и Рогнединой ветви.

 Послушаем исследователя Андрея Сидорчика:

 «Историки расходятся во мнениях, сколько всего жён было у Ивана IV — исходя из разных критериев, можно говорить и о четырёх, и о пяти, и даже о восьми.

 Анастасия Захарьина-Юрьева

 Вряд ли юный Иван Васильевич, венчанный на царство в 1547 году в возрасте 17 лет, мог предположить, насколько бурными будут его отношения с женщинами. Напротив, юноша, рано потерявший отца и мать, стремился к теплу и семейному уюту.

 Сразу после венчания Ивана на царство был объявлен смотр невест, в котором могли принять участие «боярские дочери» со всех уголков страны.

Такой метод был не нов — его в своё время использовал отец Ивана Василий III, перенявший традицию у византийских императоров.Победительницей «конкурса» стала Анастасия Романовна Захарьина-Юрьева, племянница одного из опекунов малолетнего Ивана IV.

 Род Захарьиных-Юрьевых, впоследствии прозвавшихся Романовыми, в недалёком будущем создаст новую царскую династию. Впрочем, в 1547 году, когда 17-летняя (по другим данным — 15-летняя) Анастасия выходила замуж за молодого царя, вряд ли кто-то думал о скором пресечении династии Рюриковичей.

 Молодая царица, сама того не желая, вызвала раздражение влиятельных бояр. Род Захарьиных-Юрьевых в тот момент не относился к числу высшей русской знати, и выбор царя элита сочла плевком себе в лицо.Зато царь Иван был счастлив. Анастасия не лезла в политические дела, могла успокоить вспыльчивого царя, что благотворно сказывалось не только на супруге, но и на всём государстве.

 Впрочем, личную неприязнь царица испытывала к двум персонам из числа ближайшего окружения мужа — протопопу Сильвестру и окольничему Алексею Адашеву. Причины у Анастасии для этого были. В 1553 году во время тяжёлой болезни царя, когда речь зашла о наследнике, и Сильвестр, и Адашев готовы были присягнуть не сыну Ивана, а двоюродному брату царя, князю Владимиру Старицкому.

 Анастасия родила мужу шестерых детей, однако до взрослых лет дожили лишь два сына — Иван и Фёдор. Иван, многие годы считавшийся наследником престола, погиб при трагических обстоятельствах, большинству известных по картине «Иван Грозный убивает своего сына». Фёдор же стал последним царём из династии Рюриковичей.

 Царица Анастасия много времени проводила занимаясь вышиванием и имела собственную мастерскую. Искусствоведы, изучавшие работы, сделанные в мастерской царицы, считают их настоящими шедеврами. У первой супруги Ивана Грозного был несомненный талант XVдожника.

 Здоровье царицы подорвали роды и болезни. В 1559 году Анастасия заболела особенно тяжело. В августе 1560 года, после 13 лет брака, царица скончалась.

 Иван Грозный полагал, что любимая жена стала жертвой отравителей. Современные учёные, в 2000 году проводившие исследование останков Анастасии, полагают, что подозрения эти имеют под собой основания. Спектральный анализ сохранившейся тёмно-русой косы царицы показал аномально высокое содержание ртути — излюбленного оружия отравителей эпохи Ивана Грозного.

 Так или иначе, но смерть Анастасии самым серьёзным образом повлияла на царя, а вместе с ним и на страну. Сдерживать гнев Ивана Грозного стало некому. Кроме того, уверенный, что Анастасия стала жертвой убийц, царь начал проведение жёстких репрессий против тех, кого считал своими врагами.

 Мария Темрюковна

 После смерти Анастасии Иван Грозный, что называется, стал «катиться по наклонной». Современники и вовсе открыто говорили, что царь впал «во блуд». При этом ни одна из последующих жён и близко не могла сравниться с первой супругой, по которой Иван IV, очевидно, тосковал всю свою последующую жизнь.Бояре Ивана Грозного, избавившись от ненавистной им Анастасии, уже через восемь дней предложили царю найти себе новую жену. Разумеется, ссылались они при этом на государственные интересы.

 Новую невесту нашли на Кавказе — ей стала княжна Кучене, дочь кабардинского князя Темрюка. Приехавшая в Москву 15-летняя красотка с Кавказа очаровала царя, и 21 августа 1561 года в Успенском соборе Кремля состоялось венчание. Предварительно, как всегда делалось в подобных случаях, княжна была крещена в православие под именем Мария Темрюковна. В марте 1563 года царица Мария родила мужу сына, которого нарекли Василием, однако младенец умер в возрасте двух месяцев.

 Второй брак царя не оправдал его ожиданий. Мария Темрюковна не могла заменить ему Анастасию. Более того, современники полагают, что темпераментная горянка не успокаивала, а разжигала гнев царя по отношению к тем, кого он считал «врагами». Мария Темрюковна умерла 6 сентября 1569 года в Александровой слободе после возвращения из длительного путешествия в Вологду. Царь вновь заподозрил в этой смерти козни бояр, хотя оснований утверждать, что вторая жена Ивана Грозного разделила участь первой, нет.

 Марфа Собакина

 Как уже говорилось, православная церковь к вопросам брака относилась чрезвычайно щепетильно. Даже на второй брак разрешение было получить не так уж просто, третий разрешался в исключительных случаях, а о четвёртом речь не могла идти ни при каких обстоятельствах.

 После смерти второй жены Иван Грозный решил подойти к «последнему шансу» со всей серьёзностью. В 1571 году был объявлен новый смотр невест, подобный тому, на котором была выбрана первая супруга Ивана Грозного.

На сей раз в отборе приняло участие более 2000 девушек, каждую из которых представляли лично монарXV. Помимо собеседования, кандидаток подвергали и медосмотру.

 Решив воспользоваться случаем, царь устроил личную жизнь и своего сына — одна из кандидаток, Евдокия Сабурова, была отдана в жёны царевичу Ивану Ивановичу. Сам 41-летний царь остановил свой выбор на Марфе Собакиной, дочери небогатого коломенского дворянина.

 Именно с царицей Марфой Васильевной пытался уединиться в отдельном кабинете выдававший себя за царя управдом Бунша из гайдаевской комедии «Иван Васильевич меняет профессию». На самом деле же произошла не комедия, а трагедия. После обручения с царём в июне 1571 года Марфа Собакина тяжело заболела, причём её состояние только уXVдшалось. Царь, однако, отменять свадьбу не стал — она состоялась 28 октября 1571 года в Александровской слободе. Статус царицы Марфе не помог: она скончалась всего через 15 дней после свадьбы с Иваном Грозным. Царь, разумеется, вновь заподозрил козни врагов, и судьба тех, кто оказался под подозрением, была незавидной.

 Анна Колтовская

 Четвёртый брак церковь разрешить никак не могла. Но упрямый царь нашёл выход, объявив, что брак с Марфой считать браком нельзя, поскольку из-за болезни он не состоял с ней в интимной близости. Грозный надавил на церковных первоиерархов, которые подтвердили его право на новый брак.

 С невестой проблем не возникло — ей стала дочь дворянина Колтовского Анна, занявшая на смотре невест второе место вслед за Марфой Собакиной. Пышных торжеств на сей раз не было, но в мае 1572 года 41-летний русский царь вновь стал женатым человеком. Его супруге на тот момент было около 16 лет.

 После столь хитрых манёвров, на которые пошёл Иван Грозный, добиваясь этого брака, можно было ожидать, что он продлится как минимум не меньше, чем с Марией Темрюковной. Но на самом деле уже в сентябре 1572 года царица Анна была удалена в монастырь и вскоре пострижена в монахини с именем Дария. Чем юная царица разгневала супруга, неизвестно. Столь краткое время брака исключает самое страшное для царских жён обвинение — в бесплодии. Сам Иван Грозный к тому времени уже не считал нужным кому-либо что-то объяснять. Поэтому, как ни странно, многие исследователи полагают, что юная красавица за четыре месяца просто надоела взрослому мужчине. Царь, ранее добивавшийся признания брака законным, вскоре с лёгкостью объявил его незаконным, избавившись от жены.

 Четвёртая жена Ивана Грозного пережила не только его самого, но и всех его прочих жён, а также детей, Смутное время, и умерла в 1626 году, когда на престоле уже утвердился первый представитель новой династии Романовых. Многие годы Дария была игуменьей женского Тихвинского Введенского монастыря. Четвёртый брак царя стал последним, который формально был признан церковью. Далее царь православный «блудил», махнув рукой на какую-либо законность в этом вопросе.

 Мария Долгорукая

Мария Долгорукая — самый сомнительный персонаж в списке незаконных жён царя. История о ней не подтверждается убедительными доказательствами. Якобы в ноябре 1573 года Иван Грозный взял в жёны 14-летнюю Марию Долгорукую. Однако в брачную ночь монарх обнаружил, что она не девственница. Разгневанный царь приказал привязать Марию к повозке с лошадьми, которую направили в озеро, где несчастная и утонула.

Однако большинство историков считают, что эта история — миф, «раскрученный» разоблачителями Ивана Грозного.

 Анна Васильчикова

 В отличие от Долгорукой, Анна Васильчикова — персонаж реальный. С представительницей дворянского рода Васильчиковых Иван Грозный сблизился в 1574 году и через несколько месяцев женился на ней, не требуя благословения церкви. Из-за незаконного статуса новой царской свадьбы на ней не присутствовали многие влиятельные персоны, а был лишь «ближний круг царя».

 На самом деле у Анны Васильчиковой не было ни единого шанса сохранить благосклонность царя в течение долгого времени. Царь перестал воспринимать супружеские отношения всерьёз — имея возможность дать своим фавориткам высокий статус, он не отказывался от неё, но с той же легкостью лишал надоевших пассий всего.

 «Анна Вторая» продержалась около года, после чего разделила участь «Анны Первой» — её насильно постригли в монахини в Покровском монастыре Суздаля. В отличие от Колтовской, в опале Анна Васильчикова долго не прожила, скончавшись в 1577 году в том же монастыре, где приняла монашеский постриг.

 Василиса Мелентьева

 Как и в случае с Марией Долгорукой, само существование этой жены Ивана Грозного ставится историками под сомнение. Известный историк Сергей Соловьёв, не отрицая существования Василисы Мелентьевой, пишет, что мы «не имеем права двух наложниц царя, Анну Васильчикову и Василису Мелентьеву, называть царицами, ибо он не венчался с ними, и в современных памятниках они царицами не называются».

 Если принять существование Мелентьевой за истину, то следует сказать следующее. Её сближение с царём произошло после того, как царь охладел к Анне Васильчиковой. В отличие от других женщин Ивана Грозного, Василиса была вдовой, однако царя это нисколько не смущало. Василиса Мелентьева разделила участь своих предшественниц — после нескольких месяцев романа с царём она попала в опалу, была пострижена в монахини и умерла в монастыре.

 Мария Нагая

 В 1580 году 50-летний Иван Грозный сделал последнюю попытку упорядочить личную жизнь, женившись на 27-летней дочери окольничего Фёдора Фёдоровича Нагого-Федца Марии. Дядей невесты был приближённый царя Афанасий Нагой, исполнявший обязанности русского посла в Крыму. Брак, разумеется, не был освящён церковью, однако при этом свадьба состоялась вполне официально, хотя на ней присутствовали исключительно представители «ближнего круга» царя.

 Царица Мария попасть в опалу к мужу попросту не успела. Иван Грозный, по мнению исследователей и по свидетельству иностранных послов при русском дворе того времени, к своим 50 годам был уже дряхлым стариком, страдавшим от целого букета различных болезней. Несмотря на это, Мария в октябре 1582 года родила мужу сына, которого назвали Дмитрием. Судьба младшего сына Ивана Грозного сложилась не менее трагично, чем у его братьев — в возрасте 8 лет он погиб в Угличе. Гибель царевича Дмитрия стала одной из причин Смутного времени.

Не все знают, однако, что в Угличе царевич вместе с матерью оказался по воле своего брата Фёдора, в 1584 году взошедшего на престол после смерти отца.Любви к младшему брату и к мачехе царь Фёдор Иванович не испытывал. К тому же, с точки зрения церкви, Дмитрий был незаконнорожденным и не мог претендовать на престол. В княжение ему был отдан город Углич, где он формально считался полновластным хозяином.

 Марию, пережившую мужа, участь пострижения в монахини не миновала. Такое наказание ей было вынесено «за недосмотр» за погибшим сыном. Вдовствующая царица, ставшая инокиней Марфой, будет одним из главный действующих лиц Смутного времени, когда на сцене появится её «чудесно спасшийся сын» — Лжедмитрий I.

 Запутавшаяся в интригах женщина, лишившаяся единственного сына, умерла в 1611 году, на излёте Смутного времени. За пять лет того царевич Дмитрий был канонизирован православной церковью». http://www.aif.ru/society/history/1369759?utm_source=Surfingbird&utm_medium=click&

 Итак, Ольгина и Рогнедина ветвь на Руси прервалась. Но ее ответвления, как отмечалось выше, были в других странах. Об одном из таких ответвлений и пойдет речь ниже.

< Назад

Вернуться к оглавлению

Вперёд >

Вернуться к оглавлению книги

 

 

 

 

 

 

СЛАВЯНСТВО



Яндекс.Метрика

Славянство - форум славянских культур

Гл. редактор Лидия Сычева

Редактор Вячеслав Румянцев